Слепая Петля

Мы молча двинулись в указанном направлении. Комната консилиума встретила нас мёртвым фиолетовым светом. Шестиугольный белый пенал, залитый этим неоном, напоминал мне камеру. GaN-панели на стенах пульсировали графиками — тысячи, миллионы линий, которые складывались в карты наших хромосом. Они работали непрерывно, даже когда мы спали.

Мы расселись за прямоугольный стол. Привычные стулья были жёсткими, холодными, неудобными. Я сел на своё место, положил руки на стол и уставился в одну точку.

— Может, кто-нибудь просветит меня?

Я попытался разрядить обстановку, но голос прозвучал хрипло — долгое молчание дало о себе знать. Пришлось прокашляться, прочищая горло от тишины, что накопилась за часы ожидания.

— Как происходит утилизация трупов крыс? Мы же не возвращаем их в Белковую Петлю?

Кира посмотрела на меня. В её глазах не было удивления — только холодная, профессиональная сосредоточенность врача, который привык смотреть смерти в лицо.

— Нет, конечно. Можешь считать крысу биологическим оружием для Курганов. Пропускать этих тварей через резоматоры и возвращать в Петлю — самоубийство. Ты же помнишь рассказы менторов про пасюков?

— Помню только то, что они переносят какую-то опасную заразу…

Она неуловимо изменила позу — я заметил, как пальцы сжались в кулак.

— Эти твари — настоящий кошмар Курганов. Много людей от них пострадало. Я один раз видела труп крысы… — Её передёрнуло. — Слепая, без шерсти, вся в складках, цвет — как грязный асфальт. И липкая, тёмная, будто в смоле. Это у них такая защита, чтобы пыль не оседала. Их тысячи — живут в темноте, шум чуют вибриссами. А зубы — они режут всё: стены, кабели, бетон, пластик… Всё подряд.

Она не смогла совладать с собой — это было видно. Отвращение проступило на её лице так явно, что я невольно задержал взгляд. С Кирой такое случалось нечасто.

— Но это ерунда по сравнению с главным. Их печень и кости связывают тяжелые металлы в безвредные конгломераты. Тела этих тварей — ходячие токсичные отходы. А то, что ты вспомнил — да, есть такое. В Регламенте это называют подземным тифом, но это не тиф. Это оппортунист из коллекторов — довоенный человек, может, и перенёс бы. Мы — нет. У нас стерильная кровь, необученный иммунитет и ни одного работающего антибиотика против этой заразы. А коллекторы годами отбирали этих бактерий. Если патоген попадет в нас, то не встретит сопротивления. Через несколько суток — заражение крови, шок, и лёгкие отказывают один за другим. Мы называем это девяносто шесть часов. Столько у нас есть.

— Так почему нельзя бросить этот труп в Петлю? – спросил я.

— Потому что они жрут все, что видят: рыжий «железный» мох, личинок, пьют из кадмиевых хлябей. Мясо, кости, шкура — всё пропитано тяжёлыми металлами и метилртутью. Брось такой труп в питательный контур — и зараза пойдёт по Белковой Петле до пищевых сифонов. А у нас люди стерильные, нужных антибиотиков нет, своего иммунитета нет. Дальше ты сам знаешь. Не буду читать лекцию.

— И всё-таки ты не ответила. — Я придал голосу твёрдости. — Я не спрашивал, чем это грозит. Я спросил, что вы с ней сделаете.

На лице Киры мелькнуло что-то вроде улыбки — холодной, почти хищной. Она никогда не смягчала правду. Я уважал её за это и одновременно боялся.

— Есть протокол. Термическое Выжигание. Считай, объявлен биохимический карантин. — Она заговорила суше, по пунктам. — Офицеры Замыкания в БК-1 берут труп вольфрамовыми зажимами, руками не касаются, прячут в титановый пенал. Снаружи заливают окислительной пеной из ранца.

— Растворяет?

— Нет, на это ушли бы часы. Пена выжигает только оболочку — паразитов, кровь, споры, дегтярный секрет на шкуре. Через пару минут оседает сухой коркой, её тянет вытяжка. Это не уничтожение. Это упаковка — донести тварь до печи, ничего не обронив по дороге.

Она перегнулась через стол, и лампы сделали её лицо резче.

