Слепая Петля

Хотя все они одинаковы — сотканы из сверхпрочного полиамидного моноволокна. К нему не липнет ни грязь, ни органика, ни мыльная взвесь, ни едкая кадмиевая пыль. Всё это скатывается с него при одном прохождении санитарного шлюза. Единственное, что отличает наши комбинезоны — цвет. Матово-серый, со светлым оттенком. Никаких нашивок, никаких знаков отличия, никакой индивидуальности.

Я направился в санитарный бокс к паро-озоновой нише. Сопла в потолке открылись, и меня обдал пар — плотный, обжигающий. Он оседал на коже, дезинфицировал, вымывал соль и запахи, въевшиеся в поры за долгие часы работы. Ни мыла, ни мочалки — только жидкий антисептик, который распадается в биореакторах, как и всё остальное в этом мире. Я стоял под этим паровым душем, закрыв глаза, позволяя себе минуту тишины. Вода заканчивалась — минуты шли, клапан перекрывался, и я чувствовал, как вместе с паром уходит и напряжение.

Глаза уже начинали слипаться. В стене напротив койки виднелась узкая вертикальная щель с магнитной планкой — неприметная, почти сливающаяся с серой поверхностью. Я легким движением коснулся её, и из монолита бесшумно выехал кассетный пенал-бокс. Внутри, на вольфрамовых зажимах, меня ждал сменный серый комбинезон и два белых моноскина для сна. Всё. Больше вещей человеку не положено. Ни лишней нитки, ни запасной пуговицы, ни тени личного выбора. Только функциональный минимум, строго рассчитанный на поддержание жизни. Я сделал мысленную заметку — не забыть отправить свою форму в ультразвуковую очистку в санитарном шлюзе яруса. Но даже эта простая мысль далась с трудом: усталость брала своё, и глаза уже почти не слушались.

Я взял моноскин для сна. На ощупь он напоминал прохладную «вторую кожу» — гладкую, скользящую, почти живую — белый мембранный полиуретан. Но он не просто защищал — он слушал. Мембранная ткань собирала влагу, которую тело выделяет во время сна, и через тончайшие микрокапилляры испаряет её наружу, прямо в улавливатели вентиляции каюты. Даже пот здесь не пропадает зря — он возвращается в контур Аква-Поле, замыкая очередной круг.

Я быстро надел моноскин. Он скользнул по телу — прохладный, гладкий, белый. Я лёг на спину, чувствуя, как умная ткань впитывает моё тепло, как мембрана начинает свою бесшумную работу.

Над столешницей, чуть выше уровня глаз, в толщу пластика был впрессован узкий горизонтальный карман из белого композита. Наша книжная полка. В ней лежало несколько потрёпанных томов — древние книги, которые переходят из рук в руки, из поколения в поколение. Я потянулся к одной из них, но рука бессильно упала. Сил хватило только на одно — рухнуть на кровать и не двигаться.

Наконец-то можно было привести мысли в порядок, обдумать сегодняшний день — этот бесконечный, вывернутый наизнанку день, в котором было всё: тревога, страх, смерть, и тишина, которая наступила после.

Я не знаю, с чем на душе Марта ушла к себе в каюту. Мне трудно это представить. Может быть, она сейчас сидит на своей жёсткой койке и пытается забыть лицо Галилео. А может быть, она уже спит — провалилась в спасительное беспамятство, которое приходит, когда сил не остаётся даже на боль.

Но мысль о сексе не давала мне покоя. Я не хочу её терять. Она — мой партнёр. Я могу казаться бесчувственным и чёрствым куском льда, но это я. Такой, какой есть. И я не умею быть другим. Так уж вышло, что секс в Курганах стал не просто физиологической потребностью. Он стал одним из движущих факторов существования — наравне с Регламентом. Мы служим Регламенту ради выживания. А секс стоит рядом, на том же пьедестале. Два столпа, на которых держится наш мир.

Правила просты, как сама жизнь в комплексе. Линейные спецы могут один раз в неделю заняться сексом, но только с согласия партнёра. Старшие — уже без согласия, но только с теми, кто младше рангом. Равные по статусу имеют право отказать, и это право свято. И лишь руководители служб могут претендовать на три раза в неделю — с любым, кто стоит ниже их на иерархической лестнице.

