
Полная версия:
Чаша
— Первое испытание Сита, — негромко произнесла Иверна. Но голос у неё был такой, что его слышали на последней ступени. — Северный холм. Поиск.
И опустила руку.
— Вчера, при регистрации, каждый из вас отдал каплю эфира. В кристалл. Как положено по закону. — Пауза. — Этой ночью эти кристаллы спрятаны. В Сером дворе. Среди двух тысяч других. Пустых. Обезличенных. Таких же на вид.
По толпе прошёл шорох.
— Найдите свой, — продолжила она. — До заката. Кто найдёт — получает баллы. Чем раньше — тем больше. Кто найдёт чужой и отнесёт его хозяину — получает баллы тоже, — Иверна чуть наклонила голову. — Кто найдёт чужой и спрячет его глубже — получает баллы тоже. Но меньше. И Реестр это запишет.
Шорох стал громче.
— Ворота открыты, — объявила женщина в сером. — Начинайте.
* * *
Серый двор я знал. Не весь — архив, двор перед ним, Железный зал, Крыло Вёсен, железную камеру. Год назад я был здесь пленником, вором и подсудимым. Сейчас — кандидатом.
Тысяча двести человек ворвались в ворота разом. Как вода в пролом плотины. Великие гильдии — первыми, бегом, к архиву, к Железному залу, к низким зданиям вдоль стен. Захолустные — за ними, толкаясь, спотыкаясь, растерянно озираясь.
Я не побежал.
Я встал у ворот, у стены, и закрыл глаза.
Две тысячи кристаллов. С ноготь каждый, наверное, — такие, как в мешочке Корра. Обезличенные. Пустые. И среди них — тысяча двести с каплей эфира. Чужого. Живого.
Мой — где-то.
Бурые. Серый двор был из камня — стены, мостовые, Железный зал обшит железом. Но архив — бывший монастырь — был из камня и дуба. Полки — дубовые. Двери — дубовые. Балки — дубовые. И Крыло Вёсен — черепица на дубовых стропилах.
Я позвал пятерых. Отправил в архив. В балки, в полки, в двери.
И услышал. Шаги — сотни. Голоса. Скрип выдвигаемых ящиков. Звон стекла — кто-то разбил банку с кристаллами. Ругань.
Ничего полезного.
Бурые слышали дерево. Кристаллы — не дерево.
* * *
— Ты чего стоишь? — Сорен вынырнул из толпы рядом со мной. — Все бегут.
— Все бегут, — согласился я. — И будут бежать до вечера. Две тысячи кристаллов. По всему двору, — я открыл глаза. — Если искать глазами — найдёшь к закату. Если повезёт.
— А если не глазами?
— Думаю.
Разведчик посмотрел на толпу. На серых на стенах. На Иверну.
— Они знают, где, — вдруг сказал он.
— Кто?
— Серые, — Сорен смотрел на стену. На людей Иверны. — Они прятали. Ночью. Они знают, где какой, — он сощурился. — Смотри, как они смотрят.
Я посмотрел.
Серые стояли на стене. Неподвижно. Смотрели вниз, на толпу кандидатов, мечущихся по двору. Ровно, безразлично. Но — я видел это теперь, когда Сорен показал, — не на всё сразу. Каждый из них смотрел туда, куда бежал кто-то из кандидатов. И когда кандидат подбегал к месту, где был спрятан кристалл, — серый на стене чуть-чуть, на волос, поворачивал голову. Не к кандидату. К месту.
Как хозяин, который смотрит, не нашёл ли вор то, что он спрятал.
— Сорен, — восхитился я. — Ты гений.
— Знаю, — скромно ответил согильдеец. — Иди ищи свой. Я буду смотреть на них.
И ушёл. В толпу. Растворился.
* * *
Ищейка.
Я думал об этом всю ночь, когда сидел у колодца и плёл щитоносок. Иверна сказала вчера, в Палате, когда я отдавал каплю: «Это для Сита». Я отдал. Каплю своего эфира — в маленький кристалл, который держал серый писарь. Кристалл засветился жёлто-бурым, тёплым — моим. Писарь бросил его в ящик.
