Читать книгу Чаша (Атари Астар) онлайн бесплатно на Bookz
Чаша
Чаша
Оценить:

4

Полная версия:

Чаша

Чаша

Глава 1. Леса на колокольне

Аэвен встретил нас флагами.

Их было столько, что белого камня почти не было видно. На каждом фасаде, на каждом балконе, на каждом чугунном фонарном столбе — полотнища. Синие с серебром, зелёные с золотом, красные, жёлтые, чёрные. Гербы великих домов, гербы гильдий, гербы городов. Колокол, перевитый лентой. Солнце над тремя башнями. Шпиль с тремя чертами. Медведь, похожий на козу, — я увидел его на одном окне в Кедровом и чуть не выпал из кареты.

— Брам, — усмехнулся Сорен. — Он здесь.

А над всем этим — над холмами, над крышами, над акведуком Семи Арок — висели гирлянды. Тысячи. Из цветных стеклянных шаров, нанизанных на проволоку. Днём они просто блестели. Ночью, сказал возница, их зажгут — и весь Аэвен будет светиться, как праздничный пирог.

— Чем зажгут? — спросила Рия.

Возница посмотрел на девушку через плечо, как на дурочку.

— Хэлмом, — бросил он. — Чем же ещё.

Рия замолчала. Мы все замолчали.

Белого хэлма в Аэвене стало меньше — Иса говорила, цены на него выросли втрое за зиму, Служба Наполнения ругалась на весь город, — но на Турнир его нашли. На Турнир всегда находят.

* * *

Карета въехала в город через Южные ворота и поползла вверх, к Кедровому, — медленно, как ползёт жук по травинке. Улицы были забиты. Телеги, кареты, всадники, пешие. Люди в дорожных плащах, с мешками, с детьми на плечах. Торговцы с лотками. Глашатаи. Мальчишки, продающие листки с именами кандидатов — «Все гильдии! Все гербы! Кто на кого ставит!» — за клипп.

Сорен купил листок. Развернул.

— Нас нет, — сообщил разведчик.

— Нас ещё не записали, — пояснила Иса. — Регистрация — завтра. В Палате.

— А на кого ставят?

Сорен водил пальцем по строчкам.

— «Золотой Круг», Корнелий Орре — один к трём. Академия, без имён — один к двум. Садовники, Талла — один к восьми. Шпиль, Лориан Хейз — один к шести. Дом Колоколов, Эдрик Вэлмонт — один к десяти, — он перевернул листок. — Захолустные гильдии — одной строкой. «Прочие — один к двумстам».

— Это мы, — вздохнул Лейн.

— Это мы, — согласился Сорен и вдруг засмеялся. — Лесоруб. В прошлый раз на ступенях Палаты ты был один к ста.

— Это был не Турнир.

— Ставки растут, — философски заметил согильдеец.

* * *

Колокольню Дома Колоколов было видно с середины Кедрового.

Высокая, белая, тонкая, с острой черепичной крышей, — она стояла на Золотом холме, над всеми домами, и в её верхнем ярусе висел колокол. Огромный, бронзовый, тёмный от времени. Вэлмонтовский. Тот самый, что на гербе.

Колокольню чинили. К Турниру. Её обнесли лесами — деревянными, многоярусными, с лестницами, с помостами, с подъёмными блоками на самом верху. Леса уходили вверх, до самого колокола, — сосновые жерди, связанные пенькой, сбитые скобами. Я смотрел на них, пока карета ползла через Кедровый, и у меня чесались руки.

Плохо связаны.

Не знаю, откуда я знал. С такого расстояния не видно ни узлов, ни скоб. Но я смотрел на леса, как смотрел на ветровал в Тарвене, — и видел, как они стоят. Неровно. Тяжело. Вся тяжесть — на двух нижних стойках с северной стороны. Будто кто-то строил их снизу вверх и ни разу не подумал, куда пойдёт вес, когда наверху поднимут колокол.

— Тэйн, — окликнула Рия. — Ты чего?

— Леса, — пробормотал я.

— Что — леса?

Я не ответил. Смотрел.

На самом верху, у колокола, работали люди. Маленькие, как муравьи. Крутили ворот подъёмного блока. Колокол на канатах медленно, медленно поднимался из ниши — его снимали. Чтобы почистить к Турниру, наверное. Или заменить ось.

Колокол качнулся на канатах. Весь его вес — тонна, две — пошёл на блок. Блок — на верхний помост. Верхний помост — на стойки.

На северные стойки.

