Останки. Роман о проклятой земле

– Нам суждено было купить этот участок, – сказали мы с мужем.

Мы оба рационалисты, но странно, что мы сошлись на таком выводе.

Действительно ли существует некое необъяснимое «нечто», которое связывает явления? Или же у человека есть врождённое религиозное чувство, которое в итоге позволяет ему увидеть то, чего нет? Я всё ещё размышлял над этим, когда госпожа Кубо снова позвонила.

Её голос был очень встревоженным.

– В квартире 203 теперь никто не живёт.

Когда госпожа Кубо выходила на работу, она заметила, что из дверной щели соседней квартиры 203 торчит документ от энергетической компании – заявление на подключение электричества. То есть жилец съехал и больше не пользуется электричеством, поэтому она в панике позвонила мне.

В соседней квартире 203 этой весной сменился жилец, и госпожа Кубо не знала, кто это. Тот жилец заходил поздороваться, но её не было дома, поэтому он повесил на дверную ручку бумажный пакет с печеньем и запиской – она никогда не видела его и не знала, какая у него семья. А затем он съехал, так ни разу и не встретившись с ней, даже не запомнив его лица.

Срок проживания на этот раз составил тоже шесть месяцев.

– Извините, что звоню так внезапно. Я просто очень удивилась. Сейчас мне нужно на работу, я перезвоню, когда вернусь.

Госпожа Кубо повесила трубку. Вечером она позвонила снова.

После работы госпожа Кубо зашла к госпоже Хэмми из квартиры 403. По словам госпожи Хэмми, сосед съехал, когда госпожа Кубо была на работе. Госпожа Хэмми тоже видела грузовик переездной компании перед домом. Однако она видела только грузовик, а людей, выходящих из квартиры, – нет, поэтому она не знала, кто именно переезжает. Позже госпожа Хэмми узнала, что съехали из квартиры 203, по той же причине, что и госпожа Кубо, – увидела уведомление от энергокомпании, когда забирала газету.

– Мне тоже стало немного не по себе, – сказала госпожа Хэмми. – Раньше я не обращала внимания, но если так будет продолжаться, это немного…

Сама госпожа Хэмми пока не замечала ничего необычного, и госпожа Кубо не рассказывала ей о своей квартире и о господине Кадзикаве, но они много раз говорили о «квартирах, где долго не живут». Госпожа Хэмми, по-видимому, стала сильно об этом переживать. В тот же день она говорила на эту тему с госпожой Сайдзё, и госпожа Кубо тоже.

– Может, мне всё-таки стоит переехать?

Когда госпожа Кубо сказала это, я ответил: – Возможно, так и будет лучше.

Я не знаю, существуют ли на самом деле «недобрые комнаты», но если всё время беспокоиться: «А вдруг там что-то есть?» – жить спокойно невозможно, и это вредно для психического здоровья.

Однако у госпожи Кубо были причины не переезжать сразу. Она прожила здесь меньше года, и переезд был бы не только финансово обременителен, но и психологически неприятен.

– Я попробую узнать о доме побольше. Если окажется, что там действительно что-то странное, я серьёзно подумаю о переезде.

Госпожа Кубо решила повременить с решением. Однако у расследования были свои пределы: найти предыдущих жильцов и выяснить правду оказалось сложнее, чем она предполагала.

– Если бы обратиться в детективное агентство, возможно, результаты были бы другими.

Скорее, она просто не хотела заходить так далеко.

– И, возможно, странной является не эта комната, а весь дом, просто странные вещи случаются именно в моей квартире и соседней.

Я думаю, это вполне вероятно.

Жильцы из квартир 204 и 401 в одном доме написали мне об одном и том же странном явлении. Кроме того, хотя подробности неизвестны, жильцы в квартире 203 не задерживаются; в квартире 401 тоже говорили, что «там долго не живут», но нынешний жилец живёт без проблем; а предыдущий жилец квартиры 204, господин Кадзикава, покончил с собой.

Самоубийство господина Кадзикавы, возможно, было случайностью, но я считал, что это маловероятно, – мне самому не хотелось считать это случайностью. Сон хозяйки Ито хорошо отражает характер господина Кадзикавы. Он так переживал, чтобы не доставить хлопот после своей смерти, что пришёл извиниться, – я не хотел отказываться от этой личной, эмоциональной догадки. Если можно передать извинения сверхъестественным способом, то и то, что господин Кадзикава встал на путь самоубийства, вряд ли было случайностью.