Мой эфир — в кристалле. Где-то здесь.
Светляк-ищейка пьёт чужой эфир — и ведёт к тому, кому этот эфир принадлежит.
А если — свой?
Я сплёл ищейку. Золотисто-зелёную, с длинными усиками, с брюшком-шкатулкой. Положил на ладонь. И дал ей каплю. Себя.
Не много. Совсем чуть. Как дают понюхать собаке платок.
Брюшко ищейки налилось. Жёлто-бурым. Тёплым. Моим.
И ищейка — повернулась. Ко мне. Усики потянулись к моему лицу.
Конечно. Она вела к хозяину эфира. Хозяин — я. Она привела ко мне.
Я засмеялся. Вслух. Какой-то кандидат из захолустных, пробегавший мимо, посмотрел на меня, как на сумасшедшего.
А потом я перестал смеяться.
Потому что усики ищейки — тянулись не только ко мне.
* * *
Две нити. Тонкие, на самом краю. Одна — ко мне. Сильная, ясная, как стрелка, что всегда смотрит на север. Вторая — слабая. Едва ощутимая. В сторону. К архиву. Нет — дальше. За архив.
Мой эфир был в двух местах. Во мне — и в кристалле.
Ищейка чувствовала оба.
Я пошёл. Не туда, куда тянула сильная нить, — она тянула ко мне, и я шёл вместе с ней, и она всё время показывала мне в лицо. Туда, куда тянула слабая. Вбок. За архив.
Я шёл — и слабая нить становилась сильнее.
Тысяча двести человек носились по двору. Кто-то лез на крышу архива. Кто-то выламывал половицы в переписной. Кто-то сидел на мостовой и плакал — девчонка из захолустной гильдии, с гербом-ведром на рукаве. Я шёл сквозь них, держа ищейку на ладони, — и она вела.
За архив. Мимо кухни — той самой, где сын повара Хаука, толстый Берт, когда-то носил еду в Крыло. Мимо колодца. К низкому длинному зданию у стены.
Железные ставни. Железные двери. Черепица на дубовых стропилах.
Крыло Вёсен.
* * *
Я остановился у двери.
Ищейка тянула. Внутрь. Через железо, через дерево, через всё.
Крыло было открыто. Дверь — нараспашку. Кандидаты бегали туда и обратно — я видел троих, выскочивших с пустыми руками, ругающихся.
Я вошёл.
Длинный коридор. Железные двери по обе стороны. Те же. Я помнил их — через щель в ставне, год назад, когда Лейн сидел на кровати, обхватив колени, и смеялся, потому что жук тронул его палец усом.
Двери были открыты. За дверьми — комнаты. Двадцать три железные кровати.
Не пустые.
На кроватях сидели дети.
Новые. Я никого не знал. Весенняя партия этого года. Мальчики, девочки. Двенадцать лет, одиннадцать, тринадцать. В серых рубахах. Сидели на кроватях, поджав ноги, и смотрели, как кандидаты Турнира носятся по их комнатам, переворачивают матрасы, заглядывают под кровати.
Никто их ни о чём не спрашивал. Никто на них не смотрел.
Девочка у окна — та, что держала над ладонью маленький водяной шар, как держала другая девочка год назад, — смотрела на меня.
На ищейку у меня на ладони.
— Это светлячок? — спросила она.
— Почти, — ответил я.
— Красивый.
Ищейка тянула. К ней. Нет — мимо неё. К окну. К подоконнику.
* * *
На подоконнике, в щели между железной ставней и камнем, лежали три кристалла. С ноготь. Прозрачные, обезличенные. Два — пустые.
Третий — жёлто-бурый. Тёплый. Мой.
Я взял его.
Ищейка на ладони дёрнулась — и успокоилась. Слабая нить и сильная слились в одну. Ко мне. Светляк нашёл.
Девочка у окна смотрела на кристалл в моей руке.
— Это твой? — спросила малышка.
— Мой.
— Они их ночью положили, — сказала девочка. — Серые. Сказали — не трогать. Сказали — если тронем, Турнир нас запишет, — она подумала. — Я не трогала.
Я смотрел на неё. На водяной шар у неё над ладонью. На железную кровать. На ставню.
