Слепая Петля

Но как оказалось, для меня этого достаточно. Мы не любим друг друга. Мы не говорим о вечном. Мы просто встречаемся, чтобы не сойти с ума от одиночества. Я бы сказал, что мы — два человека, которые выбрали друг друга по остаточному принципу. И в какой-то степени это спасло нас обоих.

Я вошёл в каюту Марты, и привычный запах — смесь антисептика, тяжелого мазутного озона и сладковатого премикса — ударил в ноздри. Она сидела на стуле возле кровати, поджав под себя ноги, и читала какую-то книгу с пустой обложкой.

— Как прошла смена? — бросила Марта, даже не подняв глаз. Её голос звучал безразлично, без интереса, как вопрос, который задают по привычке, не ожидая ответа.

— Как обычно, — я присел на край кровати. — Ты же знаешь ответ. Каждый день похож на предыдущий.

Марта отложила книгу в сторону. Не спеша, словно давая себе время подумать.

— Пару дней назад мне пришло сообщение на ведомственный терминал. Готовится грандиозная миссия на Поверхности. Что-нибудь знаешь про это?

— Что-нибудь знаю, Хранители ищут добровольцев для поисков архива Ньютона. Что бы это ни значило.

Марта молчала. Её лицо оставалось непроницаемым — как у Хранителей в их каменных креслах, — холодным, без единой трещины. Ни тени эмоций. Ни вопроса в глазах. Просто тишина, которая говорила больше любых слов.

Честно говоря, я ожидал другой реакции. Возгласов удивления, шока, хотя бы лёгкого недоумения. Но нет. Марта была холодна, как зимний ветер, который гуляет по Поверхности, не оставляя следов. Будто она знала это задолго до меня.

— Хотела бы я посмотреть на этих героев, — сказала она безучастным голосом с едва заметной горечью. — Готовых рискнуть всем ради красивой легенды. Ты сам-то что думаешь? Рискнёшь записаться в добровольцы?

Я уже начал снимать с себя рабочую униформу. Расстегнул пластиковую молнию, стянул рукав. На секунду задержался, глядя на неё. На её тонкие пальцы, сжимающие книгу. В её глаза, которые смотрели на меня с вызовом и тревогой одновременно.

— Нет, — сказал я, наклоняясь к ней. — Но я рискну сделать кое-что другое. И ты знаешь, о чём я.

Марта взяла книгу с кровати и принялась машинально листать её.

— Сегодня не будет, — едва слышно обронила она, не поднимая глаз. — Извини.

Я замер. Что-то внутри меня сжалось, но не от обиды. От странного, почти юношеского удивления. Не то чтобы все мои мысли были заняты только сексом, но…

— Что-то случилось? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Марта продолжала листать книгу. Я видел, как её пальцы чуть дрожат.

— Я не чувствую своего либидо, — выдавила она наконец. Я знал её слишком хорошо. За этим безразличием что-то скрывалось. — В прошлый раз тоже так было. Я думала, пройдёт. Не хотела тебя обидеть.

Она приподняла голову, и я увидел её глаза — усталые, голубые, как вода в фильтрах, в которых больше не осталось жизни.

— Сегодня я решила сказать. — Она пожала плечами. — Такое бывает у женщин. Это не про тебя. Это про меня.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. В каюте было тихо — только гул вентиляции где-то за стеной и слабое мерцание лампы.

— Хорошо, — сказал я просто. — Я понимаю.

Марта улыбнулась. На этот раз — благодарно. Я снял униформу полностью, повесил её на спинку стула и лёг на кровать, глядя в потолок. Марта положила книгу на колени и снова уткнулась в неё.

— Спасибо, — сказала она через минуту.

— За что? — спросил я, не поворачивая головы.

— Что не спрашиваешь «почему».

Я промолчал. Потому что я знал ответ. Иногда «почему» — это единственное, что разрушает всё, а иногда — единственное, что спасает. Мы лежали молча. Слушали, как гудит вентиляция. Как где-то далеко перестукиваются компрессоры. Как течёт время — ровно, неумолимо, как вода в Белковой Петле. И я думал о том, что даже здесь, в безопасности, среди родных стен и привычных вещей, всё может измениться.

— Ты будешь скучать, когда меня не станет? — спросил я вдруг, сам не зная зачем.

Марта не ответила. Я повернул голову и увидел, что она смотрит на меня — серьёзно, пристально, как в первый раз.