Я не хотел объяснять всё лёгким словом «случайность».

Если рассматривать всю цепочку событий, приведших к самоубийству господина Кадзикавы, с эмоциональной точки зрения, я невольно приходил к выводу, что в квартире 204 всё-таки что-то есть. Однако жилец до господина Кадзикавы прожил там довольно долго, поэтому я думал, что либо там не происходило ничего странного, либо, если и происходило, то это было незначительным, не привлекающим внимания. Мне казалось, что проблема не в какой-то конкретной комнате, а в том, что в самом доме существует некая «аномалия» неизвестной природы, которая в зависимости от времени и места случайным образом появляется и исчезает в той или иной комнате.

Когда я сказал это, госпожа Кубо согласилась.

– Но в этом доме не было самоубийств. Если там действительно что-то есть, то, наверное, оно было там ещё до постройки дома?

Действительно, следует рассмотреть и это.

Что было на этом месте до того, как построили дом Окатани?

– И, что ещё важнее, что происходило на этом месте до того, как появился этот дом?

Глава третья. Прошлый век

До постройки дома

По старым картам жилых кварталов можно быстро узнать, что находилось на месте дома Окатани до его постройки.

Согласно жилой карте 1991 года, на месте дома раньше была парковка. Год постройки у них совпадал, и участок парковки полностью соответствовал участку дома Окатани, поэтому можно с уверенностью сказать, что парковка превратилась в дом. Иными словами, парковка стала жилым домом.

Если проследить дальше в прошлое, то на карте 1989 года участок почти пуст. На нём нет ни обозначений зданий, ни фамилий владельцев – значит, это был пустырь. Однако на угловом участке стоит значок дома с пометкой «Коидзуми». Это был дом семьи Коидзуми.

На карте 1987 года видны ещё три дома, помимо дома Коидзуми.

Два из них – семьи «Нэмото» и «Фудзивара», а у третьего дома есть только значок, без фамилии владельца. Видимо, это был либо пустующий дом, либо тот, где не повесили табличку с фамилией.

Более старых жилых карт найти не удалось, но можно проследить, что в период с 1987 по 1989 год три дома один за другим исчезли, оставив лишь дом Коидзуми на углу, а остальная территория превратилась в пустырь. Позже этот пустырь стал парковкой, а затем – домом Окатани.

Говоря о периоде после 1987 года, стоит отметить, что это было время пика экономического «пузыря».

После подписания Плаза-соглашения в 1985 году японская иена значительно укрепилась. Опасаясь, что укрепление иены приведёт к экономическому спаду, Банк Японии значительно снизил учётные ставки, что привело к тому, что рост цен на землю превысил проценты по кредитам, и вскоре инвестиции в недвижимость стали чрезмерными. Затем районы с высоким ростом цен на землю скупались один за другим, на них возводились многоквартирные дома, которые также становились объектами спекуляций.

Я проверил динамику цен на землю в районе дома Окатани: в то время цены там резко выросли, вероятно, из-за масштабной скупки земель. Фактически, при внимательном изучении старых жилых карт можно заметить, что в районе дома Окатани, вдоль ближайшей железнодорожной станции, один за другим появлялись пустые участки, что отражает процесс превращения этих пустырей в жилые дома и коммерческие объекты. Особенно впечатляющей была реконструкция территории вдоль главной дороги у станции.

Однако скупка земли в районе дома Окатани шла не очень гладко.

Дом Коидзуми, стоявший на угловом участке, так и остался на месте, что значительно снизило ценность всей территории. Более того, территория вокруг дома Окатани выглядела так, будто её «изъели» – нет, скорее, она напоминала поле, на котором осталось лишь несколько уцелевших домов. По этим пустующим участкам можно было догадаться, что застройщик пытался обеспечить доступ к территории от главной дороги до дома Окатани, но не преуспел в этом. Они пытались с 1989 по 1990 год, оставив только дом Коидзуми, а затем пузырь на рынке недвижимости внезапно лопнул.