Эти правила — не прихоть Отцов-Основателей. Это инструмент. Мощный мотиватор, который толкает спецов вверх по карьерной лестнице, заставляя их работать, учиться, служить. Никакие супрессанты не могут убить в нас то, что заложено природой. Мы все кого-то хотим. Хотя бы ради эмоциональной разрядки. Хотя бы ради того, чтобы на один час забыть, что ты — просто шестеренка в огромной машине.

Ходят легенды, что на заре Курганов секс был беспорядочным, хаотичным, неконтролируемым. Это приводило к сбоям в Регламенте, к конфликтам, к ревности, к насилию. Отцы-Основатели не церемонились с нарушителями — они знали, что хаос убивает быстрее, чем радиация.

Тогда и родился протокол Индукции Эона. Все нарушения разделили на два вида: обычные и тяжкие. Обычные — небрежность, опоздания, халатность. Тяжкие — те, что создавали прямую угрозу балансу комплекса. За одно обычное нарушение житель получал Чёрную Отметку. Оракул хранил её два месяца, а затем автоматически снимал. Если за это время спец получал ещё одну — срок обнулялся и вырастал до трёх месяцев. Третья отметка делала срок четырёхмесячным. И только следующее нарушение уже приводило к наказанию.

В довоенном мире наказание означало изоляцию. Ограничение свободы. Но в Курганах, где каждый кубометр воздуха на счету, где каждый литр воды расписан по минутам, — изоляция была непозволительной роскошью. Слишком дорогой, слишком нерациональной.

Первыми, кто испытал этот протокол на себе, стали нарушители запрета беспорядочного секса. Видимо, поначалу спецы ещё не воспринимали Регламент всерьёз. Они думали, что правила можно обойти, что они написаны для других. Отцы-Основатели — они же первые Хранители Регламента — приняли волевое решение: протокол Индукции Эона будет исполняться бескомпромиссно.

Людей забирали офицеры замыкания. Всегда внезапно. Посреди смены, когда терминал мигал привычным зелёным, а руки уже не чувствовали клавиш. Они появлялись в проёме двери — молчаливые, серые, неотвратимые, — и забирали человека. Без объяснений. Просто — уводили. Пропадали они на два месяца. Но когда они возвращались, их уже нельзя было назвать прежними. Словно внутрь вселилось что-то чужое, пустое, напуганное до самой глубины. Их глаза смотрели сквозь пространство, не фокусируясь, словно видели что-то другое, что-то, что нам было не дано различить. Они вздрагивали от каждого звука — от скрипа двери, от шороха робы, от собственного дыхания, когда оно становилось слишком громким.

Говорили, что над такими проводили особую процедуру. Их фиксировали в кресле. Через направленные акустические резонаторы в уши запускали звук. Не просто звук — агрессивный, панический психоакустический шум, от которого мозг начинал метаться внутри черепа, пытаясь найти убежище, которого не существовало. А пока звук разрывал сознание извне, врач внутривенно вводил прецизионный химический коктейль. Что входило в его состав — никто не знал. Говорили о каки-то препаратах кетаминового ряда, о мощных стимуляторах центральной нервной системы. О смеси, которая стирала грань между временем и бесконечностью.

Твой разум застревал в одной-единственной секунде. В том миге, когда страх становится абсолютным, когда осознание собственной беспомощности достигает предела. И эта секунда — один удар сердца, один вдох — растягивалась на столетия. Ты проживал ужас снова и снова, пока сознание не начинало крошиться, рассыпаться серой пылью, как известняковая стена под ударами шлакового вепря. Каждая микросекунда превращалась в эон. Каждый вдох — в вечность. Время переставало существовать, оставался только чистый, концентрированный страх.

А потом — покой. Забытьё. И возвращение. Два месяца Служба Здоровья и Генетики чистила твою кровь, фильтруя остатки того, что ввели в вену. Два месяца они собирали твой неокортекс по кускам — как мозаику, как разбитое зеркало, которое нужно склеить, чтобы в нём снова можно было смотреться. Не потому, что им было жаль. Потому что Регламент требовал вернуть тебя в строй.

Через шестьдесят циклов ты снова стоял у терминала. Ты смотрел на экран, и пальцы твои нажимали клавиши с той же механической точностью, что и раньше. Ты был предан Регламенту. До конца. До последнего дня. Но не потому, что верил в него. А потому что твоё тело помнило то, что разум пытался забыть: у Хранителей есть ключи от вечности. И они не колеблются, когда наступает время их использовать.

