Слепая Петля

— Это Белковая Петля, молодые сервы, — вещала на всю аудиторию Монтессори. — Циклопическая система, инженерно-биологическая, выстроенная ещё Отцами-Основателями. Её называют замкнутой, но по-настоящему замкнутого не бывает. Петлю крутит не сама Петля — её вращает реактор: без тепла и тока весь этот вечный оборот встал бы за сутки, потому что даже разбор отходов требует энергии. Внутри труб, течёт отработанная вода — из душевых шлюзов, из каютных сифонов, из всех мест, где мы оставляли следы своего присутствия. Даже наши с вами отходы уходят туда – в компрессионных унитазах при сливе индукционный насос высасывает содержимое сжатым техническим азотом и под давлением отправляет по магистралям на самый нижний ярус. Но прежде, чем эта вода напоит аэропонные туманы пшеницы или запустит биореакторы хлореллы, всё, что она несла, проходит через стену. Не стальную — химическую. Бактерии в тёплых метан-тэнках разбирают органику до простейших оснований: до угольной кислоты, до аммиачной соли, до фосфата. И только потом, на самом дне цикла, хлорелла и корни собирают из этих кирпичей белок заново — атом за атомом, с чистого листа.

Дети замерли, впитывая каждое слово. В аудитории повисла абсолютная тишина — ни шороха, ни вздоха, только голос Монтессори.

— И запомните главное. Она не переливает плоть в плоть. Она разбирает живое до мертвого — и лишь из мертвого строит новое живое. Человек не ест человека: между нами всегда стоит стена из простейших молекул. Каждый оборот теряет крохи: щепоть фосфора, глоток азота, пыль металла. Нам оставили запас, из которого мы черпаем эту недостачу…

Монтессори оборвала лекцию на полуслове, заметив меня. Ученики мгновенно встали — привычный ритуал, отточенный до автоматизма.

— Серв Бор. Рада вас видеть. Галилео, Франклин, Эллен — для вас занятие окончено. Следуйте за сервом Бором.

Трое учеников торопливо подошли ко мне: двое мальчиков и девочка. Я не различал их лиц — только серые комбинезоны и одинаково настороженные взгляды.

— Благодарю, серв Монтессори. Прошу прощения за беспокойство. — Я перевёл взгляд на стажёров. — Друзья-сервы, идёмте со мной.

Мы направились на пятый ярус, в операторский зал. Теперь оставалось распределить стажёров по линейным инженерам. Никому эта обязанность не нравилась — отвлекаться на молодняк, тратить время, объяснять одно и то же по десять раз. Но Регламент требовал. И только так в Курганах вырастали настоящие специалисты. Других тут просто не бывало.

Дети заметно волновались — первый служебный день, не шутка. Мы вошли в операторский зал. Инженеры, согнувшиеся над терминалами, подняли головы, и на нас уставились десятки усталых глаз.

— Нобель, Берцелиус, Бойль. Принимайте пополнение.

Они нехотя оторвались от своих мест и подошли ко мне. По лицам читалось: без особого восторга. Я понимал их — учить новичков никто не любит.

— Нобель, за тобой Галилео. Берцелиус — Франклин. Бойль, ты будешь отвечать за… — Имя девочки вылетело из головы.

— Эллен, — тонким, взволнованным голосом подсказала девочка.

— Да, Эллен. Спасибо, — кивнул я. — Начнём с уборки. По графику она только через три дня, но работы уже накопилось — есть чем заняться.

Формальности на сегодня были окончены. Этими юнцами займутся, и скоро мы перестанем замечать их — они станут частью команды, и будет казаться, что так было всегда.

Я начинал чувствовать голод. Рабочий день подходил к концу, а я так и не притронулся к пайку — такое иногда бывает, когда работа заслоняет собой даже голод. Я прошёл мимо своего рабочего места и направился в служебную распределительную нишу. Там уже никого не осталось. Дежурные инженеры-техники разошлись — каждый принял свою норму суточного пайка и растворился в служебных коридорах.

Сегодня нам повезло. Я опустился на жёсткий пластиковый стул, развернул серебристый термопакет, и из его недр потянуло паром. Горячая картофельная пюре-паста — из обогащённого кальцием сухого крахмального концентрата. Рядом лежали листья селекционного шпината: темно-зелёные, упругие, пахнущие землёй. И брикет, розовый, спрессованный, обезвоженный до состояния камня — сублимированный свиной фарш, который, попадая в горячую воду, набухал, превращался в нечто почти живое, почти настоящее.