Почти все пустующие участки, как и территория будущего дома Окатани, временно использовались как парковки. Однако в этом районе было много частных домов с просторными участками, и вряд ли у жителей была такая большая потребность в парковках. Вероятно, из-за обвала «пузыря» строительные планы были заморожены, и участки временно использовались под парковки; участок дома Окатани также был парковкой около двух лет.

В то время в период «пузыря» по всей стране орудовали недобросовестные скупщики земли, так называемые «дзидзёя»; возможно, из-за этого что-то и произошло. Однако после проверки микрофильмов газет я так и не нашёл сообщений о таких происшествиях, как самоубийства.

Что же на самом деле произошло?

– Или же ничего не произошло?

Теперь оставалось только спросить у местных жителей, и не просто спросить, а активно опрашивать людей.

Госпожа Кубо охотно взялась за эту работу.

– Я делаю это для себя. Если после расследования выяснится, что ничего не было, я приму это как свою мнительность; если же что-то было, я смогу принять решение съехать из этого нехорошего места.

К счастью, она знала группу мам, живущих в этом доме и в соседних районах. Эти мамы поддерживали связь с местными женскими кругами; кроме того, те, у кого есть собственные дома, входят в местные ассоциации самоуправления, и я надеялся, что они помогут госпоже Кубо наладить контакт с местными жителями.

В таких случаях детектив по паранормальным явлениям Коикэ Такэхико обычно объяснял, что «исследует историю этой земли». Госпожа Кубо последовала его мудрому примеру – к тому же, должен признаться, её статус внештатного редактора очень помог, а имена всех персонажей были изменены.

По словам местных жителей, в этом районе не было никаких преступлений или происшествий.

Первыми, кого опросила госпожа Кубо, были свёкор и свекровь госпожи Масико – господин Масико Сигэру, госпожа Масико Канаэ, а также муж госпожи Масико, господин Дзюндзи.

Господину Масико Сигэру на момент опроса было шестьдесят два года, и он переехал в этот район, когда ему было тридцать.

Господин Сигэру сказал:

– Я переехал сюда в 1970 году – в год Всемирной выставки (Экспо-70).

Он вышел на пенсию в прошлом году, до этого работал в крупной строительной компании. Когда он переехал, Япония переживала период высокого экономического роста, и экономика была в хорошем состоянии до самой его зрелости.

– Поэтому я смог в тридцать лет купить собственный дом, но был очень занят, всю работу по дому оставил жене, а сам полностью посвятил себя работе.

Поэтому он мало знал о соседях. В то время существовала система продления срока найма на год, и он вышел на пенсию в шестьдесят один год, но какое-то время не мог привыкнуть к жизни дома. Он почти не знал соседей, и поблизости не было мест, которые он часто посещал, – словом, ему некуда было пойти.

– Сейчас я наконец привык к такой жизни. Хотя мне всё ещё некуда пойти, но игра с внуком как-то заполняет время.

Когда господин Сигэру вышел на пенсию, госпожа Канаэ начала работать неполный рабочий день.

– Я вышла замуж сразу после школы, по договорённости, и всю жизнь сидела дома, не имея опыта работы вне дома. Я хотела накопить хоть какой-то социальный опыт, к тому же всё время видеть мужа перед глазами – это утомительно, он ведь раньше почти всегда отсутствовал, – рассмеялась госпожа Канаэ.

Госпожа Канаэ готовила завтрак и ужин, а обедом занималась невестка Миё; уборкой и стиркой они тоже делились. В это время присматривать за четырёхлетним сыном Миё, Хаято, оставался господин Сигэру.

– Я плохо знаю этот район, лучше спросите мою жену.

Когда господин Сигэру сказал это, госпожа Канаэ добавила:

– Я тоже не очень хорошо знаю, потому что мы не очень общались с людьми здесь.

Семья Масико переехала сюда в 1970 году, когда район ещё только застраивался. Вблизи главной дороги появились отдельные новые дома, а между ними ещё оставались поля и крестьянские усадьбы.

– У коренных жителей, которые жили здесь давно, были свои связи, а мы, новосёлы, с ними почти не общались. Мы вступили в квартальный комитет, но долгое время заправляли там те, кто жил здесь изначально, а мы только молча слушали их.

