Слепая Петля

— Да, читал, — сказал я наконец. — Там много интересного. Того, о чём не рассказывают менторы.

Я снял комбинезон и небрежно бросил его на стул. Повернулся к Аде и встретился с её взглядом — в голубых глазах горело любопытство. Взрослое, но чистое. Почти доверчивое.

— Может, после секса ты мне расскажешь про Урмовых Патриархов? — спросила она. — Лучше тебя это никто не сделает.

Я вопросительно приподнял бровь.

— Мне лестно такое слышать. Стесняюсь спросить, но с чего ты это взяла?

Ада мягко улыбнулась. Её лицо было таким плавным, таким лёгким, что я невольно смутился — как мальчишка, которого похвалила старшая. Она уже не была ребёнком — семь лет службы давали о себе знать. Но в этой улыбке было столько детской наивности, что тридцатитрёхлетний мужчина не мог чувствовать себя иначе.

— Все это знают, — сказала она просто. — Серв Бор — лучший рассказчик с потрясающей памятью. Даже дети это знают.

Я слегка улыбнулся улыбкой, которую приберегаю для моментов, когда не знаю, что сказать. Удивительная вещь — слухи. Они кружатся вокруг тебя, задевают всех, но не касаются тебя самого. Ты слышишь их, но они не оставляют следов.

— Хорошо. Постараюсь оправдать твои ожидания.

Я лёг рядом с ней. Описывать этот процесс нет смысла — секс, как он есть. Без эмоционального надрыва. Без поцелуев, без ласк. Строго механически, по протоколу, по расписанию. Всё закончилось быстро. Шесть-семь минут — и мы уже лежали на кровати, каждый в своей тишине.

Признаться честно, я врал сам себе, когда говорил, что Марта покинула мои мысли. В такие моменты — в этой рутине, в этом механическом движении — память возвращала меня к нашим встречам. Там, с Мартой, было что-то другое. Это пришло не сразу, но со временем между нами возникла… искра? Трудно сказать, что это было. Хотелось бы назвать это чувствами, но, наверное, это был бы самообман. Может, это и не чувства, но уж точно не обычный для Курганов плотский контакт — не та «разгрузочная сессия», как это официально значилось в протоколах Регламента.

Затянувшееся молчание прервала Ада:

— Ну… Как насчёт того, чтобы сдержать слово?

По её голосу я понял: легенды Монолитных Курганов были интереснее нашего безликого секса. И в этом было что-то трогательное — почти хрупкое. Я повернул голову в её сторону.

— Хорошо. Я расскажу тебе всё, что знаю.

Я приподнялся на кровати, опершись спиной о стену.

— Говорят, это люди, которые каким-то образом умудряются выживать на самой Поверхности. По легенде, Урмовые Патриархи свободно перемещаются там. Им не страшны ни дикие звери, ни ядовитый воздух, ни радиация, которая пронизывает всё вокруг. При встрече с ними они просто стоят на твоём пути. Ты не видишь их лиц — шлемы скрывают всё, — но ты чувствуешь их взгляд. Их доспехи не похожи ни на что из того, что мы знаем. Они — словно пришельцы из другого времени. Никто не знает, где они живут, какими силами обладают. Они высокие — выше любого жителя Курганов.

Я выждал пару секунд.

— Неизвестно, что скрывается под их доспехами. Может быть, некие высшие существа, получившие свою силу ещё до войны и готовые к ней. А может, они — результат экспериментов, о которых мы никогда не узнаем. Никто не знает их истинных целей. Они не зовут к себе. Но если человек, повстречавший их на Поверхности, шагнёт в их сторону, — он не погибнет. Патриархи не тронут его, не увлекут в Бореальную Урму на верную смерть. Смельчак просто исчезнет. А через какое-то время вернётся — но с пустым взглядом, потерянным рассудком.

Ада слушала, не дыша. Её губы были приоткрыты, и я видел, как в её взгляде смешиваются страх и любопытство — два чувства, которые всегда идут рука об руку, когда речь заходит о неизведанном.

— Легенда гласит, что Ньютон повстречал Урмовых Патриархов во время своей миссии. И пропал на пятьдесят три дня. Никто не знает, что с ним случилось. Может, он был их пленником. Может, они изучали его. А может быть, они пытались помочь ему — так, как умеют только те, кто живёт за гранью нашего понимания. Но когда он вернулся, он уже не был собой.

Голос Ады дрогнул, когда она спросила:

— Он рассказывал, что с ним было? Что они с ним делали?

Мой молчаливый жест ответил за меня.

— Нет. Он оставил после себя лишь обрывки слов — бессвязные, безумные. Официальных записей нет. Только слухи, только домыслы, которые с годами обросли тайной и стали красивой легендой. Но правды в ней столько же, сколько снега в этих стенах.

Ада нахмурилась. Казалось, что в её взгляде промелькнула тень надежды.

— А если они чего-то ждут от нас?

