
Полная версия:
Чаша
Хорвен встал.
— У тебя будет финал с Кассианом, — спокойно, как говорят о погоде, сказал он. — Если оба дойдёте. Он режет две плитки за вдох. Я смотрел, как он тренируется. Он знает.
— Я знаю, что он знает.
— Хорошо, — кивнул Хорвен. — Тогда подумай вот о чём. Он режет две. А ты сколько плетёшь за вдох?
И ушёл. Под колоннаду. В тень.
Я сидел с одним сапогом на ноге и думал. Две за вдох режет. Я — одну плету. Иногда полторы. Если научиться плести три…
Или — если научиться плести их не на себе. Где-то, где его луч не ждёт.
* * *
Брам простоял четыреста.
Это было лучшее, что случилось за день. Он стоял в круге номер семь, весь — корой. С ног до головы. Бурый, шершавый, узловатый, — как огромный пень, вросший в белые плиты. Магистр бил его огнём. Огнём, который не брал кору. Потом молнией — которая уходила по коре в камень. Потом — каменными глыбами, которые раскалывались об него.
На двухсотом вдохе кора начала трескаться. На трёхсотом — сыпаться. На трёхсот шестидесятом Брам стоял уже не корой — собой, красным, потным, с содранной кожей на плечах.
И стоял.
На четырёхсотом магистр опустил руки. Сам. Посмотрел на северянина.
— Хватит, — выдохнул он. — Ты меня утомил.
Здоровяк вышел из круга. Сел на плиты. Посмотрел на меня через двор.
— Двести! — заревел он. — Дед говорил — двести! Я — четыреста!
Двор хлопал. Даже великие гильдии.
* * *
Кассиан простоял шестьсот. Он не защищался — он отвечал. Каждый удар магистра встречал лучом: резал лёд, резал камень, резал огонь пополам. Магистр Академии бил своего студента, а студент разбирал его удары, как разбирают дрова. На шестисотом магистр сказал: «Достаточно, Орре», — и сам вышел из круга.
Первое место.
Рия — двести. Её били водой. Вода испарялась у её ладоней — но магистр бил ведрами, потоками, водопадом. Рия держала, сколько могла. Пар стоял над её кругом, как над котлом прачки. Потом вода её свалила.
Сорен — сто восемьдесят. Он не держал удары — он уходил от них. Внутри круга. На полвдоха раньше. На вдох. Ни один удар его не коснулся. Но круг был маленький, а магистр — терпеливый. На сто восьмидесятом Сорен ушёл от удара и наступил на черту.
— Я не держал, — признался он мне потом. — Я просто не попадался, — Сорен почесал белую полосу на руке. — Этого мало для щита.
Сэлин Тайр простояла пятьсот девяносто.
* * *
Я видел её. Её круг был через три от моего.
Островитянка стояла в центре. Неподвижно. В сером платье, в белых перчатках. Не поднимала рук. Не защищалась. Не уходила.
Магистр бил её огнём. Огонь проходил сквозь неё.
Не сквозь — мимо. Чуть-чуть. На волос. Будто она стояла не там, где стояла, а на полшага левее. Огонь шёл туда, где она была, — и проходил там, где её не было. Как проходит рука сквозь отражение в воде.
Магистр бил молнией. Мимо. Льдом. Мимо. Камнем. Мимо.
На пятьсот девяностом магистр опустил руки. Не устал — я видел, что не устал. Испугался. Он смотрел на неё — на её спокойное смуглое лицо, на белые перчатки, — и лицо у него было белым.
Сэлин посмотрела на него. Улыбнулась. Той же улыбкой, что на ступенях Палаты. Красивой и пустой.
И шагнула за черту. Сама.
— Хватит, — певуче произнесла она. — Вы устали.
* * *
Вечером в «Бочке» Иса разложила баллы.
— После четырёх холмов, — начала счетовод. — Из семисот шестидесяти, кто ещё в Сите, — она провела пальцем по листу. — Тэйн — девятый. Кассиан — второй. Сэлин Тайр — первая. Рия — двадцать шестая. Сорен — тридцать первый. Брам — сто двенадцатый. Лориан — четырнадцатый. Эдрик — двести восьмой. Корнелий Орре — сто сорок пятый.