На двадцать три кровати в Крыле Вёсен. На детей, которые сидели на них и смотрели, как мимо бегают будущие победители Турнира.
— Как тебя зовут? — спросил я.
— Нелл, — ответила девочка.
— Нелл, — я сунул кристалл в карман. — Если я выиграю — вы отсюда уйдёте.
Нелл смотрела на меня.
— Все так говорят, — спокойно, без обиды ответила она. — Каждый день. Серые говорят — скоро в Академию. Наставник говорит — скоро научишься держать. Мама писала — скоро приедешь домой.
— Я не все, — возразил я.
Нелл подумала.
— У тебя светлячок, — рассудила она. — Ладно. Может быть.
* * *
Когда я вышел из Крыла, солнце ещё не дошло до полудня.
Я нашёл свой. Утром. Одним из первых.
Нет. Не одним из первых. Я увидел это, когда подошёл к воротам, где серые писари за длинным столом принимали кристаллы и записывали имена. Перед столом стояла очередь — человек пятнадцать. Уже.
Писарь взял мой кристалл. Посмотрел на свет. Капнул на него чем-то из склянки — кристалл вспыхнул жёлто-бурым.
— Тэйн, — прочёл писарь. — Седьмая Опора, — и записал. — Двадцатый.
— Двадцатый?
— Двадцатый нашедший свой, — серый поднял на меня глаза. — Из тысячи двухсот. Неплохо.
Я посмотрел на очередь. На тех, кто был передо мной.
Первым в списке, который писарь держал перед собой, — я разглядел вверх ногами, — стояло имя. Записанное почерком-линейкой. Ещё до рассвета, наверное. Через сто вдохов после того, как открылись ворота.
«Сэлин Тайр. Тихая заводь».
Вторым — «Кассиан Орре. Академия».
* * *
Сорен вернулся к полудню. С тремя кристаллами.
Один — свой. Тёплый, серый, ровный, — Сореновый. Два — чужие.
— Великие гильдии, — сказал разведчик, садясь рядом со мной на ступени у ворот. — Корнелий Орре и ещё двое из «Золотого Круга». Они нашли свои ещё утром. И пошли искать чужие, — он подбросил чужой кристалл на ладони. — Не отдавать. Прятать. Глубже.
— Иверна сказала — Реестр запишет.
— Иверна сказала — баллы меньше, но баллы, — Сорен посмотрел на стену. На серых. — Корнелий прятал кристаллы захолустных. Тех, что внизу, у лестницы, стояли. В колодец. В сточную канаву. Под черепицу на крыше кухни. Я видел, — он вздохнул. — А серые на стене видели меня. Я смотрел, куда они смотрят, когда Корнелий прятал. Потом шёл и доставал.
— Сколько достал?
— Девять, — ответил согильдеец. — Семь уже отдал. Хозяевам. Каждый — баллы, — он показал два оставшихся. — Эти — не могу найти чьи. Серые не смотрят. Видимо, хозяева уже ушли.
Я посмотрел на два кристалла на его ладони. Тусклые, слабые. Захолустные Тиары, едва-едва дотягивающие до второй ступени.
Я сплёл ищейку. Дал ей каплю из первого.
Светляк потянул. Вниз. На лестницу. Туда, где у подножия двухсот ступеней сидела на мостовой девчонка с гербом-ведром на рукаве. И плакала.
* * *
Девчонку с гербом-ведром звали Хэтти. С Мельничного Брода, деревни на реке Вельде, три дня от Ардейла. Гильдия «Полное ведро» — четверо, все родня, вода и колодцы. Её отправили на Турнир, потому что больше было некого: старший брат сломал ногу, а младшему двенадцать.
Она смотрела на кристалл у меня в руке и не верила.
— Мой, — прошептала она. — Мой. Он… тусклый. Я знаю, что тусклый. Я Тиар еле-еле, — девушка взяла его. Двумя руками, как Лейн кошелёк. — Где он был?
— В сточной канаве у кухни, — ответил Сорен. — Под решёткой.
Хэтти посмотрела вверх. На ворота. На белое с золотом в толпе у столов.