— Дальше труп идёт не к личинкам на пятый ярус, а в плазменную печь внешнего контура. Там не тепло — электрическая дуга, тысячи градусов. Плоть и кости распадаются до газа и стеклянного остатка. Ни клетки, ни белка. Ничего от того, чем эта тварь была.

— А металлы? — Я уже понял, к чему она ведёт. — Ртуть, кадмий. Они не сгорят.

— Не сгорят. При таком жаре они кипят и уходят паром. Печь гонит этот пар в вытяжку — и мы бы постепенно травили сами себя. Поэтому есть вторая ступень: газ прогоняют через холодные ловушки. Металл оседает на них коркой, корку соскабливают и прячут отдельно. В Петлю не идёт ничего. Мы не самоубийцы.

Она откинулась назад.

— Остаётся стерильный шлак. Его выбрасывают на Поверхность через шлюз. Туда, где ему и место.

— Как мусор, — сказал я.

— Именно так, — согласилась она.

В памяти мелькнула схема Курганов. Я вспомнил этот отсек — промежуточный технический полуярус «Ноль» между первым ярусом и Поверхностью. Место, где заканчивается жизнь и начинается мертвая зона.

Я огляделся. Врачи сидели неподвижно — кто-то с закрытыми глазами, кто-то машинально листал книгу, кто-то просто смотрел в одну точку, не видя никого вокруг.

— Это обнадёживает, — сказал я, чувствуя, как внутри нарастает тревога. — Я только одного не пойму: зачем тогда вас вернули на службу? И притом в полном составе?

Мой вопрос напряг Киру. Её плечи чуть поднялись, и она на мгновение отвела взгляд.

— Могут быть укушенные, — признала она. — И сразу отвечу на твой вопрос — да, такие случаи бывали. Но на это есть свой протокол. Мы знаем, что делать.

Она выдержала паузу, глядя мне прямо в глаза.

— Лучше не думай об этом, Бор. Просто жди, когда всё закончится. А ещё лучше — топай к себе в каюту. Третий ярус не оцеплен. Ты можешь спокойно вернуться назад. Тут и без тебя разберутся.

Скорее всего, она права. Моё любопытство, ещё недавно такое острое, почти болезненное, схлынуло, оставив после себя лишь пустоту. Наверное, где-то в глубине души я надеялся увидеть нечто необычное — то, что вырвет меня из привычного круга, заставит сердце биться чаще. Но вместо чуда я получил очередное подтверждение того, что Регламент — это не просто свод правил, а сама ткань реальности, в которую вплетены все наши страхи и надежды.

Монотонность ежедневного несения службы пробуждает в человеке странную жажду — жажду нового, острого, того, что хотя бы на мгновение заставит почувствовать себя живым. Мы, обитатели Курганов, похожи на слепцов, которые бродят в темноте, натыкаясь на одни и те же стены. И когда в этой тьме вдруг возникает отсвет неизведанного, мы тянемся к нему, забывая об осторожности.

Сидя здесь, в стерильной белизне комнаты консилиума, я испытывал противоречивые чувства. С одной стороны — лёгкое разочарование, почти обида: я пришёл за тайной, а получил протокол. С другой — странное, почти животное успокоение. Регламент работает всегда. Это знание, как крепкая стена, отгораживает нас от хаоса, который ждёт снаружи.

Кира вырвала меня из размышлений — её голос прозвучал неожиданно резко, нарушив мою внутреннее спокойствие.

— Странно, — произнесла она с едва заметной издевкой в голосе, — что ты не задаёшь главного вопроса. Как так вышло?

В её словах звучал вызов, или приглашение к игре, в которой я не хотел участвовать.

— Это уже ни для кого не секрет, — ответил я с напускным безразличием, — Оракул даёт сбои. Но, как видишь, даже к такому Регламент вполне готов.

Кира усмехнулась. Коротко, беззлобно, но в этой усмешке было что-то, отчего мне стало неуютно.

— Может, и так. — Она чуть наклонила голову. — Только я вижу эту ситуацию немного иначе.

Я окинул взглядом комнату. Врачи сидели неподвижно — казалось, они не слышали нас. Или делали вид, что не слышат. Мне вдруг стало страшно: а что, если Кира сейчас скажет то, о чём все мы потом пожалеем? То, что будет преследовать нас, как эта сирена, как этот фиолетовый свет, как эта безмолвная комната?