— Сто двадцать восемь проходят, — напомнил Сорен.
— Сто двадцать восемь, — кивнула Иса. — Осталось три холма.
Счетовод закрыла книгу. Посмотрела на меня.
— Девятый, — сказала она. — Из тысячи двухсот.
— Первая — она.
— Первая — она, — согласилась Иса. — Через сто вдохов на Северном. Без единой царапины на Южном. Пятьсот девяносто на Западном. Второй на Восточном, — она посмотрела в окно. — Она не устаёт, лесоруб. Ни на одном холме. Ни разу.
— Я знаю.
— И ни разу не соврала, — тихо добавила Иса. — Ни одного слова. Ни на одном холме.
Под рубахой у меня капля янтаря была холодной.
Впервые за всё время в Аэвене.
Глава 8. Сто двадцать восемь
Золотой холм начинался там, где кончалась мостовая из серого камня и начиналась мостовая из жёлтого.
Жёлтая, гладкая, будто натёртая воском. Окна — в рост человека, без переплётов. На каждом крыльце — медная доска с именем. Орре. Орре. Ван Дейл. Орре. Ферро. Орре.
— Половина холма — их, — шепнула Иса, пока мы поднимались в общей толпе. — Другая половина им должна.
Испытание было в Монетном дворе. Огромное здание без окон, квадратное, как сундук, — с одной дверью, окованной железом. Над дверью — золотой круг. Литой, с колесо телеги.
— Давление, — объявил человек у двери.
Корнелия на холме не было — он выбыл после Южного. Вместо него у двери стоял его дядя. Седой, круглый, в бархате, — Бартоломей Орре, глава «Золотого Круга». Он улыбался всем, как улыбаются должникам.
— Внутри, — сказал глава Круга, — двенадцать мастеров. Они будут давить. Не на вас — на ваш эфир. Как давят на виноград. Ваше дело — удержать плетение. Любое. Самое простое. Кто удержит дольше — тот выиграл.
* * *
Нас впускали по двадцать.
Внутри Монетного двора был один зал. Круглый, высокий. Свет шёл от двенадцати жаровен вдоль стен. У каждой жаровни сидел мастер в золотой мантии. Ладони на коленях, глаза закрыты.
Посередине зала, на каменном полу, — двадцать белых кругов. Я встал в свой.
— Плетите, — сказал голос от двери.
Я позвал бурого. Одного. Самое простое, что умел, — одна нить, первое плетение. Жучок вылупился у меня на ладони и сел, поводя усиками.
Мастера открыли глаза — и начали давить.
Сначала я ничего не почувствовал. Потом — воздух стал гуще. Как перед грозой. Потом — тяжелее. Бурый у меня на ладони дрогнул. Прижался к коже.
Это было похоже на Приглушение — только снаружи. Двенадцать человек сразу давили на мой эфир. Не на меня — на нити. Нити гнулись, как гнутся ветки под снегом. Жук распластался по ладони. Усики у него задрожали.
В соседнем круге у девушки из «Синей волны» лопнула водяная сфера. Просто лопнула — и плеснула на пол. Она вскрикнула и села.
Через десять вдохов — ещё трое. Через двадцать — семеро.
Я держал.
Тяжесть была не в руках, а за глазами, там, где сидит Искра. Будто кто-то положил ладонь мне на темя и давит. Ровно, без злобы.
На сороковом вдохе я почувствовал соль.
* * *
Не во рту. Внутри.
Я уже знал это чувство. В Хэлме, на нижнем горизонте, где соль гасила любую Искру, — моя не гасла. Не до конца. Иверна говорила: устойчив наполовину. Корвиан говорил: кровь. Я не понимал, что это значит, — только знал, что там, где другие слепнут, я вижу. Плохо, но вижу.
Давление Круга было похоже на соль.