— Остановите карету, — велел я.

* * *

Я выпрыгнул на ходу. Сорен — за мной, на полвдоха раньше, чем я решил прыгнуть. Он всегда так.

— Что?

— Леса ляжут, — ответил я. — На север. На рыночную площадь.

Сорен посмотрел вверх. Потом вниз — туда, куда смотрел я. Под колокольней, у подножия Золотого холма, где он переходил в Кедровый, была площадь. Рыночная. Битком. Лотки, навесы, люди. Сотни.

— Сколько? — коротко спросил Сорен.

— Не знаю. Если колокол сорвётся — сразу.

Я побежал.

Через Кедровый, вверх по ступеням, через переулки, мимо галерей, — я бежал, и тело несло меня, как река несёт лодку. Ноги не уставали. Дыхание не сбивалось. Кандел. Год назад я бы задохнулся на половине пути.

На бегу я позвал бурых.

Пятерых. Отправил вперёд — к колокольне, к лесам, низко над крышами. Через полсотни вдохов жуки долетели. Ушли в дерево. В нижние стойки — северные, те, на которых держался вес.

И я услышал леса.

Сосна. Свежая, этой весной рубленая, ещё мокрая внутри. Пенька — новая, тугая. Скобы — железные. Но связано… Связано так, как связывает человек, который никогда не видел, как падает дерево.

Северные стойки стонали. Тихо, глубоко, — я чувствовал этот стон через бурых, как чувствуешь стон человека через стену. Они держали. Пока. Колокол наверху висел на канатах, качался, — и каждый раз, когда он качался на север, стойки стонали громче.

Сто вдохов. Может, меньше.

* * *

Площадь под колокольней была полна.

Я выскочил на неё из переулка и остановился. Люди. Торговцы, покупатели, дети. Кто-то торговался за капусту. Кто-то нёс корзину с яйцами. Мальчишки гоняли мяч между лотками. Никто не смотрел вверх.

Леса нависали над северным краем площади. Над рядами лотков — с тканями, с посудой, с игрушками. Над детьми с мячом.

— Уходите! — крикнул я. — С площади! Леса падают!

На меня посмотрели. Человек десять. Посмотрели — и отвернулись. Какой-то парень в рабочей куртке кричит что-то про леса. Мало ли кто кричит в Аэвене за сорок дней до Турнира.

Сорен выскочил рядом.

— Не слушают, — выдохнул я.

— Не слушают, — согласился Сорен и пошёл к лоткам. Быстро, ловко, на полвдоха раньше всех. Разведчик не кричал. Он хватал. Мальчишку с мячом — за шиворот. Торговку с тканями — за локоть. Ещё одного мальчишку. Девочку. Тащил с северного края площади на южный, а они упирались, ругались, кричали, — и пока они ругались, он уже тащил следующих.

Это было лучше, чем кричать.

Я поднял голову.

Колокол наверху качнулся. На север. Далеко.

Северные стойки — хрустнули.

* * *

Это было не как обвал в Хэлме. Там — тяжело, медленно, неотвратимо, как ледоход. Здесь — быстро. Леса были лёгкие, жердяные, — и они пошли, как идёт сломанная ветка. Верхний помост накренился. Блок наверху дёрнулся. Колокол на канатах — сорвался с одного и повис на другом, раскачиваясь, как маятник, и тянул весь верх лесов за собой.

На север.

На площадь.

Я позвал всех.

Шестнадцать нитей. Пять бурых уже сидели в лесах. Я позвал ещё — железных. Три. Девять нитей. Тяжёлых, плотных, серых. Отправил вверх, к середине лесов, туда, где стойки уже гнулись.

Жуки впились в дерево. Не грызть. Держать.

Как в Хэлме. Как клинья под сводом. Только там свод давил сверху, а здесь — леса падали вбок. Железные вцепились в сосну жвалами, в узлы, в скобы, и — держали. Я держал их. Через нити. Через тело. Как держал свод.

Леса — остановились.

Не встали обратно. Остановились. Наклонённые, кривые, нависшие над площадью под углом, как падающее дерево, которое зацепилось за соседнее. Колокол наверху раскачивался на последнем канате. Каждый раз, когда он качался, — леса дёргались. И железные проседали.

Я стоял посреди площади, подняв руки, — не знаю зачем, руками я ничего не держал, — и держал.

Тяжело.

Тяжелее, чем свод. Свод не качался.

* * *

— Сорен! — крикнул я. — Сколько осталось?