— Чего-то ждут? — Я улыбнулся уголками губ, почти незаметно. — Даже если они существуют, кто мы для них? Пыль под ногами. Муравьи, которые копошатся в земле, не зная о мире за пределами своего муравейника.

Ада замялась. Я видел, как слова рождаются в ней, как она пытается облечь их в форму, которая не рассыплется от первого же вопроса.

— Как же хочется верить, — прошептала она, — что мы не одни…

Я протянул руку и коснулся её волос — русого локона, упавшего на плечо. Они были мягкими, тёплыми, живыми.

— Мы всегда хотим верить, — тихо промолвил я. — Особенно в легенды. Они всегда там — где-то далеко, за горизонтом, за пределами серых стен. Они всегда красивые. Даже если в них только смерть и холод, они манят нас, как свет мотыльков.

Я посмотрел на неё — в её глаза, в которых горел тот же свет, что я видел у Галилео. Свет веры, надежды, любопытства. Свет, который не угасает, даже когда всё остальное уже давно превратилось в пепел.

— Ты можешь верить во всё, что захочешь. В Урмовых Патриархов, в камнедухов, в то, что за стенами есть другой мир. Но лично я верю в Регламент. И это единственное, что позволяет мне просыпаться по утрам и продолжать жить.

***

Мой вечер с Адой подошёл к концу. Я шёл по пустому коридору к себе в каюту. Вечер оказался не таким обычным, каким мог бы быть. Подходя к двери своей каюты, я заметил на полу белый прямоугольник. Листок бумаги, сложенный пополам, лежал у самого порога, словно его кто-то специально оставил здесь — для меня. Я подобрал его, машинально сжал в пальцах, но не стал разворачивать. Усталость была сильнее любопытства.

Я вошёл в каюту, бросил листок на стол и рухнул на койку. Тело гудело, веки тяжелели, сознание плавно погружалось в серую дымку, которая приходила после долгих дней. Оставалось только одно — забыться сном. Но листок не давал покоя.

Я лежал и чувствовал его присутствие на краю стола — словно ловил на себе чужой взгляд. Странно — обычно даже самый маленький клочок бумаги мог разжечь во мне любопытство. Но сейчас было ощущение, что это просто мусор. Обрывок, который потерял кто-то другой. Тем не менее я протянул руку, взял листок и развернул его. Почерк был торопливым, неровным — строчки прыгали, буквы налезали друг на друга, будто писавший боялся не успеть. Я начал читать.

«Дорогой Бор.

Я так хотела сказать тебе это в лицо. Но не смогла. Я боялась увидеть в твоих глазах ледяное безразличие.

Много лет я боролась с чувствами, которые раздирали меня изнутри. Я запрещала им быть, прятала их глубоко, закапывала в себе, как закапывают мёртвых. Но они не умирали. Они ждали.

Жизнь в этом подвале — где люди не люди, а тени, скользящие по серым стенам, — это худшая шутка, какую только могли придумать высшие силы. Каждый день — одно и то же. Одни и те же лица. Одни и те же разговоры. Один и тот же воздух, который мы перерабатываем, чтобы снова вдохнуть.

И ради чего?

Регламент есть Регламент. Система должна работать. Ради выживания. Но что дальше? Мы просто выживаем. Без цели. Наша жизнь — очередной цикл Белковой Петли. Но петля давно висит у нас на шее. И она постепенно затягивается.

Когда у меня впервые отняли моего малыша, я не почувствовала ничего. Я знала — так надо. За нас уже всё решили, так написано в Регламенте. Но время шло. Я видела, как он растёт, как его учат ходить, говорить, думать, как он становится одним из нас. И внутри меня что-то начало меняться. Сначала это было похоже на искру. Я пыталась её задушить. Но она не хотела умирать. Она разгоралась, становилась всё ярче, пока не превратилась в пожар.

У нас отняли семью, Бор. Отняли смысл. И если ты хоть раз задавал себе вопрос, в чём истинная цель Регламента, — вот она. Сделать нас снова людьми. Вернуть нам то, что мы потеряли. Я не верю в высшие замыслы. Не верю в грандиозные планы Отцов-Основателей. Они хотели вытащить этот мир из хаоса, вдохнуть в него жизнь. Но те, кто пришёл им на смену, извратили всё. Хранители превратили нас — живых людей — в механизмы. В агрегаты. В узлы, которые скрипят и крутятся, но никогда не остановятся.

Сколько раз я засыпала с надеждой проснуться в тёплой комнате. С сыном на руках. С мужчиной, который смотрит на меня не как на партнёра по протоколу, а как на женщину. Сколько раз я просыпалась — и снова видела серые стены, слышала дыхание вентиляции и чувствовала, как моя душа превращается в пепел.

А потом я увидела, как умирает мой сын. Маленький мальчик истекал кровью на моих глазах. Я смотрела, как его тело забирают, как упаковывают в кокон, как уносят в инсинератор, как его прах рассеивают в холодном воздухе тайги.