Не такое же. Похожее. Оно давило — а что-то во мне, глубоко, давило в ответ. Не сильно. Как сжатая пружина.
Бурый перестал дрожать.
Я посмотрел на жука. Он сидел на моей ладони, прижатый, сплющенный, — но целый. И нити у него были не гнутые, а… плотные. Сжатые. Как волокна в мокром дереве.
На шестидесятом вдохе в зале осталось шесть человек из двадцати.
На восьмидесятом — трое. Я. Высокий парень из Академии с огненной искрой на ладони. И девушка в белых перчатках через четыре круга от меня.
* * *
Сэлин Тайр стояла так же, как на Западном холме. Неподвижно. Руки опущены. Над её левым плечом висел серый ночной мотылёк.
Он не дрожал.
Ни крылом. Будто никакого давления не было.
Все двенадцать мастеров перевели глаза на неё. Давили на неё — все сразу.
Мотылёк не дрожал.
Парень из Академии упал на сотом вдохе. Огонь у него на ладони погас, он покачнулся и сел на пол. Рукавом вытер кровь из носа.
Остались двое.
Я и она.
Сэлин повернула голову. Посмотрела через четыре круга — на моего жука — сплющенного, прижатого к ладони, но целого.
И улыбнулась. Маленькой, удивлённой улыбкой.
— Соль, — беззвучно, одними губами произнесла она.
Я понял. Не знаю как — но понял.
Она знала.
* * *
На сто двадцатом вдохе я начал терять жука.
Не нити — меня самого. Голова кружилась. Перед глазами плыли жёлтые пятна. Пружина внутри держала, но я сам — нет. У меня подгибались колени.
Мотылёк над плечом Сэлин висел ровно. Как нарисованный.
На сто тридцатом я опустил ладонь. Сам. Бурый соскользнул на пол и рассыпался бурой пылью.
Я вышел из круга.
Мастера Круга закрыли глаза. Одиннадцать. Двенадцатый — старый, лысый, с золотой серьгой в ухе — смотрел на меня. Как торговец на монету, в которой не уверен.
Сэлин Тайр простояла ещё сорок вдохов. Потом мотылёк опустился ей на ладонь. Островитянка вышла из круга и поклонилась мастерам. Каждому. По очереди.
— Благодарю, — певуче сказала она. — Было очень… тяжело.
Не было, подумал я. Тебе не было тяжело. Ни на вдох.
* * *
Снаружи меня ждал Бартоломей Орре.
— Сто тридцать вдохов, — произнёс он. — Второе место. Мой племянник говорил о тебе неаккуратно, — Бартоломей посмотрел на меня, как мастер с серьгой в зале. — Скажи мне, лесоруб. Ты бывал в соляных копях? Не отвечай. Я вижу, что бывал, — толстяк улыбнулся. — Мой дом открыт для тех, кто держит давление. Подумай. После Чаши.
И ушёл вниз по жёлтой мостовой, переваливаясь.
Иса стояла у стены. Она всё слышала.
— Корабли, — тихо сказала она. — Орре возят соль из Тирры. Через северную гавань, — счетовод посмотрела ему в спину. — И не только соль, лесоруб.
* * *
Вечером, в «Бочке», Иса учила меня Уставу Палаты.
Это было за кулисами — Иса не могла выйти на холм за меня. Но холм Палаты — Хитрость — объявили заранее, на доске у ворот: «Получить оттиск печати Канцелярии на чистом листе. До вечернего колокола. Без силы».
Без силы. Значит, ни жуков, ни огня, ни ветра. Только голова.
— Тысяча двести кандидатов, — начала Иса. — Нет, уже меньше. Шестьсот. И одна печать, — она развернула на столе Устав — толстый, в коже, в закладках. — Печать Канцелярии ставят только по прошению. Через писаря, секретаря, помощника и хранителя, — счетовод постучала пальцем по столу. — Четыре двери. Каждая — очередь. Каждая очередь — день.
— А у меня — один день.
— Именно, — кивнула Иса. — Значит, через двери не пройти. Значит, надо через Устав.