Говорили, что те, кто пережил Индукцию Эона, редко доживали до следующего десятилетия. Пятнадцать лет — вот предел. Никто не знал, что страшнее: та единственная секунда, растянутая на столетия, или долгие годы после, когда ты уже не человек, но ещё не машина. Когда ты существуешь, но не живёшь.

Это стало переломным моментом. Все поняли — Регламент не шутит. Он не прощает. Других вариантов быть не может. Это заложило фундамент жёсткой дисциплины Курганов — той, с которой мы живём до сих пор.

Я невольно вспомнил слова Киры и Марты. Они говорили, что случаи проникновения крыс-пасюков были и раньше. История и правда знает такие примеры. И один из них был не сбоем Оракула — ошибкой инженера Службы Инженерного Замыкания. Они покусали двух спецов — агро-инженера и ментора. Те мирно спали в своих каютах. А наутро их уже не было в живых.

Это стало первым прецедентом тяжкого нарушения. Инженера, допустившего ошибку, подвергли процедуре. С тех пор протокол Индукции Эона не применялся. Ни разу. Комплекс Монолитные Курганы работал штатно, как часы, следуя жёстким протоколам Регламента, вращаясь в бесконечных кругах Белковой Петли и Технологического Цикла. Мы привыкли к этому порядку. Мы полюбили его. Мы стали им.

Текст Регламента написан кровью. Не чернилами и не цифрами. Кровью тех, кто не верил, кто ошибался, кого вывели на снег и оставили умирать. И это — единственное, что удерживает нас от падения в ту самую бездну, которая ждёт за пределами Курганов.

Тесла зачем-то вызвал всех старших инженеров Службы Инженерного Замыкания. Такое случалось нечасто и обычно означало нечто действительно важное. Меня это не сильно удивило на фоне всего, что происходило в Курганах.

Я спускался длинной шахтой лифта, потом пешим трапом, и с каждым десятком метров менялся воздух: наверху — сухой и стылый, здесь — тёплый, влажный, гудящий, пахнущий горячим металлом, смазкой и озоном. Гул нарастал — ровный, глубокий, на грани слуха, тот, что слышишь не ухом, а грудью. Гул Петли. Пятый ярус не молчал никогда. Он работал четыреста лет без остановки, потому что стоило ему замолчать — и через сутки-двое Курганы стали бы такой же мёрзлой могилой, как весь мир наверху.

Ярус встретил меня чревом машины. Низкие своды, оплетённые трубами в палец и в обхват; магистрали горячей и холодной воды, паропроводы, кабельные лотки, распределительные щиты; теплообменники размером с отсек; турбины и генераторы за решётками, дающие ток всему, что наверху зовётся жизнью. Здесь всё было честно: только давление, температура, поток, — и либо ты держишь их в норме, либо умираешь. Я любил пятый ярус. На нём я понимал, зачем я.

Но Тесла ждал нас не здесь. Он ждал ниже. Под пятым ярусом был ещё один уровень — подуровень, куда вёл отдельный трап за отдельным гермолюком и куда имели допуск немногие. Реакторный зал. Само сердце. Мы спустились туда вслед за Теслой — восемь старших инженеров, и я среди них, — и гермолюк с шипением сомкнулся над нашими головами, отсекая даже пятый ярус.

Реакторный зал был не похож ни на что в Курганах. Он был огромен и пуст в середине — редкость под землёй, где каждый кубометр на счету. Стены и свод — в толстой защите: бетон, свинец, водяные баки-экраны, гасящие излучение. Пол — рифлёная сталь. По периметру — пульты, стойки приборов, ряды манометров и самописцев, багровые и зелёные глаза индикаторов, мерцающие в полумраке. А в центре, окружённый защитой, за смотровыми окнами из свинцового стекла, стоял он.

Реактор. Котёл, как звали его инженеры. Не громада — приземистый бронированный цилиндр в рубашке экранов, обвязанный первым контуром: толстые трубы, по которым ходила горячая вода под давлением, унося тепло из активной зоны к теплообменникам, к турбинам, к теплу и свету всех пяти ярусов. Он гудел ниже и глубже всего на свете. Он был сердцем Курганов в самом прямом смысле: гнал по трубам-жилам горячую кровь, которой жили мы все.