— А ты уходишь куда-то?

— Нет, просто мысли.

Она снова уткнулась в книгу.

— Тогда не задавай глупых вопросов.

Я улыбнулся. И понял, что это самое близкое, что у меня есть. Не любовь. Просто человек, который знает, когда нужно молчать.

— Раз уж сегодня день странных вопросов, теперь моя очередь, — строго произнесла Марта.

Она отложила книгу, но продолжала смотреть на обложку, водила пальцем по краю страницы, словно искала там ответ.

— Ты когда-нибудь думал о семье? — Она вскинула глаза, в них было что-то новое — не усталость, не печаль, а странный интерес. — Как в древних книгах: мать, отец, ребёнок… Вместе живут, делят всё, заботятся друг о друге. И родители сами учат своих детей ходить и говорить, а не какие-то менторы в Центральных Яслях. Это же не просто Регламент, правда? — Она замолчала на секунду. — Может, мы для чего-то большего… Не просто выживать, а растить, любить, оставить след?

Я замер. Слова Марты повисли в воздухе, как тонкие нити паутины, и я не знал, куда себя деть, чтобы их не порвать. Признаться, я никогда не читал любовных романов древних довоенных писателей. Моё чтение — это отчёты, инструкции, технические карты и, пожалуй, исторические довоенные книги. Видимо, женщины без этих книг не могут. Для них это нормально, как для нас — разбирать и собирать схемы. И всё же… Я чувствовал себя неловко. Будто стоял на экзамене, к которому не готовился.

— Ты права, вопрос и правда странный, — согласился я. — Я не знаю, что такое семья, и никогда не думал об этом. В самом деле. Ни разу.

Я посмотрел Марту. Она не моргала.

— Не уверен, что сейчас этому миру нужна семья, — Я пожал плечами. — Ему нужно то, что не сломается. А семья… она слишком зыбкая. Слишком человеческая для нашего мира.

Марта усмехнулась.

— А что нужно нашему миру? — спросила она. — Регламент? Выживание в этой мёртвой тайге? Ради чего мы все это терпим? Я больше не понимаю. В этом больше нет никакого смысла. Нам даже не о чем говорить друг с другом. Посмотри сам, мы горстка, врачей, инженеров, техников только и делаем, что пересказываем друг другу свои служебные протоколы. То, как устроены компрессоры, реактор, даже унитазы! Даже во время секса. Все как один, одни и те же слова… И эти мифы, сказки… Я устала от этого… Мы просто пустышки…

Эти слова пробирали до костей. Я чувствовал, как они проходят сквозь кожу, как холодная изотопная взвесь. Надеюсь, это не дойдёт до Службы Внешнего и Внутреннего Замыкания. Вера в Регламент — это не просто убеждение. Это то, что закладывают в нас с младых ногтей, ещё до того, как мы научимся говорить. Кто-то верит больше, кто-то меньше, но верят все без исключений. Потому что, если не верить — Курганы рухнут. Они превратятся в затопленные руины, как подземелья Эпицентра, где радиоактивная вода поднимается по шахтам и пожирает бетон.

Конечно, Марта в чём-то права. Ничто человеческое нам не чуждо — и в этом, наверное, самая страшная правда. Мы не машины, иначе давно бы перестали задавать вопросы. Но когда на кону стоит твоё выживание — и не только твоё, — когда каждый день решаешь, будут ли работать фильтры завтра, когда смотришь в глаза людям, которых знаешь десять лет, и видишь в них ту же самую тревогу… Тогда сухие протоколы Регламента обретают новый смысл. Они становятся не правилами, а якорем. Единственным, что удерживает нас от падения во тьму.

— Мы просто выживаем. Это всё, что мы умеем. Так завещали Отцы-Основатели. Пройдут века, прежде чем комплексы объединятся. Может, тогда, когда нас уже не будет, у кого-то появится время подумать о семье.

Я на мгновение задержал дыхание и посмотрел на Марту. Она слушала, склонив голову. Её глаза были полузакрыты, и я не мог понять — слушает она меня или уже всё решила для себя.

— Мне это так же рассказывали менторы, как и тебе, — в её голосе звякнула та самая броня, которая делала её сильной в операционной и такой уязвимой здесь, в этой каюте. — Можешь не продолжать… Знаешь, иногда я думаю: мы просто боимся. Боимся признать, что хотим большего. Вдруг потеряем то, что есть? А чего терять-то? Пыль, бетон и страх.