— Это они, — сказала девчонка. — Я видела. Светловолосый. Он подобрал мой у колодца — я его почти нашла! — и унёс. Смеялся, — губы у неё задрожали. — Я думала — всё. Домой. Брат будет… — Она не договорила.
— Отнеси к столу, — посоветовал я. — Пока не закат.
Хэтти стояла. Потом вдруг шагнула ко мне и обняла. Быстро, неловко, как обнимают дети. И убежала вверх по ступеням.
Разведчик смотрел ей вслед.
— Баллы, — заметил он. — За чужой отданный — баллы.
— Знаю.
— Я не про это, — Сорен посмотрел на меня. — Она тебя запомнит. Все захолустные тебя запомнят. Их тут шестьсот.
* * *
Корнелий Орре нашёл нас сам. У ворот, когда Сорен отдавал писарю последний чужой кристалл.
Высокий, плотный, светловолосый. Белое с золотом, медаль «Золотого Круга» на груди. Лицо — красивое, гладкое, улыбающееся. Подбородок — как у Кассиана. Глаза — нет. Глаза у Кассиана были серые и холодные. У Корнелия — голубые и пустые.
— Лесоруб, — весело сказал он. — Из-под моста. С жуками.
— Я.
— Мой кузен, — продолжил Корнелий. — Бывший кузен. Кассиан. Говорит о тебе каждый вечер в Академии. Мне рассказывали, — он улыбался. — Говорят, ты разбил ему жизнь. Утопил его отцовские копи. Отобрал имя.
— Он сам отдал.
— Конечно, сам, — согласился наследник Орре. — Все Орре делают всё сами, — он посмотрел на Сорена. — А ты — ножовый. Ходишь по двору и подбираешь то, что я положил. — Пауза. — Это было неаккуратно.
Разведчик не ответил. Смотрел на него. Как на противника с ножом.
Корнелий засмеялся.
— Увидимся на холмах, — бросил он. — Или в Чаше. Дядя Кассий передавал — дом Орре ждёт. Как ждал Варда.
Корнелий ушёл к своим. Белое с золотом сомкнулось вокруг него.
— Он сказал «неаккуратно», — тихо заметил Сорен.
— Слышал.
— Как Сейн.
— Как Сейн.
Сорен потёр белую полосу на левой руке.
— Чешется, — пробормотал он.
* * *
Иверна стояла у ворот, когда мы уходили. Одна. Серые — на стене.
— Вы нашли свой в Крыле, господин Тэйн, — произнесла она. Не вопрос.
— На подоконнике.
— Я положила его туда сама, — сказала Иверна. — Ночью, — она смотрела на меня бесцветными глазами. — Я хотела, чтобы вы туда вошли. Посмотрели. До того, как пойдёте дальше.
Я молчал.
— Крыло работает по закону, — продолжила она. — До вашего прошения. Если оно будет. — Пауза. — Девочку с водяным шаром зовут Нелл. Ей одиннадцать. Её привезли в весенней партии. Из-под Ардейла.
Из-под Ардейла. Где Орвин учился в школе при ратуше. Где меня отвели к Камню.
— Почему вы мне это говорите?
Женщина в сером открыла книжку. Закрыла.
— Потому что вы сказали ей «если я выиграю», — ответила она. — Я стояла в коридоре, — Иверна повернулась к воротам. — Не говорите таких вещей детям, господин Тэйн. Если не уверены.
— Я уверен.
Она остановилась. Не обернулась.
— Тогда выигрывайте, — сказала Иверна.
* * *
Рия нашла свой к середине дня. Подруга шла по двору с поднятой ладонью — без перчатки, — и линии под кожей светились тускло-красным. Она шла, как идут по следу тепла. И нашла — в кухне, в печи, в золе, где кристалл лежал среди углей.
— Он был тёплый, — рассказывала она. — Мой огонь в нём. Я чувствовала, как чувствуешь кота под одеялом.
Брам нашёл свой к вечеру. Обнюхав, по его словам, всё здание архива. «Дед учил — медведь находит мёд по запаху. Мой эфир пахнет мёдом». Никто не стал спорить.