Между коренными жителями и новыми поселенцами существовал разрыв.

Квартальный комитет фактически находился под контролем старожилов, и новосёлов, даже если они вступали, воспринимали как «гостей». Особенно в вопросах, касающихся местных обрядов и обычаев, у новосёлов было много пробелов, и они не могли высказывать своё мнение на равных. Зато новосёлы могли не брать на себя хлопотные обязанности старост, и старожилы не вмешивались в их дела.

– Со временем это стало меняться, но наша семья не очень активно участвовала в деятельности квартального комитета… Мы действительно знали только ближайших соседей, и то очень поверхностно. Обычно, если дети учатся в местной школе, то родители одноклассников создают какие-то связи. Но наши старшие были очень способными и учились в частных школах. Дзюндзи, младший, не был так хорош в учёбе, ходил в местную государственную среднюю школу, и нам было как-то неловко перед другими родителями.

– В итоге мы так и не общались с родителями других детей, – засмеялась госпожа Канаэ.

Сейчас Дзюндзи двадцать шесть лет, а его жене Миё – двадцать два. Раньше Дзюндзи был упрямым и неуживчивым, но после женитьбы и рождения сына Хаято он стал покладистым и хорошим отцом.

– Но наш старший сын и дочь до сих пор не женаты. Старший живёт за границей, дочь – далеко, оба работают, и вряд ли будут жить с нами. В итоге я считаю, что Дзюндзи оказался самым толковым, раз женился на женщине, которая согласилась жить со стариками.

После окончания средней школы Дзюндзи устроился в местную транспортную компанию. В двадцать два года он женился на Миё, которая была на четыре года моложе, и у них сразу родился Хаято. У Дзюндзи тоже не было связей с соседями.

– Хотя я не могу сказать, что у меня совсем нет друзей, но среди соседей друзей нет. Меня в этом районе недолюбливают, – усмехнулся Дзюндзи. – Зато Миё хорошо ладит с соседями, она совсем не знает стеснения.

Группа молодых мам в районе была с ней дружна, но это были люди, которые переехали сюда, а не коренные жители. Господин Сигэру заметил:

– В детстве было естественно знать, кто живёт по соседству, – но в моём родном городе это был маленький городок, так что, может быть, дело не во времени, а в месте.

Госпожа Канаэ тоже кивнула:

– Думаю, всё же время другое. В молодости я хотя бы минимально поддерживала отношения с соседями, могла поболтать. В общем, я знаю нынешних соседей, но если спросить, кто жил здесь раньше, – не помню.

Госпожа Канаэ примерно знала, кто живёт по соседству, запоминала лица, здоровалась при встрече, иногда перекидывалась парой слов, когда передавала доску объявлений, но не знала, какие они на самом деле люди. Отношения были настолько слабыми, что когда кто-то съезжал, она забывала о них и часто не могла вспомнить, кто жил здесь несколько лет назад.

– В период «пузыря» это особенно усилилось. Десять лет назад состав жильцов в этом районе сильно изменился. Те, кто жил здесь давно, постепенно уезжали, а новые – въезжали. И строились не обычные дома, а многоквартирные здания, и мы, естественно, не общались с ними, так что я действительно ничего не знаю.

Однако они помнили, что до постройки дома Окатани на том месте была парковка.

– Но там почти никто не парковался, это был практически пустырь, – вспоминал Дзюндзи. Кроме того, до того как стать парковкой, это место тоже было пустырём.

В период «пузыря» многие жители старых домов, столкнувшись со скупкой земель, предпочитали переезжать, и на их месте появлялись строительные участки. В конце концов остался только дом Коидзуми на углу.

– Я помню дом Коидзуми, – сказала госпожа Канаэ. – Его невозможно забыть. Услышав это, госпожа Кубо приготовилась услышать о каком-то происшествии, но это было не так.

– На самом деле это был знаменитый «дом-мусорник».

Не говоря уже о дворе, мусор был навален высокими кучами вдоль изгороди и границы с соседним пустырём.

– Когда мы переехали, дом Коидзуми уже стоял здесь. Они жили здесь давно, но, похоже, не были местными. Я не знаю, когда они переехали, но это был старый деревянный дом.