Она повернулась ко мне. Я заметил, как в ее глазах блеснуло что-то мокрое. Она не плакала. Она просто стояла и смотрела, как я сижу на краю её кровати, сжимая в руках свой рабочий комбинезон.

— Я не знаю, что такое семья. Но здесь, с тобой… Здесь я чувствую себя почти как дома. Хотя дома у нас и нет.

Я молчал. Потому что нечего было сказать. Из вакуумного шлюза в стене послышался протяжный свист – Белковая Петля выдала очередную порцию пайка. Еда, которая не пахнет ничем. Вкус, который забывается через минуту после того, как проглотишь. Но Марта даже не повернула головы.

— Пару дней назад ты встретился с мальчиком Галилео.

— Откуда ты…

— Просто знаю! — Она резко оборвала меня. — Это неважно, откуда. Важно то, что я скажу дальше. Послушай меня пожалуйста и не перебивай.

Я не собирался её перебивать. Она хотела сказать что-то важное — и я должен был дать ей эту возможность.

— Этот парень — твой сын. Когда я получила разрешение на ЭКО, мне дали выбор из банка спермы. — Марта цедила слова, словно вынимая каждое из глубины себя. — И я выбрала тебя, Бор. Этот мальчик — твой сын.

Я не знаю, какой реакции она ожидала. Может быть, шока. Может быть, слёз. Может быть, объятий или вопросов. Но она получила только тишину. Потому что я не знал, что сказать. То, что в Курганах могут быть мои дети, — для меня не то, чтобы новость. Каждый житель комплекса знает: репродукция, как и всё в Курганах, подчинена Регламенту. Она лишена даже минимальной доли романтики — той глупой, человеческой романтики, о которой пишут в древних книгах. Мы не видим своих биологических детей.

Я посмотрел на нее. Она стояла у стола, сжимая в руках книгу, и смотрела на меня с вызовом и отчаянием одновременно.

— Это обычный ребёнок, — сказал я. — Такой же, как и все. Скоро он станет таким же спецом, как и мы с тобой. И точно так же будет служить Регламенту.

Марта усмехнулась.

— Мужчины… — Она покачала головой. — Как у вас всё просто. Мы живём в каменных коробках, едим сублиматы, размножаемся по расписанию. А вы говорите — «обычный ребёнок».

Она шагнула ко мне, ее руки дрожали.

— Мужчины начали ядерную войну. Мужчины построили Курганы. Мужчины написали Регламент. А теперь вы хотите, чтобы мы, женщины, рожали детей и отдавали их в Ясли, как детали на склад? И при этом называли это «нормой»? Ты вообще знаешь, что такое «роды» тут?

Она приподняла голову и закатила глаза.

— Тут никто не рождается, мы не рожаем наших детей. Нас просто вскрывают Бор! Такие как я, врачи. В стерильном блоке мы режем женщин и вынимаем ребёнка. Мать не видит его ни секунды…, и мы сразу уносим его в кувез — в тёплый раствор, под фиолетовые цифры. А знаешь, что делаем с пуповиной? Мы ее подключаем к этой проклятой Петле! Не к матери, а к Белковой Петле! И он там дозревает, в машине, в жидкости…

С ней было что-то не так. Я не узнавал её. Эта женщина — не та Марта, которую я знал все эти годы.

— Нам даже не дают кормить наших детей грудью. Нас просто гасят — вводят препараты, чтобы лактация погасла за часы. Мы — женщины — просто механизмы для воспроизводства.

— Тихо, тихо, тигрица, — попытался успокоить её я, поднимаясь с кровати и делая шаг к ней. — Я не собираюсь читать тебе Регламент. Твой ребёнок здесь, с тобой. Он никуда не денется.

— Ты ни разу не был в инкубаторе. Конечно… кто тебя туда пустит? Туда даже не каждый врач может войти. Ты представляешь, что там? — в её глазах разгорался бешеный огонь ярости. — Там сплошные ряды капсул — я даже не знаю, сколько их… Никогда не считала. Кувезы. Инкубаторы. Они соединены с Белковой Петлей, как артерии. Внутри — стерильный раствор, что-то вроде хлореллы с аминокислотами. Туда помещают наших детей — младенцев, вырванных из наших тел.

Марта глубоко вздохнула.