Лориан — к полудню. Ветром: он поднял сквозняк над двором, и кристаллы — лёгкие, с ноготь — зазвенели в своих тайниках. Свой звенел иначе.
Эдрик — к вечеру. Он хромал по двору весь день, с тростью, и находил чужие кристаллы и раздавал хозяевам, а свой нашёл последним. Под скамьёй в Железном зале. «Все искали в архиве. Никто — в Железном зале. Там слишком неприятно».
Корнелий Орре — утром. Пятым.
* * *
На закате серые закрыли ворота.
Иверна стояла на стене. Смотрела вниз, на двор. На тысячу двести человек — уставших, грязных, злых, счастливых.
— Первый холм, — объявила она. — Нашли свой — восемьсот четыре. Не нашли — четыреста десять. — Пауза. — Реестр записал всех.
Иверна открыла книжку.
— Отдавших чужие хозяевам — сто тридцать один. Спрятавших чужие — двадцать шесть, — женщина в сером посмотрела вниз. Не на всех. На одного. На Корнелия Орре в белом с золотом. — Реестр записал.
Корнелий улыбнулся. Безмятежно.
Иверна закрыла книжку.
— Завтра — Восточный холм, — сказала Иверна. И ушла со стены.
* * *
Мы спускались по двумстам ступеням в сумерках. Сорен, Рия, Брам, Лейн — он весь день сидел у ворот с Исой и считал, кто выходит с кристаллом, — и я.
У поворота, на сотой ступени, я остановился. Обернулся.
Крыло Вёсен было видно отсюда. Низкое, длинное, с железными ставнями. В одном окне — свет. Тусклый, голубой. Шар воды над ладонью, подсвеченный изнутри.
И голоса. Тонкие, далёкие, через двор, через стену.
— Раз — я держу. Два — я держу…
— Тридцать пять дней, — произнёс я.
Рия стояла рядом.
— Что?
— До прошения. Тридцать пять дней.
Подруга посмотрела на Крыло. Потом на меня.
— Тридцать четыре, — поправила она. — Сегодня уже кончился.
* * *
В «Бочке» Иса ждала нас с баллами.
Она была у стола писарей весь день. Сидела рядом с Ферном — тот выпросил её себе в помощницы «по старой дружбе с Седьмой Опорой». Записывала. Считала.
— Тэйн — двадцатый, — доложила счетовод. — Сорен — сорок первый, но у него семь отданных чужих, это много. В сумме — двенадцатый по холму, — она перевернула страницу. — Рия — сто восьмой. Брам — шестисотый. Лейн — не кандидат, но ему Ферн дал баллов за помощь. Шутка, — Иса подняла глаза. — Не шутка. Ферн записал.
— Кто первый? — спросил Сорен.
Счетовод посмотрела на него.
— Сэлин Тайр, — ответила она. — Через сто вдохов после ворот. Сразу к тайнику. Будто знала.
— Знала?
— Ферн говорит — она подошла к столу с кристаллом, когда остальные ещё толкались у архива. Положила. Улыбнулась. Ушла, — Иса закрыла книгу. — Её кристалл был спрятан на крыше Железного зала. Под черепицей. В самом дальнем углу. Его прятал серый, который с ней ни разу не говорил.
— Как она нашла?
Иса ответила не сразу.
— Ферн говорит — когда она уходила со двора, над её плечом летел мотылёк. Серебристый.
Глава 6. Восточный холм
— Огонь, — произнёс Хорвен.
Магистр стоял на помосте посреди площади в Кедровом. На том месте, где неделю назад стояла башня праздничного огня. Башню разобрали — от неё осталось только чёрное пятно на мостовой и запах гари, который не выветрился. Хорвен стоял на этом пятне. Высокий, сухой, с обожжённой бородой, — нарочно, я думаю.
Перед ним, на столах, стояли фонари.
Тысяча. Может, больше — восемьсот четыре, сказала потом Иса, по числу прошедших Северный холм, и ещё сотня запасных. Простые, медные, со стеклянными стенками, с кольцом сверху, чтобы нести. Внутри — фитиль. Не зажжённый.