Я смотрел на это скудное изобилие, и в груди шевелилось странное чувство. Благодарность? Или обречённость? Мы радовались сублимату, как пиршеству. Мы называли «повезло» — то, что когда-то назвали бы «рационом заключённого». Что бы сказали довоенные люди, глядя на мой ужин? Ужаснулись бы? Или позавидовали бы тому, что я вообще жив? Шутка ли? Четыреста лет. Четыре века. Сорок десятков лет, которые уложились в одну-единственную секунду — ту самую, когда небо раскололось, земля вздрогнула, и мир, каким его знали, перестал существовать.

Мы пережили ядерную войну. Выжили. Спрятались в бетонные утробы Монолитных Курганов, и забыли, что такое солнце. А наверху, там, где когда-то шумели города и пахло хлебом, теперь только тайга. Бескрайняя и холодная. Белая до синевы, до боли в глазах — такой белой, что она кажется не снегом, а пеплом.

И в этой тайге — твари, озверевшие и голодные: бурые медведи, шлаковые вепри, болотные кабарги, волкособы. Каждая из них — машина смерти, настроенная на один-единственный такт: учуять, догнать, разорвать. Один удар лапой, один щелчок челюстей — и ты уже не человек, ты статистика, ты строка в отчёте потерь.

Четыреста лет назад мы были богами. Строили небоскрёбы, запускали ракеты, лечили болезни, смеялись, любили, покупали хлеб в упаковках, не думая о том, сколько в нём зерна и откуда оно взялось. Мы были сытыми и глупыми. И бессмертными — по крайней мере, так нам казалось.

Как-то раз мне довелось спуститься на ярус Службы Аква-Рециклинга. Туда, где выращивают карликовых свиней. Я шёл по магистральному штреку — длинному, сырому, освещённому лишь тусклыми сапфировыми GaN-лампами, встроенными в бетонный потолок. Вдоль стен, уходя в полумрак, тянулись тефлоновые артерии. Толстые и пульсирующие — они напоминали мне вены гигантского животного, спящего в недрах земли.

Я помню тот момент, когда моя рука коснулась холодной стали перегородки. За двойными затворами — внизу, на самых нижних горизонтах, — было тихо. Почти тихо. Но если прислушаться, за гудением компрессоров можно было различить монотонное, утробное хрюканье. Карликовые свиньи. Они жили там, в темноте, перерабатывая пасту из муки личинок Черной Львинки в драгоценные брикеты. В мясо. В ту самую розовую плоть, которая ждала меня сейчас в термопакете. Свиней кормили не нами — нас Петля до них не пропускала. Это знает каждый житель Курганов. Их кормили личинками, а личинок — растительной массой, выросшей из той самой обезличенной минеральной взвеси. Кровь возвращалась в кровь. Но сначала переставала быть кровью.

Там же, в соседних отсеках, плескалась тилапия —неприхотливая рыба, не знавшая ни рек, ни морей. Ее кормили сушеным концентратом из тех же личинок и хлореллы. А готовый продукт превращали в такие же брикеты, прошедшие сублимацию и стерилизацию — плоть, лишенная памяти о том, чем она была.

Я поднес ложку ко рту. Пюре было горячим, густым, почти сладким. Шпинат — хрустящим, свежим, хотя эта свежесть была искусственной, рассчитанной, выращенной под лампами, в туманах аэропоники. Брикет, размоченный в кипятке, распался на волокна и пах дымом, жиром, жизнью — той, которая никогда не видела солнца.

Я жевал и думал о том, как странно устроены Курганы. Всё здесь — даже еда на моем столе — было частью одного большого, почти замкнутого механизма. Он держался на честном разрыве посередине. Мы пьем воду, которой мылись, — но не раньше, чем она забудет, что была нашей. Мы едим белок, собранный из атомов наших же отходов, — но никогда не саму плоть. Мы дышим воздухом, пропущенным через водоросли, очищенным от нашего же дыхания. Между каждым «до» и «после» стоит стена. Невидимая, но абсолютная. И вся наша жизнь держится на том, чтобы эта стена ни на миг не дала трещины.

Мы — часть Петли. И Петля — часть нас. Но между нами — всегда пропасть простейших молекул. Только она отделяет нас от той порчи, что дремлет по ту сторону разбора, ждет своего часа и помнит всё, что мы пытаемся забыть.