Иногда я думал, что Кира не просто врач. Она — запасная совесть Курганов. Совесть, которая напоминает нам, что мы ещё люди, даже когда Регламент пытается убедить нас в обратном. И возможно, именно поэтому ей позволяют говорить то, что другим запрещено. Может быть, это тоже часть протокола?

— Не понимаю, о чём ты.

— Я сама не знаю, как это выразить словами, — ответила Кира с тенью сомнения в голосе. — Но я вижу что-то вроде системы. Сбои Оракула. Миссия на Поверхность. Они связаны. Одно плавно вытекает из другого… Или, может, всё наоборот?

Она замолчала на мгновение, глядя на меня с таким пристальным вниманием, что я невольно отвёл взгляд.

— Что, если первопричина — это миссия? — спросила она.

Заговоры…. В Курганах, где всё подчинено протоколам, где даже дыхание регулируется Регламентом, подобные теории казались абсурдными. И всё же…

— Теории заговора сейчас не уместны, — отрезал я, чувствуя, как внутри нарастает раздражение.

— А это и не теория заговора. — Кира мотнула головой. — Скорее, деградация Оракула была неизбежна. Но является ли это поводом искать истину в легендах Курганов? Не знаю…

Она собиралась с мыслями.

— Может, за этой миссией скрывается что-то ещё. Возможно, мы знаем далеко не всё.

Я почувствовал, как по коже пробежали мурашки. Страх перед Службой Внешнего и Внутреннего Замыкания был сильнее любого любопытства. Я знал, что лучше бы промолчать. Что лучше бы встать и уйти. Но я не мог.

— Если ты считаешь, что Хранители ведут свою игру, может, ты и права. Они тоже служат Регламенту, и кто знает, что он предписывает им делать. Но я уверен в одном: выживание стоит на вершине Регламента. Не мы, не Хранители — никто не может пойти против этой цели. Это и есть суть Курганов, если хочешь.

— Может быть, — сказала Кира тихо. — А может быть, суть Курганов в том, чтобы мы, наконец, перестали бояться задавать вопросы.

Она отвернулась и уставилась в одну точку на стене, давая понять, что разговор окончен.

Тем временем прошёл уже не один час. Молчание в комнате консилиума стало привычным, почти родным — я перестал замечать его, как перестают замечать гул вентиляции или мерцание ламп. Видимо, всё и правда оказалось не так страшно, как могло показаться изначально. Я выдохнул. Протяжно, глубоко, впервые за последние часы позволяя себе расслабиться. Всё-таки когда неистовое любопытство умирает, на его месте остаётся странное, почти физическое облегчение. То самое чувство, когда понимаешь: Регламент в очередной раз отработал именно так, как ты и ожидал. Без сбоев. Без сюрпризов. Без жертв. Я почти поверил в это.

Дверь распахнулась, и в комнату вошла Кюри. На ее лице застыла тревога, которую она даже не пыталась скрыть.

— Друзья-сервы, есть пострадавший. В течение пяти минут ожидаем транспортировку. Всем приготовиться к протоколу Балансового Вывода. Серв Резерфорд, вы исполнитель.

Она перевела взгляд на меня, и я почувствовал, как этот взгляд — короткий, оценивающий — прошелся по мне, как скальпель.

— Я уже поняла, что вы останетесь здесь. — Её голос чуть смягчился, но в нём всё ещё звучала сталь. — Но тут уже начинает работать Регламент. Всю работу делают врачи. Стойте в стороне и не мешайте, прошу вас.

Я молча кивнул. Как бы это ни звучало цинично, но моё любопытство было вознаграждено. Я пришёл сюда за чем-то необычным — и получил это. Грустно осознавать, но, видимо, так устроены люди. Мы жаждем увидеть что-то, что вырвет нас из привычного круга. Мы тянемся к страшному, как мотыльки к огню. Не знаю, что по этому поводу говорит официальная наука, но, наверное, это наша природа. Тёмная, неистребимая.

— Считай, что население Курганов уменьшилось на одного человека, — произнесла Марта с привычной для неё деловой интонацией. — Такой «пострадавший» теперь для нас внешняя угроза. И этот протокол, по сути, есть эвтаназия.

Я почувствовал, как пересохло в горле. Страх — мой привычный спутник, он всегда рядом, всегда в тени, всегда готов напомнить о себе. Но в этот раз всё было куда серьёзнее. В голове промелькнула мысль: должны найтись добровольцы. Кто-то должен рискнуть. Кто-то должен пойти на Поверхность. Кто-то должен найти «архив» Ньютона, иначе таких «пострадавших» будет больше.