— Кедровый квартал горел год назад, — низким, хриплым голосом начал он, и его слышала вся площадь. — Огонь шёл по галереям. От дома к дому. Как по фитилю, — старик провёл рукой над столами. — Сегодня по галереям пойдёте вы. С огнём в руках.
Магистр коснулся ближнего фонаря. Фитиль вспыхнул. Не жёлтым — рыжим. Ярким. Живым. Пламя за стеклом шевельнулось, как шевелится котёнок, проснувшись.
— Живой огонь, — пояснил Хорвен. — Мой. Он чувствует, кто его несёт. Если вы боитесь — он растёт. Если злитесь — растёт. Если бежите — растёт. — Пауза. — Если он вырастет больше стекла — фонарь лопнет. Огонь выйдет, — магистр посмотрел на галереи над площадью. Новые, светлые, лиственничные. — Тогда мои огневики его возьмут. А вы — выбыли.
Толпа молчала.
— Маршрут — по галереям, — продолжил Хорвен. — От этой площади до Сенной улицы. Тот путь, по которому шёл огонь год назад, — он посмотрел на меня. Через всю площадь. — Тот путь, где его остановили.
* * *
Мне дали фонарь сто сорок седьмым.
Он был тёплым. Не от огня — от того, что внутри. Я держал его за кольцо, и пламя за стеклом повернулось ко мне. Как поворачивается собака на голос. Посмотрело. Если у огня бывают глаза.
И выросло.
На волос. На полволоса. Чуть-чуть. Но выросло.
Я смотрел на него и понимал: он чувствует. Не страх — я не боялся. Не злость. Что-то другое. Год назад я стоял на этой площади и смотрел, как огонь лезет в окна «Смоляной бочки», как Одда стоит в ночной рубахе посреди улицы, как Лейн бежит по галереям с горящими рукавами и кричит моё имя.
Огонь это чувствовал.
Я закрыл глаза. Вдох. Выдох.
Раз. Я держу.
Пламя за стеклом опустилось.
* * *
Рия получила фонарь двести третьей.
Подруга взяла его — и пламя внутри легло. Сразу. Как ложится собака у ног. Маленькое, ровное, спокойное, — с горошину.
Хорвен на помосте посмотрел на девушку. На её фонарь. Ничего не сказал. Но я видел, как он кивнул сам себе.
— Он меня знает, — тихо сказала Рия. — Огонь. Он знает, что я его не боюсь.
— А ты не боишься?
Рия посмотрела на галереи. На Сенную улицу в конце — туда, куда год назад мы с Исой и Лорианом смотрели и считали, где резать.
— Боюсь, — призналась она. — Но не его.
* * *
Маршрут был длинный. Не по прямой — по галереям, как шёл огонь. С площади — наверх, по лестнице, на первую галерею. По ней — над улицей, к дому на углу. Через чердак дома — на вторую галерею. Через переулок — на третью. Вверх, вниз, вбок. Двадцать галерей. Двенадцать чердаков. Три лестницы. Полторы мили.
И препятствия.
Это я понял, когда пошли первые. Двадцать человек — по одному, через каждые десять вдохов. Я стоял внизу, на площади, и смотрел, как они поднимаются по лестнице, держа фонари перед собой.
На первой галерее их встретил ветер.
Не обычный. Сквозняк — резкий, холодный, порывами. Он бил вдоль галереи, как бьёт ветер в трубу, — и фонари в руках у кандидатов раскачивались, и пламя внутри металось.
Ученики Шпиля. Я видел их — двое, в синем, на крыше дома напротив. Делали сквозняк. Лориан говорил, что Шпиль всегда помогает с Восточным холмом. «Помогает» — он сказал это с усмешкой.
Первые двадцать прошли галерею. Трое — нет. У троих пламя выросло от испуга, когда фонарь качнуло, ударилось в стекло — и стекло лопнуло. Огонь выскочил. Огневики Хорвена, стоявшие на крышах, протянули руки — и огонь ушёл к ним. Как вода в песок.
Трое спустились. Выбыли.
* * *
Моя очередь пришла к полудню.
Я поднялся по лестнице. Держа фонарь за кольцо. Пламя внутри — с орех. Спокойное.