Я доел до последнего грамма. Собрал обёртки, бросил их в утилизатор, и на мгновение задержал руку над его чёрной пастью. Интересно, куда уйдёт этот пластик? В биореактор? В переплавку? Или он тоже станет чьим-то ужином? Вопрос остался без ответа.

В нишу зашёл мальчик. С ведром, шваброй и пачкой тряпок, перевязанных бечёвкой. Бритая голова, глубоко посаженные глаза, широкие плечи. Один из наших стажеров.

— Позвольте войти, серв Бор, — промолвил мальчик.

— Заходи, я не буду тебе мешать.

Паренёк вошёл, поставил ведро, окунул тряпку в мыльную воду и методично, с какой-то угрюмой обречённостью, начал протирать пищевой сифон. Тот самый, откуда инженерам поступал их скудный паёк.

— Как тебя зовут?

— Галилео, — сухо бросил он.

Я заметил обиду в его глазах. Понятно. Служба Программной Педагогики отправляла учеников на первую службу, когда у тех ещё молочные зубы не выпали. Поддерживать порядок, протирать пыль, мыть сифоны — все мы через это проходили. С младых ногтей приучает к дисциплине и, что важнее, освобождает вечно загруженных служак от лишней работы. Но парень, видно, ждал на своей первой настоящей службе чего-то другого.

— Не переживай, мой юный друг. Всё у тебя ещё впереди. Работа никуда не денется — каждый день одно и то же, так что не торопись.

Мальчик, не отрываясь от дела, коротко обронил:

— Спасибо, серв Бор. Простите, что отвлекаю вас.

— От чего? От моего ужина? Не волнуйся, беседа за едой — это всегда приятно. Тебе нравится здесь?

Паренёк слегка поёжился. Он не хотел отвечать — было видно, что это не то, чего он ждал. Большинство мальчишек его возраста мечтают стать офицерами замыкания: им кажется, что в их службе есть что-то головокружительное, почти героическое. Но со временем этот запал гаснет — серые будни Курганов стирают любую романтику.

— Наверное хотел попасть в офицеры? Увидеть Поверхность? — спросил я.

Галилео на мгновение замер. Поверхность. Запретный плод, он всегда сладок. Но все, даже младенцы, знают: смерть поджидает там за каждым сугробом, за каждым деревом, за каждой тенью. Страх и любопытство борются в каждом из нас. И в этом мальчишке тоже.

— Понимаю. — Я кивнул. — Скучные лекции наших педагогов не отражают того, что в реальности мы все видим там, на Поверхности.

Мальчик прервал уборку. Повернулся ко мне. Большие карие глаза загорелись огнём.

— Вы там были?

— Да, я там был. Как и все жители Курганов. Один раз даже прошёл два километра в составе малой группы. Это обязательная часть Регламента — базовое знакомство с тем миром, который нас окружает.

Парень отвернулся, снова взялся за тряпку, но я видел: он слушает. Он жадными ушами ловит каждое слово.

— Что Вы там видели? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал невозмутимо, но у него не получилось. — Там всё так же, как рассказывают менторы?

Я улыбнулся. Тёплая, грустная улыбка взрослого человека, который помнит свои первые шаги по той же самой земле.

— Можешь мне поверить, Галилео: их слова — даже на малую толику не отражают того, что ты там увидишь. Всё иначе. Всё — больше, страшнее, прекраснее, чем можно описать словами.

Я прикрыл глаза, и картинки сами собой всплыли перед внутренним взором. Как сейчас.

— Поверхность — это лёд. Не тот, к которому мы привыкли, а заструги — волнообразные, острые, как бритва, гребни из слежавшегося снега. Они вытянуты по ветру, и под ногами такой снег звенит, как стекло.

Мальчик смотрел на меня не дыша.

— А за границей Курганов сразу начинается Бореальная Тайга. Бесконечная, глухая. Деревья там — про них можно говорить бесконечно: дубы с корой в глубоких трещинах, вязы с листьями, как камень, металлические ивы. Они не просят пощады — просто растут там, где больше ничего не выживает.

Галилео замер, держа тряпку на весу.

— А ещё вдалеке видны холмы. Серая Гряда, мы её так называем. Раньше там были дома, улицы, целые кварталы. Теперь — просто известковые бугры, сглаженные ветром. Даже трава там не растёт, только редкие сухие стебли, жёсткие, как стекло.

Я перевёл дух.