— Там ничего нет, Бор. Только эти капсулы. Ни игрушек, ни рисунков, ни цвета. Только кувезы — как маленькие гробы — и над ними фиолетовые цифры на экранах. Баллистический индекс ребёнка. Наши малыши лежат там, а мы просто идём дальше — на службу.

Я коснулся её плеча, она вздрогнула. Но не отстранилась.

— Давай оставим это между нами. — Мой голос упал до едва различимого выдоха. — Ты знаешь, чем это может закончиться.

Я выдержал её взгляд. Просто стоял и смотрел в ответ, пока внутри меня, как стая встревоженных зверей, метались факты, обрывки знаний, подозрения.

— Я поняла, — отчеканила она монотонно, без единой интонации. — Я всё поняла. Когда из меня вырезали моего мальчика… Нашего сына, Бор. Я… Я даже ничего не почувствовала. Прошло пара дней, и я уже была на службе. Мне было всё равно. Для меня существовали только Регламент и работа. Но теперь… Теперь я чувствую. Я это чувствую, Бор.

Я знал, что всем жителям Курганов в пищу добавляют гормональные супрессанты. Это искусственный химический тормоз для мозга. Они действуют как заглушки — гормоны не могут выделиться в кровь в нужный момент. Любовь, привязанность к своему ребенку — всё это подавляется.

Теперь я видел, что химия бункера начинала проигрывать. Первобытная сила человеческого тела — древняя, дикая, неукротимая — прорывается сквозь супрессанты, как трава сквозь асфальт. Марта чувствует свою связь с Галилео. Я знаю, что это значит. И я знаю, что это значит для всех нас — очередной сбой Оракула, ещё один шаг на пути в бездну хаоса.

Внезапно пространство каюты разорвал звонкий, режущий вой сирены — он ворвался в тишину, как нож в ткань, и я вздрогнул так, будто меня ударило током. Сердце на миг замерло, а затем сорвалось в бешеный ритм. Марта не шелохнулась. Она плавно опустилась на жёсткий стул, положила книгу на столик возле кровати. На её лице не промелькнуло ни одной эмоции. Ни страха. Ни удивления. Ни любопытства. Только спокойствие — такое глубокое, что оно казалось почти пугающим. Поразительная выдержка. Видимо, стальная нервная система медика легко справлялась с любыми вызовами — с сиренами, с угрозами, с неизвестностью. Но я знал, где у неё слабое место. Там, где просыпался материнский инстинкт. Там, где Оракул в очередной раз давал сбой.

Громкоговоритель проскрежетал, зашипел и выдал:

— Нарушение протокола безопасности. Просьба всем оставаться на местах и закрыть двери.

Сообщение повторилось. И ещё раз. Голос был механическим, безжизненным — как у Оракула в его лучшие дни.

Откровенно говоря, я человек робкого десятка. Любая опасность, даже самая призрачная, может вогнать меня в панику. Срабатывает первобытный, животный инстинкт — тот самый, что заставлял моих предков прятаться в пещерах при первых раскатах грома. И сегодня этот инстинкт говорил мне: беги, прячься, спасайся. Но бежать было некуда.

Я стоял у стола, чувствуя, как дрожат мои пальцы. В этот момент я особенно остро осознал, насколько мы разные. Я, трясущийся, покрытый холодным потом, — и она, сидящая на стуле, как каменное изваяние. Хладнокровная и непоколебимая.

— Помню, такое было уже пару лет назад, — выдавил я дрожащим голосом. Я слышал это и ненавидел себя за это, но ничего не мог поделать. — Тогда нам никто ничего не объяснил. Мы просидели в каютах три часа, слушая вой сирены, и никто не пришёл. Ни разъяснений. Только тишина.

Марта посмотрела на меня. Её взгляд был мягким, почти участливым. Она улыбнулась.

— Такие тревоги за всё время существования Курганов случались и не раз, — её тон был сухим и спокойным, будто она объясняла ребёнку, что гром — это просто звук. — Сбои бывают даже у нас. И такая реакция — тоже часть Регламента.

Она чуть подалась вперёд.

— Расслабься, Бор. Офицеры замыкания уже делают своё дело. Система работает.

Я хотел поверить ей. Я хотел вдохнуть, выдохнуть, успокоиться, как она. Но внутри меня, где-то глубоко, продолжал дрожать тот самый жгучий страх — тот, который не лечится супрессантами и не успокаивается словами.

— Надеюсь…

Сирена стихла так же внезапно, как и началась.