Счетовод листала. Сорен грыз яблоко. Рия спала на лавке — после Золотого холма у неё был жар. Эдрик у очага растирал хромую ногу.
— Вот, — Иса ткнула пальцем в страницу. — Статья двести двенадцать. «О неотложном». — И прочитала: — «Если прошение касается жизни, свободы или имущества подающего и не может ждать очереди, подающий вправе требовать немедленного рассмотрения любым должностным лицом Канцелярии, имеющим печать», — она подняла глаза. — Любым. Не только хранителем.
— У кого ещё есть печать?
— У трёх человек, — ответила счетовод. — У хранителя. У его первого помощника. И у… — она полистала, — дежурного писаря ночной стражи. Который спит днём.
— А днём?
— А днём он спит в комнате за архивом, — пояснила Иса. — И печать — у него на шее. На шнурке.
— Разбудишь его, — продолжила она. — По статье двести двенадцать. С неотложным прошением, — счетовод посмотрела на меня. — Какое у тебя неотложное прошение, лесоруб? Касающееся жизни, свободы или имущества?
Я подумал.
— Залог, — ответил я. — Пять ауреонов Лейна. Залог возвращён, но расписки Палаты нет. Если завтра у меня спросят расписку, а её нет, — я выбываю из Турнира.
Иса смотрела на меня.
— Это правда? — прищурилась она.
— Нет, — признался я. — Расписка у тебя. Но я её не видел.
Иса засмеялась — первый раз за неделю.
— Это неотложно, — сказала она. — Это касается имущества. И это не враньё — ты действительно её не видел, — Иса закрыла Устав. — Хорошо. А теперь слушай. Статья двести двенадцать, параграф третий: «Должностное лицо не вправе отказать в рассмотрении, но вправе отказать в удовлетворении». Писарь тебе откажет. Конечно, откажет. Но чтобы отказать — ему надо записать отказ. На чистом листе, — она подняла палец. — И приложить печать. Отказ без печати — не отказ.
Сорен положил яблоко на стол.
— Иса, — протянул разведчик. — Ты страшный человек.
— Я счетовод, — невозмутимо ответила она.
* * *
На холме Палаты всё было так, как она сказала.
Шестьсот кандидатов. Четыре двери. Очереди. Кассиан терпеливо стоял в очереди к писарю. Лориан не стоял — он сидел на ступенях снаружи и смотрел в небо. Брам пытался объяснить секретарю, что дед велел выиграть или накормить, и секретарь дал ему пирожок.
Я пошёл в архив.
Писарь ночной стражи спал. В душной комнатке за архивом, на узкой койке, храпел. На шее у него на засаленном шнурке висела печать. Медная, с гербом Канцелярии — свиток и ключ.
Я постучал в косяк.
Он не проснулся.
Я постучал громче. Сказал:
— Неотложное прошение. По статье двести двенадцать.
Писарь открыл один глаз. Посмотрел на меня. Закрыл.
— Днём не работаю, — буркнул он.
— Статья двести двенадцать, — повторил я. — Любое должностное лицо, имеющее печать. Не вправе отказать в рассмотрении.
Писарь открыл оба глаза.
— Кто тебя научил? — спросил он хмуро.
— Счетовод, — ответил я.
* * *
Он отказал мне через сто вдохов. Написал отказ на чистом листе: «В рассмотрении неотложного прошения о расписке в залоге отказано за отсутствием неотложности». Подписался. Подышал на печать. И приложил.
Красный оттиск. Свиток и ключ.
Я взял лист.
— Ты понимаешь, что я тебе отказал? — спросил писарь, уже совсем проснувшись.
— Понимаю.
— А зачем тогда?
Я показал ему оттиск. Свежий, ещё влажный.
Чиновник посмотрел на оттиск. На меня. Опять на оттиск. Потом лёг обратно на койку и закрыл глаза.
— Иди, — проворчал он. — И скажи своему счетоводу, что я её ненавижу.
Я вышел. Было ещё утро. Колокол на Доме Колоколов бил только третий раз.