Когда семья Масико переехала, дом Коидзуми ещё не был завален мусором.

Там жили пожилая женщина и её сын средних лет. Позже женщина умерла, сын остался, и мусор начал накапливаться незаметно. Весь дом был в беспорядке; деревья во дворе, погребённые под мусором, засохли; в некоторых местах кучи мусора достигали роста человека; сквозь щели в мусоре можно было разглядеть окна дома, занавешенные грязными шторами и заваленные хламом.

Дом Коидзуми исчез примерно в 1990 году, тогда Дзюндзи был ещё в средней школе.

– Мать того человека умерла, сколько я себя помню. Для меня там жил только дедушка, но я не помню, чтобы когда-либо видел его. У меня есть смутное воспоминание, как старик бродил среди мусора, но я никогда с ним не разговаривал и по-настоящему не видел, поэтому совсем не помню его лица.

– Он был молчаливым и нелюдимым, – сказала госпожа Канаэ.

– Можно сказать, затворник? Он всё время сидел дома, почти не выходил, с соседями не общался. Помню, что он всё время чего-то боялся. Когда я случайно встречала его и здоровалась, он бормотал что-то себе под нос и прятался в доме.

Поэтому никто не знал, кто он на самом деле, но постоянно растущие кучи мусора доставляли соседям большие неудобства.

– Это было ужасно. Летом даже до нашего дома доходил запах, не говоря уже о мухах – слетались вороны и бродячие кошки.

Когда мусор у Коидзуми начал скапливаться, семья Масико вежливо пыталась пожаловаться: «Не могли бы вы убрать мусор?» Но когда мусор достиг определённого уровня, они перестали это делать.

– Потому что… если бы он послушал нас, он бы не начал копить мусор с самого начала. А если слишком настаивать, можно вызвать недовольство, и это тоже было бы проблемой.

– Это было ужасно, – говорили соседи при встрече, но могли только молча мириться с этим необычным домохозяйством. Хотя он выглядел спокойным, никто не мог гарантировать, что, если он станет враждебным, он не изменится до неузнаваемости.

В это время началась недобросовестная скупка земли. Окружающие дома один за другим исчезали, и в конце концов исчез и дом Коидзуми.

– Они переехали? – спросила госпожа Кубо, но госпожа Канаэ отрицательно покачала головой.

– Нет. Господин Коидзуми умер, и никто этого не заметил.

Его тело, по-видимому, нашли в доме.

– Это была неестественная смерть?

– Похоже, да. Говорят, его нашёл кто-то из квартального комитета. Помню, это было летом. Запах был такой сильный, что они пришли жаловаться, но оказалось, что старик уже мёртв, и половина запаха была от этого. Но поскольку обычно там и так воняло, никто не придавал значения. Это же была гора мусора, летом было жарко, все думали, что вонь – это естественно.

Госпожа Кубо спросила о причине смерти, но семья Масико не знала, да и Миё тогда ещё не было в их доме.

– Он умер за неделю или две до этого – в общем, говорят, он был мёртв уже давно, но никто не слышал, чтобы это было убийство или самоубийство. Возможно, умер от болезни.

А что же соседи дома Коидзуми?

– Рядом был дом Мацусака – пожилая пара, они уже жили здесь, когда мы переехали. Помню, у них не было детей. Жена была весёлой, а муж приветливым и спокойным, и из-за этого им было ещё труднее жаловаться господину Коидзуми. Они говорили: «Это ужасно», «Это проблема», но я не слышала, чтобы они особенно протестовали.

Госпожа Канаэ помнила, что господин Мацусака работал в компании, а жена была домохозяйкой, но она не была в этом уверена. Пятнадцать лет назад, когда этот участок стал местом для дома Окатани, семья Мацусака была первой, кто переехал, но она не знала, куда они переехали.

– Я слышала, что они собирались уехать в какую-то деревню, чтобы жить там на покое. Напротив дома Коидзуми был дом Нэмото. Я помню лицо бабушки оттуда, но больше ничего не помню.

О доме Нэмото госпожа Канаэ помнила не очень хорошо, но они переехали сюда после семьи Масико. Похоже, они были на десять-двадцать лет старше супругов Масико, у них были дети, но они почти не общались, поэтому подробностей она не помнила. Дзюндзи помнил примерно так же, по крайней мере, в доме Нэмото не было детей, с которыми он мог бы играть.