— И ещё — Стальные Клетки. Ты их обязательно заметишь, если когда-нибудь выйдешь. Огромные решётчатые колонны, опоры, эстакады — всё из стали. И они все согнуты, перекручены, как проволока. От взрывов, наверное. Или от времени. Они стоят там уже сотни лет. Мы проходили мимо них, и мне казалось, что они стонут на ветру. На самом деле просто ветер гудит в пустотах, но звук такой, будто живое.

Мальчик молчал. В его широко раскрытых глазах отражался холодный огонь моего рассказа.

— И небо, Галилео. — Я до сих пор его помню. Низкое, серое, тяжёлое. Солнца не видно — только мутное пятно, которое светит, но не греет. И всегда сумерки. Ни дня, ни ночи — просто серая бесконечность. Привыкнуть к этому невозможно.

Я замолчал. Галилео стоял неподвижно, забыв про тряпку и ведро. Его губы чуть шевелились, будто он повторял про себя мои слова, пытался запомнить.

— Спасибо, серв Бор, — наконец сказал он. — Я… я буду готовиться.

— Я знаю, Галилео. — Я кивнул. — Ты будешь готов. И ты справишься. Только запомни: страх — это не слабость. Страх — это инструмент. Используй его. Но не дай ему использовать тебя.

— Серв Бор… — Галилео замялся, переступил с ноги на ногу, и я увидел, как дрогнули его ресницы. — Менторы не любят такие вопросы, но… Вы что-нибудь знаете про Эпицентр?

Он поднял на меня глаза — огромные, карие, в них плескалось запретное любопытство, которое всегда живёт в детях, которым строго-настрого запретили спрашивать.

— Правда, что там, в подземельях, живут камнедухи?

— Где ты такое услышал?

Галилео потупил взгляд. Его пальцы нервно теребили край мокрой тряпки.

— Я… — он запнулся. — Мне… Я слышал от других учеников. В шепоток. Они говорили, что их старшие братья рассказывали, а те слышали от кого-то из офицеров…

Пришлось жестко перебить его на полуслове:

— Это старая легенда, Галилео. — Я сложил руки на груди. — Никто никогда не видел никаких камнедухов. Тем более в Эпицентре. От ядерного удара там никого не осталось в живых. Это мёртвая зона.

Мальчик опустил голову, но я видел: он не поверил. Не до конца. В его глазах всё ещё горел тот маленький, упрямый огонёк надежды, который заставляет детей верить в чудеса.

— Но миф есть, — проговорил я. — Якобы в подземных лабиринтах Эпицентра уцелели кланы суровых дикарей. Они деградировали — потеряли технологии, науку. Но они адаптировались. Выжили там, где нормальный человек сдох бы за минуту. Говорят, они небольшого роста. Кожа тонкая, бледная, почти прозрачная — сквозь неё проступает синева вен. Они худые до костей, головы выбриты, а зрачки — вечно расширенные, будто они постоянно живут в сумерках. И капилляры в глазах лопнувшие, красные ниточки на белках. Они не чувствуют яда Поверхности. Воздух Поверхности, подземелий — им всё нипочём. Их кожа всегда покрыта чёрной, липкой бронёй из берёзового дёгтя, золы и мазутного нагара.

Я остановился и посмотрел прямо в глаза Галилео.

— Они часто выходят на Поверхность. Исследуют Эпицентр. Ищут всё, что может помочь им выжить — металл, пластик, провизию. Всё, что мы, люди Курганов, давно разучились находить. Они мало живут. Но они смогли наладить свой быт в этих условиях. Изготавливают одежду из того, что находят, примитивное оружие. Они настоящие выживальщики. Может быть, лучшие из всех, кто остался на этой планете.

Галилео слушал. Его руки опустились, тряпка повисла.

— Камнедухи живут кланами. В разных частях подземелий Эпицентра. У них есть свои святыни, свои ритуалы — можно сказать, своя религия. Они верят в силу святынь, и, как правило, не враждуют между собой. Раз в какое-то время они проводят ритуал Обмена Кровью — обмениваются двенадцатилетними девочками. Святыни для камнедухов — их движущая сила, их мотивация выживать.

Я умолк, ожидая, пока он переварит услышанное.

— У них есть священный алтарь, — продолжал я. — Зеркало Судеб. По легенде, это предмет, способный предсказывать будущее. Оно говорит камнедуху, сколько ему осталось жить. Или в каком участке подземелья его ждёт опасность. Камнедухи знают, где находятся Жилы Вечности — могущественные реликвии, которые продлевают жизнь до невероятных пятидесяти—шестидесяти лет. Иногда кланы объединяются для Великих Соборов. Они унаследовали от предков знания о том, как «ублажать» святыни, как заставлять их приносить дары.