— Отмена тревоги. Всему персоналу вернуться к исполнению Регламента.

Голос из динамика прозвучал безлично, официально, без тени извинения за те часы, что мы провели в напряжённом ожидании. Я не знаю, сколько мы просидели с Мартой в тишине — может, час, может, два, может, и больше. Время в этих стенах текло иначе: оно то сжималось до нескольких минут, то растягивалось в бесконечность. Мне эти часы показались вечностью.

Покой разорвал резкий звук личного ведомственного терминала. Мы все носим их на левой руке — круглосуточно, без перерывов, без выходных. Привычный писк, который обычно означал очередную рабочую задачу, сейчас прозвучал как удар молнии. Я машинально дёрнул рукой, взглянул на экран — ничего. Это был не мой терминал.

Она встала, и я увидел, как на её лице промелькнула тень. Мгновенная, почти неуловимая, но я её заметил.

— Что-то случилось. Мне надо идти.

Марта отбросила книгу на кровать — небрежно, вразрез со своей обычной аккуратностью — и направилась в сторону двери. Её шаги были частыми, почти бегущими, и это было так не похоже на неё, что я невольно поднялся следом.

— Я с тобой, — сказал я с несвойственной для себя решительностью.

Страх, ещё несколько минут назад сковывавший меня, немного отступил. Всё-таки осознание того, что офицеры замыкания не дадут мне сгинуть, действовало успокаивающе. Как тёплый плед в холодной каюте. Или как ложь, в которую хочется верить.

Марта остановилась на пороге и обернулась. В её взгляде мелькнуло что-то — не гнев, нет, скорее недоумение, смешанное с лёгкой насмешкой.

— Мгновение назад ты пытался объяснить мне, как важен Регламент. — Она чуть приподняла подбородок, глядя на меня с прищуром. — А сейчас рвёшься его нарушать. Интересный у тебя подход к дисциплине, Бор.

Я пожал плечами, стараясь выглядеть непринуждённо.

— Брось. Куда тебя вызвали?

— На место службы, — коротко ответила она и шагнула за порог.

Я последовал за ней, не раздумывая. И только оказавшись в коридоре, я задал себе вопрос, на который не мог найти ответа: зачем я иду? У нас не приветствуется, когда спецы из других служб вторгаются на чужую территорию без веских на то причин. Не приветствуется, но и не запрещается. Серая зона, в которой всегда можно маневрировать. Мне не настолько важно, что обо мне подумают врачи Службы Здоровья и Генетики. Их мнение ничего не изменит в моей жизни. На самом деле я шёл туда не ради Марты — я просто хотел удовлетворить своё любопытство.

Мы шли по пустому коридору к лифту. Марта шагала впереди, её плечи были напряжены, но спина — прямая, как у солдата на построении. Моё сердце билось быстрее, чем хотелось бы. Но я не повернул назад. Любопытство оказалось сильнее.

Лифт остановился, и мы вышли в коридор второго яруса. В его конце — развилка, а направо — вход в центральный зал Службы Здоровья и Генетики. Здесь всё было иным. Другой свет, другой воздух — стерильный, сухой, обжигающий ноздри. Стены зала наглухо облицованы матовыми панелями из белого антисептического ударопрочного пластика. Швы между ними залиты серым фторопластовым герметиком — аккуратно, ровно, будто кто-то провёл линии по линейке. Ни пылинки, ни пятнышка.

Вдоль стен выстроились довоенные автоматические GaN-секвенаторы ДНК. Они гудели плотно, утробно, как больные звери, их тёмные экраны пульсировали зелёными графиками. Они подключены напрямую к Оракулу. Раз в квартал каждый из нас, тысячи человек, должен сдать сюда экспресс-биопсию костного мозга и лимфы. Мы не спрашиваем зачем. Мы просто приходим, протягиваем руку и ждём, пока игла войдёт под кожу.

Справа, в дальнем конце стены, ещё один вход — хирургический процедурный блок. Там проводят экстренные операции. Я не знаю, что там, за этой дверью. Как и за многими другими дверями Службы Здоровья и Генетики. Может быть, там спасают жизни. А может быть, там иногда их заканчивают. Я не хочу знать. Но я стою здесь, на пороге, и смотрю, как Марта шагает вглубь зала. Её фигура кажется призрачной в этом фиолетовом свете.