Я стоял и смотрел на него с тем, что у инженера заменяет благоговение. Оракул был умом Курганов — считал, следил, вёл Регламент. А это было сердцем. И если ум мог ошибаться, лгать, играть с нами словами, то сердце не лгало никогда: оно либо билось, либо нет.

— Спасибо что быстро отреагировали уважаемые сервы. Подходите ближе, — сказал Тесла. Он стоял не у котла, а у пультовой стойки в глубине зала, за биозащитой. — Все сюда, к стойке. К контуру не подходить.

Мы подошли к стойке, где стоял Тесла.

— Не буду напоминать вам про Оракул и его проблемы. Вы сами все прекрасно знаете. Для нас сейчас гораздо интереснее другое – это последний инцидент с нарушением протоколов безопасности Курганов.

На стойке перед нами стоял защищённый бокс — толстостенный ящик со свинцовым стеклом и парой манипуляторов-«рук», куда прячут то, что фонит и чего нельзя касаться живой рукой.

— Дожигатель, — начал Тесла. — Вы знаете, что это такое. В активной зоне излучение бьёт по воде и рвёт её на водород и кислород. Радиолиз. Водород копится в газовой подушке контура. А водород — это гремучий газ. Дай ему набраться до порога да искру — и он рванёт так, что вскроет первый контур. А вскрытый контур — это конец Котла. А конец Котла — конец Курганов. Через двое суток.

Он тронул рукоятки, и стальные пальцы манипулятора в боксе повернули к стеклу приземистый узел с решёткой, снятый с обвязки и принесённый сюда.

— Вот это водороду и не давало копиться. Дожигатель: катализатор, на котором водород тихо, без пламени, соединяется обратно с кислородом в воду. А это, — Тесла поддел манипулятором тонкую перекушенную трубку, — линия датчика, что сторожит, сколько водорода в подушке. Работало четыреста лет. Но недавно отказало. И Оракул этого не заметил, уважаемы сервы.

Манипулятор развернул узел, и мы увидели, что у него внутри. Гнездо. Свалявшийся комок ветоши, обрывков изоляции, костей и присохшей грязи — крысиное гнездо, вынутое из нутра дожигателя и запаянное в боксе, потому что оно фонило. Пасюки. Во время прорыва они прошли водостоками и кабельными лотками до самого низа и свили гнездо в самом тёплом углу — в кожухе дожигателя, у живого контура.

— Смотрите, что они сделали, — мрачно сказал Тесла, водя манипулятором. — Гнездом забили проток катализатора. Дожигатель задохнулся — водород он почти не ел. Пробоотбор датчика и вовсе закупорен. И вот тут самое страшное. Датчик не сдох. Сдохни он — Оракул поднял бы тревогу, обрыв линии он видит. Нет. Датчик жив и честно мерил — только застойный карман под трухой, мёртвую точку, где водорода нет. И честно показывал: норма. Оракул видел валидное зелёное показание и был спокоен.

Он отпустил манипуляторы и поднял со стойки запаянный пробоотборник — стальной баллончик. Тесла не любил строгие протоколы Регламента. В служебном быту он говорил всегда прямолинейно и максимально просто. Этим он сильно отличался от всех остальных в Монолитных Курганах.

— Проба газа. Её сняли позавчера из истинной точки контура. Не из мёртвого кармана, а из живой подушки, где на самом деле копится. Вот что читает Оракул. — Он вывел на экран ровное зелёное число. — А вот что в контуре.

Тесла пустил пробу из баллончика через газоанализатор на стойке. Мы смотрели на шкалу. Стрелка поползла. Прошла зелёное. Прошла жёлтое. Встала в красном, задрожав у самого края.

— Вот сколько его там на самом деле, — сказал Тесла. — Оно там долго копилось. Дожигатель не ест, датчик врёт, водород ползёт вверх. Ещё немного — и хватило бы одной искры, одного разряда статики на сухом контакте. Я вскрыл это позавчера. Полез в защите проверить дожигатель после прорыва и увидел гнездо, снял пробу и вынул узел. Оракул не сказал бы нам ничего. Он до сих пор уверен, что здесь норма. Эта всевидящая машина не видела, как котёл готовилось взорвать весь дом.

Он выпрямился и оглядел нас — восьмерых старших инженеров, бледных в багровом свете.