Я дал словам осесть в тишине. Галилео смотрел на меня, не мигая. Всем нам когда-то рассказывали эти легенды. Их любили не только дети, но и взрослые. Бывало, хорошего рассказчика собирались слушать целыми толпами.

— Есть клан Шлаковых Призраков. Маленькие подземные карлики, ростом не выше ста двадцати сантиметров. Их тела имеют матовый, грязно-белый, каменный оттенок. Они сливаются со стенами, прячутся в тенях, их почти невозможно заметить.

Я подался вперёд, стараясь, чтобы лицо осталось непроницаемым. То, что я собирался сказать дальше, будет страшнее всего, что было до этого.

— А есть клан Красных Стражей. Последователи культа Красного Искупителя — магического монолита, который требует жертв. Крови. Много крови. Они жестоки, опасны, охотятся на обитателей других кланов. Их тела невероятно могучи — они ростом с обычного человека, но гораздо сильнее. Они живут дольше, меньше болеют. Говорят, они нашли особые реликвии — Чёрные Кресты. Это не доспехи и не броня. Они верят, что Чёрные Кресты — живые существа. Их посылают высшие силы в награду за жертвы. Крест «вселяется» в тело Красного Стража. И дарует ему силу, скорость, выносливость. Делает его неуязвимым.

Мальчик не двигался. Его лицо побелело, на лбу выступила испарина. Я видел, как дрожат его руки.

— А есть ещё Жнецы Плоти, клан каннибалов. В определённое время они выходят на охоту — это называется Зов Плоти. Они похищают своих сородичей из других кланов и поедают их. У обычных дикарей зубы выпадают — бериллий разрушает костную ткань. Но у каннибалов выжили только те, у кого челюсти аномально плотные, склерозированные. Их зубы не просто сохранились — они превратились в острые костяные пеньки. Губ нет совсем, поэтому челюсти застыли в вечном, жутком оскале. Их зрачки непрерывно дрожат во тьме, они видят тепло, инфракрасные следы жертв. А белки их глаз полностью багрово-красные — капилляры лопнули от чудовищного давления. От избытка животных белков, от соли.

Паренек сжал кулаки. Его дыхание стало прерывистым.

— Вы верите в них, серв Бор? — спросил он, едва шевеля губами.

Я на секунду остановился. Посмотрел на него — на этого мальчишку с бритым черепом и горящими глазами, на его дрожащие плечи и сжатые кулаки.

— Я верю, что этот мир — страшное и одновременно удивительное место. Что в нём страшного? Суровая тайга, которая никогда не прощает ошибок. Дикие твари, липкие кадмиевые хляби, зеркальные туманы…

Горло пересохло — слишком много слов. Пора заканчивать. Тем более что мне самому нужно было ещё раз вспомнить всё то, что хранили в Курганах как устную память.

— Но в то же время, — продолжил я, — тут есть место и чудесам. То, что мы сейчас сидим здесь, в тепле и безопасности, под стометровым слоем юрской глины, и рассказываем друг другу сказки про страшных камнедухов — что это, если не чудо? — Я улыбнулся. — В мире, где всё настроено на то, чтобы тебя убить, просто сидеть и говорить с кем-то — уже чудо. Разве нет?

Лицо Галилео посветлело. Его губы дрогнули в робкой, светлой улыбке — первой улыбке за весь наш разговор. В его глазах больше не было обиды. Только тихое, доверчивое тепло.

— Запомни главное: чудовища в этом мире — это не трёхголовые монстры из старых книг. Это просто природа. Она всегда была опасной, а после ядерной войны стала ещё опаснее. Погода, звери, рыбы — всё это никуда не делось. Оно осталось почти тем же, но природа подстроилась под новый мир. Звери ожесточились, стали свирепее, изменились — но это всё та же природа, а не причудливые твари из сказок. А Бореальная Урма… это место, где человеку не выжить. Суровое, жестокое, безжалостное. И оно не прощает ошибок.

— Серв Бор, — промолвил он тихо, почти робко, — а как же Урмовые Патриархи… — В его голосе прозвучало неуверенное любопытство.

Я резко его одёрнул. Жестко, но не грубо. Скорее — строго, как учитель, который вовремя останавливает ученика на краю опасной черты.