— Вижу по твоему лицу, что вера в Регламент даёт сбои, — Марта иронично улыбнулась. — Особенно после слов Киры. Не бери в голову. Мы это проходили и не раз. Мы научились за годы жизни в этом подвале справляться с любыми трудностями. Даже с такими. Этого несчастного ждёт инсинератор вместе с крысами.

Врачи начали медленно подниматься. Я машинально встал и последовал за ними.

***

В хирургическом процедурном блоке уже кипела работа — напряжённая, сосредоточенная, почти бесшумная. Я не видел, что именно там происходило, только слышал приглушённые голоса, короткие команды, звон металла о металл.

Весь персонал облачился в медицинские костюмы СК-3 «Изолят». Передо мной стояла Марта. Я старался держаться в стороне, но она всё время была рядом — хотя я её об этом не просил. Я впервые видел её в этом костюме.

Он был белоснежным, абсолютно гладким, будто отлитым из одного куска. На его глянцевой поверхности не могли осесть бактерии, споры грибков или капли заражённой крови — они просто скатывались, стекали, исчезали. Вместо жёстких металлических лат скафандр был сделан из многослойного гибкого полимера на основе высокопрочного белого тефлона. Сквозь прозрачный ситалл шлема я видел лицо Марты, её глаза, её сосредоточенное выражение.

И перчатки. Самая важная деталь. Тончайший неопрен с напылением жидкого полимера. Они сохраняли идеальную чувствительность пальцев, позволяя врачам делать то, что требовало ювелирной точности. Но при этом их невозможно было проколоть или порвать медицинской иглой.

— Это ведь не опасно для меня? — спросил я, с трудом выдавливая слова.

— Нет, — ответила Марта, не оборачиваясь. — Тебе не обязательно надевать эти доспехи. В процедурный блок тебя всё равно никто не пустит. Работа с пострадавшим будет вестись там.

— Интересно, кто же это…

— Сейчас узнаем. Главное, что это не мы.

Я стоял у стены, наблюдая, как врачи готовятся к тому, что должно было произойти. Белые фигуры двигались с точностью часового механизма. Свет сапфировых ламп падал на их шлемы, отражался бликами, делал их похожими на фантомы. Я закрыл глаза и постарался не думать о том, что будет, когда привезут пострадавшего.

Дверь центрального зала открылась с шипением — воздух на секунду изменил давление, и я почувствовал это кожей. Вошли двое. Офицеры замыкания. Я не видел их лиц — только оранжевые визоры скафандров БК-1 и крошечные зелёные искры тритиевых меток, тлеющие над виском каждого шлема. Их движения были безупречно синхронными — такими бывают только у тех, кто привык ходить по лезвию. Между ними — прозрачный кокон-носилки.

Я видел, что там кто-то есть. Но не мог рассмотреть кто. Я сделал шаг вперёд. Осторожно, почти инстинктивно — словно тело двигалось быстрее разума. Я знал, что мне ничего не угрожает, кокон герметичен, он выдерживает давление, радиацию, всё, что может убить. Но любопытство толкало меня ближе.

Внутри лежал мальчик. Лет десяти, не больше. Серый комбинезон был разорван у плеча, и из раны сочилась жидкая, лаково-тёмная кровь, отравленная кадмием. Я поймал себя на мысли, которая пришла слишком быстро, чтобы я мог её остановить: это не так плохо, как могло бы быть. Гораздо хуже потерять опытного спеца — человека, за плечами которого годы, десятилетия службы, знание систем, навыки, которые нельзя заменить. Ребёнок… ребёнок — это просто заготовка. Потенциал. Возможность, а не действительность. Мысль была ужасной. Противной. Но она была рациональной, и это делало её ещё страшнее.

Я посмотрел на Марту. Она стояла рядом, не двигаясь. Её глаза — обычно спокойные, холодные, врачебные — были расширены. В них плескался ужас. Не страх. Не тревога. Глубинный, слепой ужас — тот, что не подчиняется Регламенту, не лечится супрессантами, не прячется за медицинскими протоколами. Тот, который делает человека слабым, беззащитным, настоящим.