— Вот зачем я вас собрал. Это чинить не нужно — дожигатель чистят. А чтобы вы поняли то, что понял я. Мы вверили Курганы машине и привыкли: раз Оракул молчит — значит, всё хорошо. Но Оракул видит мир только через свои датчики. А датчик можно сломать. Вот в этом то и проблема – наш Оракул ничего не увидит. Это даже не сбой, это самая настоящая дыра в самом зрении.

Он помолчал.

— Хранители приняли решение. С сегодняшнего дня вводится протокол. Ручной Контур. — Он выговорил это медленно, весомо. — Отныне ни один критический параметр Монолитных Курганов не считается верным только потому, что так сказал Оракул. Каждый — сверяется руками. Посменно, посуточно, старшими инженерами и их сменами: давление, температура, поток, газ, уровни, все что мы хоть как-то измеряем и контролируем — всё меряется вручную, своим прибором, в истинной точке, и сверяется с тем, что показывает Оракул. Расхождение — в журнал отклонений, без промедлений. Мы станем глазами и руками при машине. Ручным слоем сверки. Там, где её зрение можно выгрызть, — встанет человек и перемеряет.

По залу прошёл гул — не машинный, человеческий. Кто-то кивал: разумно, спасение, как же иначе. Кто-то хмурился: это же вечная работа, тысячи замеров, вся жизнь в сверке.

— И как долго это продлится?

Это был Хокинг — мой ровесник, высокий, темноволосый, с квадратной челюстью и цепким взглядом из-под высокого лба. Я помнил его по Службе Программной Педагогики: он подавал надежды ещё тогда. И оправдал их — старший инженер в двадцать один, со всеми полагающимися привилегиями.

— Пока не получим привычную стабильную картину от Оракула, — ответил ему Тесла. — Может, через месяц, может, через два, а может, это затянется на годы. Кто знает. Теперь мы уже не понимаем, каким параметрам можно доверять, а каким — нельзя. Вы сами видели и слышали, что тут было. И Хранителей вы тоже слышали. Наш Оракул теряет былую форму. Поэтому я готовлюсь к тому, что будет только хуже.

— Мы теперь как второй контур, только ручной, — сказал я.

— Да, всё так. Второй контур проверки. Пока Оракулу нельзя доверять, так и будет. Это как у древних людей: они никогда полностью не доверяли искусственному интеллекту.

Было видно, что Хокинга этот ответ не устроил. Он любил докапываться до сути.

— Серв Тесла, вы же сказали, что Оракул не ошибся? Он честно считал показания с датчика. Так, где же здесь сбой? Получается, Оракул отработал штатно.

— Отработал. А ещё к нам пролезли крысы. Кто в этом виноват — Оракул? Или очередной датчик? А может, всё сразу? Мы можем дальше стоять тут и гадать, строить теории. Но у нас есть труп, есть крысиное гнездо. Этого достаточно. Хватит.

Тесла замер на месте и, с нарочитой неспешностью, повернулся в сторону Котла. Вопросы, которые мы задавали, уже успели вывести его из себя, и он не видел смысла притворяться.

— Вы и сами прекрасно знаете, что Котёл сам выращивает себе топливо из мёртвого тория. Сжигает, перерабатывает — и снова по кругу. Ядерный оборот не бывает вечным. Через год мы полезем в него снова — перекладывать сборки. И там не будет права на ошибку. Иначе… — он осекся, — но вам это и так известно.

— К нам и раньше проникали пасюки, — негромко вклинился Парсонс. Старый, шершавый, как корка на бетоне. Шестьдесят лет, самый опытный из нас. Он видал такое, что нам и не снилось. — И сбои были, и люди… Вернее, сбои у людей. Но Курганы всё ещё стоят, а мы всё ещё дышим.

Тесла резко вскинул руку вверх.

— Уважаемые сервы! Прошу заметить, что это теперь новый протокол. Его утвердили сами Хранители, а значит, это часть Регламента. Хотите оспорить? Пожалуйста, я вам мешать не собираюсь. Но вы и без меня знаете, куда с этим идти — на первый ярус. Ну а пока извольте выполнять приказ.

Тесла опустил глаза на терминал на левой руке.

— Времени потрачено достаточно. Вопросов нет? Тогда по рабочим местам. Удачной службы.

Вопросов оставалось множество — у каждого была своя тысяча. Но Тесла ясно дал понять: отныне это часть нашей службы, часть Регламента. На этом можно было ставить точку.