Если у меня и была надежда, она умерла в тот момент. Это был наш сын, Бор. Наш. Теперь его нет. Как нет будущего. Я хочу, чтобы кто-то начал борьбу. С Регламентом. С его жестокими догмами. Ради наших детей. Ради нас. Будь сильным, Бор. Не дай сломать себя. А я для себя уже всё решила».

Я перечитал письмо дважды. Руки дрожали. Где-то в груди, там, где я привык прятать свои чувства, заворочалось что-то тёмное и тяжёлое. Я сжал листок в кулаке, чувствуя, как бумага хрустит под пальцами. Что означали эти слова? «А я для себя уже всё решила». У меня не было времени на раздумья — только действие. Страх, что меня снова затянет в очередной кошмар, оказался сильнее усталости. Я резко отбросил листок и, не помня себя, рванул по коридору к каюте Марты.

Коридор тянулся бесконечно. Я бежал, и в голове, как заевшая пластинка, прокручивались варианты, один страшнее другого. Я пытался унять панику, но сердце колотилось глухо и часто, как заведённый мотор.

Вот она — дверь. Заперта. Я начал колотить по ней кулаками, но в ответ — только мертвая тишина. Я заставил себя остановиться и подумать: что я могу сделать? Дверь закрыта. Либо она спит, либо уже всё кончено. У меня два пути: оставить всё как есть или вскрыть эту чёртову дверь.

Первый вариант — слишком рискованный. Если с Мартой случилось что-то серьёзное, Служба Внешнего и Внутреннего Замыкания выйдет на меня. У них свои способы. Скрыть письмо? Узнают ли офицеры замыкания о нём? Что меня ждёт — Чёрная Отметка или что-то похуже? Я не был готов рисковать собой, проверяя эти догадки. Гнев начал закипать во мне, вытесняя страх. Я ненавидел Марту за эту игру. Если это была шутка — она была жестокой. Или я чем-то её так обидел, что она решила подставить меня?

Оставался последний вариант: я должен войти в эту дверь, чего бы это ни стоило. Но если я увижу её просто спящей, то уже не смогу ничего скрыть. Придётся предъявить письмо. Однако, тогда какие ко мне могут быть претензии? Письмо написала она, а не я. Пусть офицеры замыкания сами разбираются в её мотивах.

Решение пришло мгновенно. Я не могу проникнуть в каюту сам — мне нужны офицеры замыкания. Я ничего не собираюсь утаивать. Пусть увидят всё, как есть, и действуют по Регламенту.

Я развернулся и побежал к лифту. Путь на первый ярус, где располагалась Служба Внешнего и Внутреннего Замыкания, занял меньше минуты, но мне он показался часом. Двери распахнулись, и я бросился к служебному отсеку офицеров замыкания. Чья-то рука схватила меня за плечо и резко дёрнула назад. Я едва удержался на ногах, чудом не пропахав носом пол.

— Что вы себе позволяете, серв? — жесткий голос прозвучал как приговор. — Напомнить, где вы находитесь?

Я узнал Жомини. Его взгляд — колючий, оценивающий — пронзил меня насквозь.

— Серв Жомини, — выпалил я, задыхаясь, — прошу срочно проследовать со мной на третий ярус, в жилой сектор.

— И с какой это стати? — его голос оставался ледяным.

— Есть основания полагать, что с Мартой из Службы Здоровья и Генетики случилось несчастье. Я в своём уме, и не спрашивайте меня ни о чём сейчас. Я отвечу на все вопросы позже, хоть сутки. Нужно немедленно вскрыть её каюту! Ждать нельзя!

Жомини задержался на мгновение, затем коротко бросил:

— Ждите. Две минуты.

Он исчез за дверью. Время шло, я терпеливо ждал. Наконец, он вернулся уже облачённый в бронекостюм БК-1 «Бореал». С пояса свисал тёмный, увесистый брусок — магистральный шунтовой ключ. Я знал эту вещь: чёрный титан, вольфрамовый штырь, три светодиода: красный, жёлтый, синий. Без неё не открыть ни одну дверь в Курганах.

— Я готов, — отрывисто произнёс Жомини. — Надеюсь, вы понимаете, что делаете.

Мы двинулись по коридору. Двери здесь — не просто преграды. Это герметичные затворы, утопленные в стены, управляемые Оракулом. Магнитные замки держат их с силой гидравлики. Вручную не сдвинуть. Только ключ офицера способен обмануть систему, ввести мастер-код и разблокировать доступ. Мы остановились у каюты Марты. Я указал на дверь.

— Здесь.

Жомини постучал — так, на всякий случай. В ответ — ни звука. Он выждал две минуты, затем приступил. Ловким движением он сбил сервисную заглушку под биометрической панелью и вставил коннектор ключа. Скрежет металла, тихое гудение встроенного изотопного генератора — и дверь с шипением отошла в сторону. Я зажмурился. В горле пересохло. Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. Холодный пот выступил на лбу. Я заставил себя открыть глаза.