— На сегодня достаточно, — сказал я с железной нотой в голосе. — Регламент есть Регламент. И он говорит, что полы здесь ещё недостаточно чистые.

Галилео опустил голову. Его плечи чуть поникли, но я видел: он понял. Он принял границу, которую я обозначил. Он был умным мальчиком.

— Прошу прощения, серв, я не должен был вас утомлять. — Он замялся. — Не говорите, пожалуйста, моим менторам. Они… они строгие. Они не любят, когда мы задаём лишние вопросы.

Я молча кивнул. В горле застрял комок. Я хотел сказать ему, что вопросы — не лишние. Что именно вопросы делают нас людьми. Что менторы тоже были детьми, которые боялись спрашивать. Но слова не пришли.

— Удачной вам службы, серв Бор, — прошелестел Галилео.

— Удачной службы, Галилео, — ответил я.

***

Прошло три недели с того самого часа, когда Хранители Регламента объявили о миссии. С того момента, как слова Шотта повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые плиты, и осели в каждом из нас где-то под рёбрами. Я не знаю, нашлись ли добровольцы. Я знаю лишь одно: среди них меня не будет.

Я не герой и не смельчак. Я — обычный старший инженер комплекса Монолитные Курганы. Человек, который не рвётся в бой, не мечтает о подвигах и не верит в собственную исключительность. Моя жизнь — это мэш-карты, распределительные ниши, пайки и смены. Я — звено. Надёжное, исправное, но звено. И мне этого достаточно.

Страх. Вот мой главный двигатель. Страх Поверхности, где воздух — это яд, а снег — это могила. Страх не вернуться назад, не почувствовать под ногами дрожание антистатического пола, не услышать гул компрессоров, не увидеть тусклый свет ламп, который стал для нас солнцем. Это не трусость. Это инстинкт самосохранения. Мы не идиоты, которые лезут в огонь. Мы — те, кто сидит в бункере и ждёт, пока огонь погаснет.

Хотя…

Буду честным с самим собой. Тот поход — он же не просто смертельная авантюра. Он — билет. Билет в другой мир. В мир, где ты перестаёшь быть просто «старшим инженером Бором». Где ты становишься живой легендой — если, конечно, вернёшься. Те, кому повезёт, получат всё. Не просто статус. Нет.

Они получат должности руководителей своих служб. Власть над людьми, которые вчера ещё были их коллегами, доступ к секретным архивам, дополнительный паёк. И главное — право на секс три раза в неделю. Без отказа, без согласия партнера.

Возможно, всё это стоит того, чтобы рискнуть своей жизнью, но лично я уже сделал выбор. Девять дней назад. В ту самую секунду, когда Шотт произнёс слово «добровольцы», я сидел неподвижно. Я смотрел на свои руки и чувствовал, как подрагивают пальцы. Никто не увидел, но я знал, я знал, что не пойду…

И мне стыдно? Нет. Не стыдно, мне страшно. И этот страх — единственное, что держит меня в живых.

Моя смена уже закончилась, и я спешил к Марте. Она работает линейным врачом в Службе Здоровья и Генетики. Я никогда не обращал на нее внимание, но один день изменил все – день, когда я впервые решился реализовать своё право на секс. Один раз в неделю с обязательным согласием партнера — так гласил Регламент для линейных инженеров. Я тогда был моложе, глупее и верил, что женщины — такие же люди, как и мы, и им тоже нужен контакт.

Я ошибся. Из всех женщин комплекса согласилась только Марта. В тот миг я понял: я не красавчик, не альфа-самец, от которого женщины сами вешаются на шею. Моё лицо — простое, заурядное, без особых черт. Моя фигура — средняя, моя харизма — ниже плинтуса. На меня никто не смотрел, никто не ждал, никто не мечтал. И это был не самый приятный момент осознания.

Но Марта сказала «да». Она улыбнулась той странной, немного смущённой улыбкой, которую я потом научился узнавать. И с тех пор мы встречаемся каждую неделю. Она не красавица. Простое лицо с тонким носом и невысоким лбом, который она вечно хмурит, когда думает. Волосы — тёмные, собранные в строгий хвост. Глаза — средние, голубые, как вода в фильтрах, всегда чуть усталые. Тело — худое, с узкими плечами, почти без форм. Если честно, я никогда не понимал, что она увидела во мне. Может быть, то же, что и я в ней — единственный доступный вариант. Или просто привычку.