— Двадцать! — Сорен тащил старуху с корзиной. — Двадцать человек! Пятнадцать!

Колокол качнулся.

Один из железных — тот, что держал верхний узел, — дрогнул. Нить натянулась, зазвенела. Я почувствовал, как он соскальзывает.

Ещё один. Три нити. Я позвал. Сплёл на лету — быстро, как никогда не плёл раньше. Отправил вверх. Новый жук впился в тот же узел, рядом с первым.

Двенадцать нитей. Осталось четыре.

— Десять! — кричал Сорен.

Колокол качнулся. Сильнее. Канат — последний — затрещал.

И под лесами, у самого края площади, у лотка с игрушками, я увидел девочку.

Маленькую. Лет пяти. Малышка стояла у лотка, держа в руках деревянную лошадку, и смотрела вверх. На колокол. Открыв рот. Не боялась — смотрела, как смотрят на что-то красивое.

Сорен был на другом конце площади.

Канат лопнул.

* * *

Колокол упал.

Не на площадь — на леса. На верхний помост. С грохотом, от которого у меня зазвенело в зубах. Помост проломился. Леса — те, что я держал, — дёрнулись так, что два железных сорвались разом. Удар отдачи — в голову, в грудь, в руки. Я качнулся.

Колокол катился вниз. По наклонным лесам. Как по горке. Ломая жерди, срывая помосты. К краю. К площади.

К девочке.

Я не думал.

Я побежал. К ней. Через площадь. Двадцать шагов. Пятнадцать. Тело несло. Колокол падал. Десять.

Я схватил девочку. Прижал к себе. Развернулся спиной к колоколу.

И вывел Покров.

На спину. На плечи. На голову. На всё тело. Сразу. Плотно. Как кожух.

И — сам не зная как — дальше.

На неё. На девочку у меня в руках. Как той ночью на площадке с Рией — переливая с ладони на ладонь. Только сейчас — не с ладони. Со всего себя.

Над нами — что-то сплелось.

* * *

Колокол ударил.

Не в нас. Рядом. В землю, в шаге от моих ног. Площадь вздрогнула. Камни мостовой треснули, разлетелись. Пыль, грохот, звон — колокол, падая, ударил языком о край, и над площадью поплыл гул. Низкий, тяжёлый, огромный. Колокол Дома Колоколов звонил — лёжа на мостовой, с трещиной через весь бок.

А сверху сыпались леса. Жерди, доски, обломки помостов. На нас.

Я стоял, согнувшись над девочкой. Покров на спине.

Жердь ударила меня в плечо. Соскользнула. Доска — в спину. Отскочила. Обломок помоста — по голове. Скользнул.

А над девочкой — над её головой, над плечами — висела пластина.

Медовая. Прозрачная. Кривая. Как в Хэлме, над Лейном. Только больше. И — не одна. Две. Три. Они сцепились краями — неровно, криво, как черепица на крыше, которую клал пьяный кровельщик. Купол. Маленький. Над ребёнком.

Обломки били в него — и соскальзывали. Пластины трескались. Одна. Вторая. Держали.

Потом всё кончилось.

Леса легли. Колокол замолчал. Пыль оседала.

Пластины над девочкой — растаяли. С запахом смолы.

* * *

Я выпрямился. Медленно. Спина болела — не сильно, как от удара палкой через стёганку. Плечо ныло. В голове звенело — то ли от колокола, то ли от отдачи.

Девочка смотрела на меня. Снизу вверх. Деревянная лошадка у неё в руках была цела.

— Ты кто? — спросила малышка.

— Лесоруб, — ответил я.

— А что это было? Жёлтое?

Я посмотрел на свои руки. На то место над её головой, где только что висели пластины.

— Не знаю, — признался я. — Пока.

К нам бежала женщина. Растрёпанная, белая, кричащая. Мать. Она выхватила дочку у меня из рук — не благодаря, не глядя на меня, — прижала к себе и побежала прочь, через площадь.

Девочка через её плечо смотрела на меня. Помахала лошадкой.

* * *

Вокруг собиралась толпа.

Сначала — медленно, из переулков, из-за лотков, с южного края площади, куда их утащил Сорен. Потом — быстрее. Люди смотрели на колокол, лежащий на мостовой с трещиной через весь бок. На груду лесов. На меня, стоящего посреди этого с пылью на волосах.

Шептались.

— …жуки…

— …видел, держал…

— …жёлтое такое…

— …с моста, говорят, из Истмара…

— …лесоруб…

Сорен пробился ко мне сквозь толпу. Посмотрел на меня. На колокол.