Первая галерея. Свежая лиственница под ногами. Я знал этот тёс — его стелил Тамм с Йенсом, весной, когда отстраивали квартал. Хорошо стелили. Ровно. Ни одной щели.
Ветер ударил на середине галереи.
Фонарь качнуло. Пламя метнулось. Я — нет.
Я позвал щитоноску. Одну. Жучок вылетел из ладони, лёг на фонарь — на стекло с наветренной стороны — и прижался краями. Медовый, прозрачный. Ветер ударил в него — и обошёл. Как обходит ручей камень.
Пламя за стеклом успокоилось.
Ученики Шпиля на крыше напротив переглянулись. Один — рыжий, с двумя чертами, тот, что выигрывал на мне сол на «больше десяти», — свистнул. Удивлённо. Потом засмеялся и махнул мне рукой.
Я прошёл галерею.
* * *
На третьей галерее была вода.
Не дождь — сверху, с крыши, кто-то лил. Тонкими струями, как из лейки. Холодными. Садовники — я видел край зелёного рукава над водостоком. «Помогали» тоже.
Вода — на фонарь. Стекло — мокрое. Пламя внутри — дёрнулось, присело, как присаживается кот под дождём. Не погасло. Но выросло — от испуга, оттого что его облили. Прыгнуло к стеклу.
Две щитоноски. Над фонарём. Как крыша. Вода стекала по ним — медовым, по краю, на тёс. Не на стекло.
Пламя опустилось.
Я прошёл третью галерею. И четвёртую. И пятую. На пятой — снова ветер. На седьмой — дым, густой, едкий: кто-то жёг сырые листья в трубе под галереей. На девятой — шум. Барабаны, громкие, оглушительные, — чтобы испугать. Пламя от барабанов не росло. Пламя от барабанов не пугалось. Пугался я — от неожиданности, на полвдоха, — и оно чувствовало.
Раз. Я держу.
На одиннадцатой галерее я остановился.
Одиннадцатая. Та, где год назад шла линия. Где мы резали. Где Сорен увидел, куда прыгнет огонь, и вытащил семью из дома за вдох до того, как он рухнул.
Сейчас здесь было тихо. Ни ветра, ни воды, ни дыма. Только свежий тёс и солнце.
И человек.
* * *
Человек стоял посреди галереи. В белом с золотом. С фонарём в руке — пламя за стеклом маленькое, ровное. Не спешил. Ждал.
Корнелий Орре.
— Лесоруб, — протянул он. — Догнал.
Я не ответил. Шёл.
— Хорвен сказал — погасить чужой огонь нельзя, — продолжил Корнелий. Он не двигался с места. Стоял посреди галереи, загораживая проход. — Это правда. Нельзя. Реестр запишет, — он улыбнулся. — Но огонь в фонаре — он же живой. Он чувствует. Если рядом кто-то, кто ему не нравится, — он может испугаться. Сам. — Пауза. — Никто не виноват.
Я остановился в трёх шагах.
— Отойди, — потребовал я.
— Пройди, — усмехнулся Корнелий. — Галерея широкая.
Галерея была шириной в два шага. Орре стоял посередине.
Я шагнул. Вправо. К перилам.
Противник поднял свободную руку.
Из воздуха вокруг его пальцев — я не видел откуда — потекло. Вода. Не струёй — лентой. Длинной, гибкой, блестящей, как змея. Она вилась вокруг его руки, сворачивалась кольцами, поднимала голову.
Голову. С глазами. С пастью.
Водяная змея. Сплетённая. Как мои жуки — только из воды.
— Почерк, — пояснил Корнелий. — «Золотой Круг» любит воду. Вода всегда находит щель, — змея скользнула с его руки. По воздуху. К моему фонарю. — Я её не трогаю, лесоруб. Она сама.
* * *
Змея ударила в фонарь.
Не в стекло — в щитоноску на нём. В медовую каёмку. И обвилась. Вода потекла по кайме, ища щель. Нашла — там, где каёмка прилегала к медной раме. Вода просочилась. К стеклу. Внутрь.
Пламя за стеклом зашипело. Сжалось. Выросло — от испуга, от холода, рывком.