* * *
Я мог уйти. Испытание было сдано. Лист с печатью — у меня в руке.
Но у ворот Палаты стояла очередь к четвёртой двери. К самому хранителю. И Ферн говорил: «Посмотрите ему в лицо». И Вард писал: «Пусть смотрит на Тессина».
Я встал в очередь.
К полудню я стоял у двери.
Она открылась. Секретарь — молодой, бледный, в чернилах по локоть — посмотрел в свой список.
— Номер четыреста восемнадцать, — прочёл он. — Тэйн. Истмар. Седьмая Опора, — и поднял глаза. — Лорд-хранитель примет вас.
* * *
Кабинет был небольшим.
Ни золота, ни бархата. Деревянный стол. Два стула. Книжные полки до потолка. Одно окно, узкое, на восток. Запах воска, бумаги и — я не сразу понял — моря. Соль и водоросли. Как в Тирре.
За столом сидел старик.
Маэр Тессин был маленьким. Это первое, что я заметил. Маленьким и сухим, как ветка, которую забыли в печи. Седые редкие волосы, тонкие губы, руки в старческих пятнах, сложенные на столе. На груди — цепь. Тяжёлая, золотая, с печатью на конце — большой, с кулак, со свитком и ключом.
Глаза у него были серыми, светлыми, спокойными.
Я посмотрел на него Чутьём.
Пусто.
Не так, как пусто у Сэлин, — там пустота была плотной, как стена. Здесь — просто пусто, как в стуле, на котором он сидел. Ни искры. Ни нити.
Человек без Искры. Тридцать лет на должности. Подписывает патенты Орре.
— Садитесь, — предложил Тессин.
Голос у него был тихим, мягким, с тем выговором, который я слышал в Тирре — у рыбаков в порту, у старухи, продававшей нам вяленую рыбу, — округлым, с проглоченными окончаниями. Береговой.
Я сел.
— Тэйн, — произнёс хранитель. — Седьмая Опора. Тот самый, что держал колокольню, — он чуть улыбнулся. — Весь город говорит. Чем могу служить?
— Мне не нужна печать, — ответил я. — У меня уже есть.
Я показал ему лист. Отказ ночного писаря. Красный оттиск.
Старик засмеялся — тихо, сухо, как шуршит бумага.
— Статья двести двенадцать, — сказал он. — Параграф третий. Её не вспоминали лет двадцать, — Тессин покачал головой. — Кто?
— Счетовод.
— Хороший счетовод, — одобрил хранитель. — Берегите её, — он сложил пальцы домиком. — Тогда зачем вы здесь, юноша? Испытание сдано. Очередь длинная.
— Посмотреть, — ответил я.
Тессин не удивился. Ни на волос.
— Посмотреть, — повторил он. — На что?
— На вас.
* * *
Хранитель смотрел на меня. Я — на него.
Это длилось долго. Вдохов двадцать. За окном кричали чайки.
— Кто вам велел? — тихо, ласково спросил Тессин. — Ферн? Нет, Ферн не велит. Ферн советует, — он чуть склонил голову. — Иверна? Нет. Иверна сама бы пришла. — Пауза. — Вард?
Я ничего не сказал.
— Вард, — произнёс Тессин сам себе. Как Бартоломей Орре на крыльце. — Он в городе. Я знаю, — старик посмотрел в окно. На чаек. — Мы с ним знакомы. Давно. Двадцать пять лет. Он тоже приходил сюда. Посмотреть, — хранитель умолк — и я заметил, что он молчит не так, как молчат люди, а как молчит стол или стена. — Он вам говорил, что увидел?
— Нет.
— И не скажет, — продолжил Тессин. — Он не из тех, кто говорит, — хранитель перевёл на меня серые глаза. — У вас южные глаза, юноша. Вам это говорили?
Капля янтаря под рубахой стала горячей.
Горячей, как уголь.
— Нет, — ответил я.