— Все, — выдохнул разведчик. — Все ушли. Последнего — бабку с капустой — я вытащил за вдох до того, как колокол упал. Она меня обругала, — он сплюнул пыль. — Лесоруб. Что это было — над девчонкой?

— Не знаю.

— Как в Хэлме?

— Как в Хэлме. Только больше.

Согильдеец смотрел на меня. Потом — вверх. На колокольню, голую теперь, без лесов, белую, тонкую.

— Пепел и соль, — с чувством произнёс он. — Мы в Аэвене полдня. Полдня, лесоруб.

* * *

— Лесоруб!

Голос. Сверху. С лестницы, ведущей с Золотого холма на площадь.

По ступеням спускался человек. Быстро, неровно — припадая на правую ногу. Опираясь на трость. Светлые волосы, синий с серебром камзол.

Эдрик Вэлмонт.

Молодой лорд остановился на нижней ступени. Посмотрел на колокол. На груду лесов. На меня.

— Наш колокол, — глухо сказал он.

— Ваш.

— Он висел на этой колокольне двести лет, — Эдрик смотрел на трещину через бронзовый бок. — Отец хотел, чтобы в день открытия Турнира он звонил. Первым. Раньше всех колоколов Аэвена. — Пауза. — Он не будет звонить.

— Мне жаль.

Вэлмонт поднял на меня глаза.

— Тебе жаль, — повторил он. — Ты держал леса. Я видел из окна. Ты держал их сто вдохов. Пока твой ножовый вытаскивал людей, — он спустился с последней ступени. Подошёл ко мне. — Леса строил подрядчик, которого нанял отец. Подрядчик сэкономил на узлах. Отец сэкономил на подрядчике, — Эдрик посмотрел на площадь. На людей. — Если бы ты не держал — здесь лежали бы не леса.

И протянул руку.

— Второй раз, — сказал он. — Сначала — водовод под Сводом. Теперь — колокол, — молодой лорд чуть улыбнулся. — У меня кончаются ноги, чтобы ты меня за них спасал. Придётся за что-нибудь другое.

Я пожал его руку.

— Ты кандидат? — спросил я.

— От Дома Колоколов, — ответил Эдрик. — Один к десяти, — он посмотрел на колокол. — Теперь, наверное, один к двадцати. Плохая примета.

* * *

Карета догнала нас, когда Эдрик ушёл наверх, к отцу.

Иса вылезла первой. Посмотрела на колокол. На леса. На трещину в мостовой. На меня. Ничего не сказала — достала книгу и что-то записала. Рия выпрыгнула следом, подбежала, развернула меня за плечо спиной к себе и задрала рубаху.

— Синяк, — объявила она. — Один. Вот такой, — подруга приложила к моей спине ладонь, растопырив пальцы. — Меньше ладони. От колокола.

— Не от колокола. От доски.

— От доски, — согласилась Рия и отпустила рубаху. — Год назад от такой доски ты бы лежал неделю.

Лейн стоял у колокола. Смотрел на трещину. Потом осторожно, одним пальцем, тронул бронзу.

Колокол загудел. Тихо, низко, долго. Как гудит в груди, когда долго не плачешь.

Мальчик отдёрнул палец. Посмотрел на меня.

— Это был щит? — спросил Лейн. — Жёлтое. Над девочкой. Как надо мной в Хэлме.

— Не знаю, Лейн.

— Это был щит, — уверенно заявил мальчишка. — Я помню. Оно пахло, как ёлка.

* * *

Управляющий Вэлмонтов появился, когда мы уже собирались уходить.

Худой, с бакенбардами, в ливрее с колоколом на груди. Он спустился по лестнице с Золотого холма почти бегом, остановился у колокола, схватился за сердце. Потом увидел меня. Нашёл глазами — сразу, будто ему уже показали.

— Это вы, — выдохнул он. — Лесоруб. С жуками.

— Я.

— Колокол, — дрожащим голосом проговорил управляющий. — Двести лет. Литьё старого мастера Гиллора. Его невозможно заменить, — он ткнул пальцем в трещину. — Вы понимаете, кто будет платить?

Иса закрыла книгу.

Счетовод подошла к управляющему. Маленькая, остроносая, в чёрной куртке, — на голову ниже его. Посмотрела снизу вверх.

— Подрядчик, — сказала Иса.

Управляющий моргнул.