В центр зала потихоньку стягивались врачи службы — их тоже выдернули из законного отдыха, на их лицах читалась смесь усталости и тревоги. В полукольце, чуть поодаль, стояла руководитель Службы Здоровья и Генетики Кюри.

Женщина лет сорока—сорока пяти, настоящая статная красавица, от которой невозможно было отвести взгляд. Ровные скулы, большие серые глаза, светлые волосы, собранные в строгий пучок, ни единой морщины на лице — будто время не осмеливалось прикоснуться к ней. Несмотря на возраст, она была хороша. Хороша той холодной, недоступной красотой, которая сводит с ума и одновременно отталкивает. Как бы я хотел быть её секс-партнёром. Хотя бы раз. Хотя бы на одну ночь, которая согрела бы меня на годы вперёд. Но увы, даже будучи старшим инженером, я не мог на это рассчитывать. Моё право на один раз в неделю, которое никто не смел оспаривать, не действовало на руководителей служб. Они были вне досягаемости. Неприкасаемые.

Кюри заметила меня и улыбнулась. Улыбка её была мягкой, почти бархатной, в ней чувствовалось искреннее расположение или, по крайней мере, хорошо разыгранная вежливость. Она улыбалась много и часто, и от этого к ней хотелось идти, как к огню.

— Серв Бор, если ваша служба на сегодня окончена, вам лучше отправиться в свою каюту. — Её голос окрасился едва заметными нотками заботы.

Я замешкался, чувствуя, как щёки начинают гореть. Засмущался, как мальчишка. Представляю, каким идиотом я выглядел в этот момент — красное лицо, растерянный взгляд, руки, которые не знали, куда себя деть.

— Позвольте, серв Кюри, я останусь, — выдавил я. — Была тревога, и любая помощь, даже от непрофильного специалиста, может оказаться полезной.

Я знал эту фразу наизусть, как и все жители Монолитных Курганов. Дежурная отговорка, которую мы используем, когда хотим остаться там, где нас не ждут. Или, когда не хотим возвращаться в пустоту своей каюты. Кюри снова улыбнулась — снисходительно, как взрослый, позволяющий ребёнку поиграть во взрослую игру.

— Что ж, только сильно не мешайте. Нам предстоит нелёгкая смена.

Она обвела глазами собравшихся врачей — в этом взгляде, дружелюбном, но цепком, читалась стальная воля, которая позволяла ей держать в руках всю службу.

— Друзья-сервы, — начала она, — эта тревога была не ложной. Все руководители служб уже в курсе: в некоторых местах комплекса отключился активный ультразвуковой барьер в дренажных коллекторах.

Повисло безмолвие, не просто отсутствие звука, а звенящая, давящая пустота, в которой люди замирают, осмысляя услышанное. Медики начали переглядываться — коротко, беспокойно.

— Понимаю вашу тревогу, — продолжила Кюри. — Сейчас система функционирует штатно. Офицеры замыкания уже обследуют все ярусы. На это уйдёт какое-то время. Но уже сейчас точно известно: дикие крысы-пасюки проникли в контур Курганов.

Я смотрел на Кюри, на врачей, на Марту, стоящую в углу, и чувствовал, как холод ползёт по позвоночнику.

— Не волнуйтесь, дорогие сервы. — Голос Кюри звучал спокойно, почти убаюкивающе, но я заметил, как она сжала пальцы в замок — жест, который выдавал напряжение. — Опасность миновала. Офицеры замыкания сделают своё дело. Вы знаете не хуже меня — они профессионалы, и у нас нет повода им не доверять. Я уверена, что уже в ближайшее время всех крыс уничтожат…

Она на миг замолчала.

— Но, если есть жертвы, наша задача — выполнить эвакуацию. А дальше… — Она сделала короткий выдох. — Дальше — делать свою работу.

Кюри снова улыбнулась. Такая реакция, казалось, была ей свойственна — она всегда находила повод для оптимизма. Уверенность в том, что всё обойдётся, была её броней, её щитом. И неудивительно. История Курганов знает несколько случаев, когда системы безопасности давали сбой и каждый раз обходилось без жертв. Мы привыкли верить в это. Как верим в то, что завтрашний день будет похож на вчерашний. Как верим в Регламент.

— Я приношу вам свои извинения. Вас пришлось выдернуть на службу с вашего часа тишины. Но Регламент требует безотлагательной реакции. Поэтому прошу вас располагаться в комнате консилиума. Я дам знать, как только получу сообщение от офицеров замыкания.