— Южные, — повторил Тессин. — Такие бывают у людей с островов. Или из-за моря, — он улыбнулся. — Впрочем, мне везде мерещится море, — старик встал. Маленький, сухой, с тяжёлой цепью на груди. — Ступайте, юноша. Удачи на Седьмом холме. Я буду смотреть Чашу, — и протянул мне руку. — Мне всегда интересно, кто выиграет прошение.
Я пожал её.
Рука была сухой. Холодной. И пахла морем.
* * *
Иса ждала меня у выхода. Счетовод увидела моё лицо — и ничего не спросила. Только взяла за рукав и повела прочь от Палаты.
На полдороге я сказал:
— Он знает, — выдохнул я.
— Что знает?
— Не знаю, — признался я. — Что-то. Он спросил про Варда. Сам. И сказал, что у меня южные глаза.
Иса остановилась.
— Южные, — повторила она.
— И капля, — добавил я. — Стала горячей. Когда он сказал.
Счетовод смотрела на меня. Потом — назад, на Палату.
— Ферн сказал — посмотреть ему в лицо, — напомнила она. — Ты посмотрел, — Иса отпустила мой рукав. — Что ты увидел?
Я подумал.
— Ничего, — ответил я. — Совсем ничего. Он как пустая комната, Иса. Чистая, тихая, с открытым окном, — я посмотрел на свою ладонь. Ту, что он пожал. — Только из окна пахнет морем.
* * *
Седьмой холм был не холмом.
Это был путь. От Северных ворот, по старой императорской дороге, вокруг стен — до Чаши. Двадцать миль. С грузом.
Груз выдавали у ворот. Каждому — свой. Каменная плита, вырезанная по весу кандидата: сколько весишь ты — столько весит камень. На ремнях, за спиной.
— Выносливость, — объявила Иверна.
Женщина в сером сама объявляла последний холм. Стояла на стене у Северных ворот, в серой мантии.
— Двадцать миль, — сказала она. — До захода солнца. Кто дойдёт до Чаши с камнем на спине — получает баллы по порядку прихода. Кто снимет камень — выбывает. Кто сядет и не встанет — выбывает, — Иверна посмотрела вниз, на нас. На шестьсот. — Без силы — нельзя. С силой — можно. Но помните: вам ещё драться.
* * *
После Закалки я весил больше, чем выглядел. Мой камень был тяжелее, чем у Сорена почти вдвое, а Сорен был выше меня на голову.
Камень Брама был размером с маленький стол. «Дед говорил — носи то, что весишь», — сказал северянин и закинул его на спину так, что затрещали ремни.
Первые пять миль были лёгкими. Я шёл ровно, дыша через нос, как учил отец на долгих переходах. Камень давил на плечи, но тело держало. Закалка. Хэлм. Кора на коже.
На шестой миле я начал отставать от тех, кто шёл с силой.
Я подставил под камень бурых.
Шесть. Они вцепились в ремни снизу, в плиту, в спину, — и держали. Не весь вес. Часть. Как держат подпорки под потолком в шахте. Как держали своды в Хэлме.
Стало легче.
* * *
На двенадцатой миле я увидел Эдрика.
Молодой лорд сидел на обочине. Не упал — сидел, с камнем на спине, вытянув хромую ногу, и смотрел на неё. Лицо у него было белым.
Я остановился.
— Иди, — не поднимая глаз, бросил Эдрик. — Не стой. Баллы.
— Нога?
— Колено, — ответил он. — Оно всегда. На десятой миле. Я знаю, — Вэлмонт невесело засмеялся. — Я думал — дойду до девятой и как-нибудь ещё. Не дошёл.
Я сел рядом. На корточки. Камень потянул меня назад — я упёрся рукой в землю.
— Покажи, — велел я.
Эдрик показал. Колено было распухшим, горячим, под кожей бугрилось что-то. Старая травма. Неправильно сросшаяся.
Я позвал вдову.
Одну. Паучиха вылупилась у меня на ладони — жемчужная, с кругами на спинке, — и Эдрик перестал смотреть на колено.
— Я её помню, — тихо сказал он.
— Она тебя тоже, — улыбнулся я.