– Я слышал, что бабушка уже впала в маразм, а дедушка сам за ней ухаживал. Но, кажется, они жили вместе с сыном.

Напротив дома Нэмото был дом Фудзивара – говорили, что это была старая местная семья.

Когда семья Масико переехала, они помогали им в квартальном комитете, но обычно они не общались. Они были крестьянами, у них были поля немного поодаль. Господин Фудзивара был примерно на двенадцать лет старше господина Сигэру, и госпожа Канаэ помнила, что он был молчаливым и сдержанным человеком.

– Его жена тоже была немногословной. Всеми делами квартального комитета занимался дедушка, а о жене я почти ничего не помню.

Примерно таким было впечатление госпожи Канаэ.

Она помнила лица и имена трёх соседних домов, а также лица тех, кто уже переехал, но больше она ничего не знала; особенно тех, кто переехал в период «пузыря», она совершенно не помнила. Господин Сигэру тем более ничего не знал – он, конечно, помнил дом Коидзуми, но его воспоминания об адресах и семьях других жителей были крайне смутными. Дзюндзи помнил немного лучше, но в целом было то же самое.

За исключением трёх фактов, госпожа Кубо ушла из дома Масико практически ни с чем.

Одним из фактов был дом Коидзуми: это был «дом-мусорник», и его владелец умер неестественной смертью. Другим было то, что, хотя воспоминания были смутными, ни в одной из семей не было самоубийств, или, по крайней мере, не находили тел самоубийц в домах, и ни один дом не становился местом преступления или серьёзного происшествия.

– Если бы было что-то такое, я бы точно запомнила, не могла бы забыть, – с уверенностью сказала госпожа Канаэ.

Но если самоубийство произошло за пределами дома, то она не была так уверена.

За то время, что семья Масико жила в этом районе, в квартале, конечно, были смерти. Хотя она не очень хорошо помнила, госпожа Канаэ припоминала, что в четырёх соседних семьях проводились похороны. В зависимости от степени знакомства она присутствовала на похоронах и даже помогала в организации. Она не припоминала, чтобы слышала о каких-либо самоубийствах; хотя она не могла утверждать, что их не было совсем, но считала, что, скорее всего, их не случилось.

Последним фактом был разрыв в памяти о земле – возможно, это общее явление для городских районов Японии. Два огромных разлома пролегли над памятью об этом участке земли.

Первый разрыв произошёл из-за стремительной и интенсивной застройки в период высокого экономического роста.

Район дома Окатани начал застраиваться именно в этот период, и коренные жители смешались с новыми, но старые жители не имели сильных связей с новоприбывшими, что и привело к разрыву.

Пока этот разрыв существовал, возник и второй – скупка земель в период экономического «пузыря».

И старожилы, и новосёлы были в основном вытеснены оттуда, а на их место постоянно въезжали всё новые жители, что привело к прекращению деятельности квартального комитета, в котором доминировали старожилы; новые жители были в постоянном движении, не вступали в квартальные комитеты и не устанавливали связи с землёй, быстро переезжая в другие места. Те немногие старожилы, что остались, и новосёлы продолжали сменять друг друга.

Такие семьи, как семья Масико, где живут несколько поколений, были редкостью; гораздо чаще встречались семьи, состоящие только из пожилых людей. Когда старики умирали, их дома сносили и строили многоквартирные дома для одиноких или молодых семей. Эти дома привлекали новых временных жильцов, которые не сохраняли никакой памяти о земле, и, можно сказать, что сейчас возникает третий разрыв.

– «Возникает третий разрыв» – уместно ли так говорить? – сказала госпожа Кубо. – Ещё через десять лет память о земле полностью исчезнет.

Сейчас ещё можно кое-как проследить историю, но проблема в том, что даже если связаться со старожилами, которых порекомендовала семья Масико, их воспоминания о земле вряд ли будут сильно отличаться – информация будет отрывочной. Однако, чтобы вызвать прошлое, остаётся только складывать эти разрозненные фрагменты памяти, хотя это и займёт много времени.