Я вспомнил уроки менторов из Службы Программной Педагогики. Они говорили: первые жители Курганов не верили Оракулу. Они перепроверяли каждый его шаг, вручную пересчитывали данные, не доверяли автоматике. Со временем это исчезло — как хвост, который природа отсекла за ненадобностью. Оракул стал для нас всем. А мы стали его придатком. И Котла — тоже, наверное.

Теперь мы возвращаемся к истокам. Сознательно. И это чувство — странное. Оно пугает и успокаивает одновременно. С одной стороны — Ручной Контур даёт нам иллюзию контроля. Мы снова хозяева положения. С другой — мы идём назад, в те времена, когда Курганы были молоды и опасны. Те времена хранят много секретов. Тёмных, пыльных, забытых. Мы открываем старый сундук — и не знаем, что внутри.

***

Прошло тридцать семь дней. Почти два месяц. Срок, за который в Курганах успевают забыть даже самые громкие объявления Хранителей. Помню, как тогда, в купольном зале, слова Шотта рухнули на нас, как каменные глыбы. Казалось, что миссия на Поверхность вот-вот начнётся, что добровольцы найдутся в тот же час, что всё решится быстро, как удар молнии. Но время шло, смены сменяли друг друга, и отряд так и не был сформирован. Люди привыкают ко всему. Даже к мысли о том, что кто-то должен умереть ради их выживания.

Сбои Оракула, которые ещё месяц назад вызывали панику, теперь стали чем-то вроде фона. Они формировали новую нормальность — ту, в которой мы, жители Курганов, удивительно быстро научились существовать. Со стороны могло показаться, что эти сбои — ещё один пункт Регламента, который всегда был, просто мы его не замечали.

Внезапно пришло осознание, что первоначальный страх ушёл. Испарился, как вода под дуговыми лампами. Я понял: даже с деградирующим Оракулом можно жить. Годами. Может быть, десятилетиями. Главное — принять это как данность. Уложить в голове, что та стабильность, на которой мы выросли, — это иллюзия. Теперь нужно быть начеку. Но к этому тоже привыкаешь.

Особенно меня радовало одно: я наконец решил свою главную проблему. Агроинженер Ада стала моим новым партнёром для любовных утех. Хотя слово «утехи» — слишком громкое для того, что происходило между нами. Было видно, что наши встречи проходят без энтузиазма с её стороны. Она не сопротивлялась, не отворачивалась, но и не тянулась ко мне. Просто позволяла. Как позволяют делать укол или забирать кровь на анализ. Но, будучи простым линейным служакой, она не могла мне отказать. И я не видел в её глазах отвращения — только безликую апатию. И этого мне было достаточно.

Марта постепенно вышла у меня из головы. Будто и не было всех этих лет, что мы проводили вместе — стабильно, раз в неделю, по расписанию, как всё в Курганах. Я пытался вернуться к ней ровно один раз. После смены, в регламентный день. Подошёл к двери её каюты — она была заперта. Я постоял несколько секунд, глядя на холодную поверхность металла, и ушёл. Ни сожаления. Ни боли. Ни угрызений совести.

Дело было даже не в супрессантах. Просто так устроена жизнь Монолитных Курганов. Всё подчинено Регламенту. Секс — не исключение. Люди приходят и уходят, как смены, как циклы, как вода в Белковой Петле.

Моя смена уже закончилась, и я спешил к Аде. Войдя в каюту, я замер на пороге. Ада лежала на кровати — полностью обнажённая, с распущенными волосами. В свои восемнадцать она выглядела как нимфа из древних мифов, которые я читал в исторических хрониках. Большие ясные голубые глаза, пухлые губы, русые волосы. Подтянутая фигура, средних размеров грудь — всё было правильным, гармоничным, почти совершенным. Я ни на секунду не колебался, когда впервые обратил на неё внимание. Потому что в Курганах не колеблются. Здесь делают выбор и живут с ним.

— Как прошла твоя смена? — бросила она обычную дежурную фразу, не глядя на меня.

Я начал стягивать комбинезон, стоя к ней спиной. Мне было легче говорить, не видя её глаз.

— Всё как обычно. — Я старался, чтобы голос звучал безразлично. — Так же, как и вчера. Так же, как будет завтра.

— Ты читал историческую военную хронику?

Вопрос прозвучал неожиданно. Я на мгновение замер.