Я не мог понять, что с ней происходит. Пока не посмотрел на кокон. И тогда на меня обрушилось осознание. Сильно, тупо, как обухом по затылку. Знакомые черты — бритую голову, широкие плечи, любопытный взгляд, которым он смотрел на меня, когда я рассказывал ему про поверхность и камнедухов. Мой рассказ, мои слова, мой мир — всё, что я вложил в него, — сейчас лежало там, в этом прозрачном гробу.

Галилео. Парнишка из служебной ниши. Тот самый, который мыл сифоны и задавал вопросы, на которые у меня не было ответов. Тот самый, который слушал меня с открытым ртом и верил в сказки… Мой биологический сын.

Я ждал, что меня накроет. Что придут чувства — отеческие, тёплые, защитные. Что я почувствую боль, ярость, желание уничтожить виновных. Но ничего не пришло. Я стоял и смотрел на мальчика, который был моей кровью, и чувствовал только безразличие. Забвение там, где должна была быть буря. Может, где-то в глубине души мне было жаль его. Но это чувство было таким призрачным, таким далёким, что я не мог понять — оно действительно существует или это просто игра воображения, попытка убедить себя, что я не монстр.

Я вдруг понял, что меня тревожит не Галилео. Марта. Я смотрел на неё и вспоминал всё, что было между нами. Одиннадцать лет. Каждую неделю. Каждый раз, когда я приходил в её каюту, снимал униформу и проводил с ней час, который позволял мне не сойти с ума. Она была единственной женщиной, которая сказала мне «да». И она была той, кто теперь смотрел на своего умирающего сына.

Я знал, что она чувствует. Это был её личный апокалипсис. Её материнский инстинкт, который она так долго подавляла, который она прятала за хладнокровием врача, взорвался. И теперь она смотрела на то, что отняли у неё. Не крыса, не Регламент и не случайность. Оракул. Оракул, которому мы доверяли все. Который должен был защищать. Который должен был видеть. Который должен был предотвращать.

Я попытался что-то сказать. Открыл рот и не услышал своего голоса. Звуки умерли где-то в груди, превратившись в комок, который невозможно было проглотить. Я хотел сказать ей: «Всё будет хорошо». Хотел сказать: «Мы справимся». Хотел сказать: «Ты сильная». Но я не мог. Потому что знал: это будет ложью, и она это почувствует.

— Мне пора, служба зовёт, — коротко бросила Марта и направилась в сторону процедурного блока.

Я остался стоять, глядя, как она исчезает. Врачи, которых выдернули с отдыха, потянулись следом. Последнее, что я увидел, — как несколько белых фигур окружили кокон. После этого дверь с глухим металлическим грохотом закрылась, отрезая меня от операционной.

Двое офицеров остались стоять по обе стороны входа — неподвижные, как статуи, в своих скафандрах. Они не смотрели на меня. Казалось, они смотрели в пустоту. Эта пустота была красноречивее любых слов.

В зале осталась только рабочая смена. Кюри стояла в нескольких шагах от меня, наклонившись над личным терминалом. Я подошёл к ней. Всё здесь и так было ясно — ответ лежал на поверхности, как трупная вода в кадмиевой хляби. Но я всё же решился.

— Он ведь не жилец?

Кюри оторвала взгляд от терминала, подняла на меня глаза. Она смотрела на меня так, будто я был не человеком, а очередной проблемой, которую нужно решить.

— Да, — ответила она безразлично и снова уткнулась в экран. — Эвтаназия пройдёт быстро и безболезненно. У нас нет ресурсов для долгой борьбы с неизвестными мутациями. Риск эпидемии слишком велик. У стерильных жителей Курганов нет иммунитета. Если вирус мутирует внутри укушенного и передастся воздушно-капельным путём — рано или поздно нам всем конец.

Она снова подняла на меня взгляд. На этот раз в нём мелькнуло что-то — может быть, тень терпения, может быть, снисходительность.

— Труп доставят в инсинератор так же, как и доставили сюда. Всё просто.

— Он быстро умрёт?

Кюри фыркнула. Слово «умрёт» было чуждым для её слуха, грубым, непрофессиональным. Врачи привыкли оперировать другими словами: «летальный исход», «терминальная стадия», «прекращение жизнедеятельности».

— Быстро. В кокон через порт введут смертельный седативный премикс — смесь нейротоксинов, которая останавливает сердце за секунды. Он заснёт без боли. И больше не проснётся.