Я подобрал у обочины две палки от чьей-то изгороди. Приложил к колену с двух сторон. Вдова пошла кругами, от бедра вниз. В Мёртвом лесу, в водоводе под Старым мостом, она вязала ему эту ногу сто двадцать вдохов, и Рия светила, а сзади звенели крысы. Теперь — шесть.
Паутина легла жемчужным чулком от бедра до щиколотки. Не давила. Держала — не кожу, а ногу целиком, так, чтобы колено не согнулось там, где не должно, и не подломилось.
— Та же нога, — проговорил Эдрик, глядя на чулок.
— Та же вдова, — ответил я. — Встань.
Молодой лорд встал.
Медленно, опираясь на меня. И нога — держала. Эдрик сделал шаг. Второй.
— Не больно, — удивлённо сказал он. — Почти.
— Иди. Не стой.
* * *
Мы дошли до Чаши почти вместе.
Я был Канделом, и вдова держалась сама, без моего внимания, — но не без нити. Нить тянулась от неё ко мне, и дальше полумили она бы истончилась и паутина растаяла бы на ходу. Поэтому я не уходил вперёд дальше, чем на полмили. Шёл, оглядывался на поворотах и чувствовал её — жемчужную искру где-то позади, за холмом, за чужими спинами. На восемнадцатой миле она дрогнула: Эдрик споткнулся. Нить натянулась у меня в запястье — и выдержала.
Чашу я увидел за милю.
Огромная каменная воронка, вырубленная в холме. Ярусы скамей — тысячи мест. На дне — ровная площадка из белого камня. Над краем — флаги великих гильдий. И люди на скамьях — уже смотрели, как мы приходим.
Я вошёл в Чашу на закате. Сто восьмым.
Эдрик — сто двадцать шестым. Последним из тех, кто дошёл до захода.
Когда он вошёл — хромая, медленно, с камнем на спине и с жемчужным чулком на ноге, — Чаша встала. Весь Аэвен. И хлопал. Так, как хлопали ему на Восточном холме, когда он дошёл последним.
Эдрик снял камень. Посмотрел на трибуны. На колено.
На меня — через всю белую площадку.
И поклонился. Низко. Как кланяются колоколу.
* * *
Списки вывесили в ту же ночь. На воротах Чаши, при факелах.
Иса читала их вслух — громко, для всех, кто толпился вокруг. Ей никто не мешал.
— Сто двадцать восемь, — объявила она. — По сумме семи холмов, — и повела пальцем. — Первая — Сэлин Тайр, «Тихая заводь». Второй — Кассиан Орре, Академия. Третья — Талла Ферро, Садовники…
Я слушал вполуха. Сидел на краю каменной скамьи. Ноги не держали. Плечи горели там, где были ремни.
— …одиннадцатый — Тэйн, Седьмая Опора…
— …девятнадцатая — Рия, Седьмая Опора. Тридцать четвёртый — Лориан Хейз. Сорок первый — Сорен, Седьмая Опора. Восемьдесят восьмой — Брам, Медвежий Лог…
— Восемьдесят восьмой! — заревел Брам за моей спиной. — Дед! Слышишь? Восемьдесят восьмой!
— …сто двадцать седьмой, — продолжала Иса, — Эдрик Вэлмонт, Дом Колоколов.
Тишина у ворот. Потом кто-то засвистел, кто-то хлопнул.
Эдрик стоял у стены. Он не хлопал. Он смотрел на список. На свою строчку. Сто двадцать седьмой из ста двадцати восьми.
— Прошёл, — тихо сказал он сам себе. Будто не верил.
* * *
Ночью, в «Бочке», когда все спали, я сидел у окна и смотрел на Чашу. Её было видно отсюда — тёмная воронка, факелы на краю.
Капля под рубахой была тёплой. Не горячей — тёплой. Но на самом дне, в янтаре, если смотреть на свет свечи, — что-то блестело.
Серебром.
Тонко. Как волос.
Я смотрел на неё долго. Потом убрал под рубаху.
Завтра — Жребий.
Г
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