Она помедлила, словно проверяя, понял ли я.

— Регламент есть Регламент.

Я хотел сказать что-то ещё, но слова растворились, не родившись. Я стоял и смотрел, как она снова уткнулась в терминал.

Прошло не более десяти минут. Дверь процедурного блока снова открылась, и офицеры замыкания молча зашли внутрь. Через минуту они вышли обратно. В их руках был тот же кокон. Но внутри уже не было жизни. Мальчик лежал всё так же неподвижно, но теперь его лицо было безмятежным — странная, почти издевательская умиротворённость, которую приносит только смерть. Офицеры замыкания направились к лифту.

Впереди — инсинератор. Этот парень не вернётся в Белковую Петлю. Его плоть не станет частью вечного круга переработки. Его прах развеется над бескрайними просторами Поверхности. Не самый плохой конец, как по мне. Всяко лучше, чем стать удобрением для аэропонных лотков Службы Аква-Рециклинга.

Вслед за офицерами из процедурного блока вышли врачи. Они двигались с усталой, тяжёлой грацией людей, которые делали то, что должны были сделать, и теперь хотели только одного — забыться, отключиться, не думать. Кюри вскинула руку, призывая всех остановиться. Свет ламп упал на её лицо, сделав его ещё более бледным, почти прозрачным.

— Спасибо, друзья-сервы. Вы можете пройти в зону релаксации либо отправиться в свои каюты. Вы блестяще справились.

На мгновение мне показалось, что она хочет сказать что-то ещё — что-то человеческое, что-то настоящее. Но она лишь сжала губы.

— Очень жаль, что мы были вынуждены задействовать такой протокол, — произнесла она. — Но это часть Регламента. А он превыше всего.

Врачи разошлись — кто в зону релаксации, кто в свои каюты, кто просто исчез в коридорах. Среди них была Марта. Я видел её силуэт, мелькнувший в дверном проёме, но не стал её искать. Не сейчас. Слова, которые я мог бы сказать, казались пустыми, ненужными, обречёнными повиснуть в воздухе, так и не найдя адресата.

Я двинулся в сторону лифта. На сегодня с меня достаточно впечатлений. Хватило и сирены, и крыс, и смерти, которая прошла мимо меня, но зацепила кого-то рядом. Пришло время закрыться от всего этого.

***

Лифт бесшумно скользнул вниз, и я оказался перед дверью своей каюты. Она встретила меня привычной стерильностью — компактная, минимальная, такая же, как у всех. Здесь не было ни одной мягкой или пористой поверхности, способной задержать частицы пыли или изотопов. Это был монолитный кокон, отлитый из белого антисептического прочного винила. Каждый сантиметр, каждый стык, каждый элемент интерьера был жёстко встроен в систему рециклинга Курганов. Ничего лишнего. Ничего случайного.

Я провёл рукой по гладкой стене, чувствуя под пальцами холод АБС-винила. Мебель, если это можно назвать мебелью, была частью несущего каркаса — её невозможно было передвинуть или сломать. Кровать — просто литая полка-ниша, выступающая из стены. Вместо матраса — двухсантиметровый слой вспененного изолона, покрытый жёстким лавсановым полотном. Он не задерживал пыль, не впитывал запахи, не напоминал о том, что такое уют.

Я сел на край полки-койки и уставился на пустой стол. Столешница сияла холодной, гладкой поверхностью — она была безликой, как всё здесь, как само время в этом бетонном коконе. Ни царапины, ни пятна, ни следа жизни. Только чистота, от которой хотелось зажмуриться. Рядом с койкой стоял стул. Всё на своих местах. Всё, как всегда.

Я сделал глубокий вдох. Воздух был прохладным, сухим, пах озоном. Шестнадцать градусов — всегда одна температура, без колебаний, без сюрпризов. Компрессоры под полом бесшумно засасывали углекислый газ, уводя его в трубы Агро-Кольца. Даже дыхание здесь было частью системы.

Оставалось только переодеться, помыться и просто лечь, отключив голову. Я начал стягивать рабочий комбинезон. Он был видавшим виды. И всё же он стал частью меня. Наверное, из сотен одинаковых униформ Курганов я бы даже на ощупь опознал свой. Я знал каждую складку, каждый шов, каждый миллиметр этой ткани, которая привыкла к моему телу, как тело привыкло к ней.