— Леса строил подрядчик, — невозмутимо продолжила она. — Нанятый домом Вэлмонт. Подрядчик сэкономил на узлах. Это видел весь рынок, — Иса открыла книгу на чистой странице. — Член гильдии Седьмая Опора удерживал леса сто вдохов, пока его товарищ выводил с площади людей. Это тоже видел весь рынок. Статья сорок третья Устава гильдий: угроза жизни горожан. Член гильдии, предотвративший угрозу, вправе требовать платы с того, по чьей вине угроза возникла, — она обмакнула перо. — Как зовут подрядчика?

Управляющий открыл рот. Закрыл.

— Молодой лорд Эдрик уже сказал, что дом ответит сам, — наконец, уже тише, произнёс он.

— Тогда передайте молодому лорду Эдрику, — ответила счетовод, — что Седьмая Опора не требует платы, — она закрыла книгу. — Пока.

Управляющий ушёл. Быстро, не оглядываясь.

Сорен смотрел на Ису с восторгом.

— Ты только что отказалась от денег, — сказал разведчик.

— Я только что положила их в долг, — поправила Иса. — Это разные вещи, — она посмотрела на меня. — Лесоруб. Мы ещё не записаны на Турнир. Мы в городе полдня. А ты уже разбил главный колокол Золотого холма.

— Я не разбивал. Он упал.

— Это никого не будет волновать, — отрезала счетовод. — Завтра в листках напишут: «Лесоруб из-под моста разбил колокол Вэлмонтов». — Подумала. — Или: «спас площадь». Зависит от того, кто напишет.

* * *

Мы ушли с площади, когда пришла стража. Белые плащи, золотые наплечники, вопросы. Эдрик остался разбираться — «это мой колокол, я и отвечу», — и махнул нам рукой: идите.

Мы шли через Кедровый к «Смоляной бочке». Сорен — впереди. Я — за ним. Спина болела. Плечо ныло. Шестнадцать нитей — пустые, звенящие.

На углу, у галереи, я остановился.

Обернулся.

Не знаю почему. Что-то потянуло — как тянет нить, когда на другом конце кто-то дёргает. Я обернулся и посмотрел назад, на площадь, на толпу, которая всё ещё стояла вокруг колокола.

В толпе был человек.

Высокий. Выше всех. В сером дорожном плаще с капюшоном. Он стоял у края, у груды лесов, — спиной ко мне. Смотрел на колокол. Потом нагнулся. Поднял что-то из обломков — я не видел что. Повертел в пальцах. В белых перчатках.

И сказал что-то соседу. Негромко. Но ветер дул с площади, и я услышал.

Не слова. Голос.

Мягкий. Певучий. С проглоченными окончаниями. Будто не говорил, а пел.

— …хорошо держит.

Незнакомец выпрямился. Повернулся.

Капюшон закрывал лицо. Я видел только подбородок — смуглый, тёмный, как старое дерево.

Он посмотрел в мою сторону. Сквозь толпу. Сквозь пятьдесят шагов.

И кивнул. Коротко. Как кивают знакомому через улицу.

Потом толпа сомкнулась — и его не стало.

* * *

— Тэйн, — окликнул Сорен. Он стоял рядом. — Ты чего?

Я смотрел на то место, где только что был человек в сером.

На обломке жерди, у края груды, что-то блестело. Тонкое. Серебряное. Как паутина в росе на рассвете.

И таяло.

— Ничего, — ответил я. — Показалось.

Согильдеец посмотрел туда, куда я смотрел. Ничего не увидел. Посмотрел на меня.

— Тебе в последнее время много что кажется, — заметил он.

Под рубахой у меня капля янтаря была горячей.

Глава 2. Бронза

Утром про колокол писали все листки Аэвена.

Сорен принёс их к завтраку — пять штук, ещё пахнущих типографской краской, — и разложил на угловом столе в «Смоляной бочке», между миской с похлёбкой и кружкой сидра. Одда стояла за стойкой и делала вид, что не слушает.

— «Лесоруб из-под моста разбил колокол Вэлмонтов», — прочёл Сорен. — Это «Вестник Золотого холма», — он отложил листок. — «Колокол Гиллора пал. Виноват подрядчик или жуки?» — это «Ежедневный глашатай». — Следующий. — «Северный лесоруб держал леса сто вдохов. Площадь спасена». Это «Кедровый листок». Тут нас любят.

— А этот? — Лейн показал на последний.

Разведчик взял его. Прочёл про себя. Поднял брови.

— «Ставки на Турнир: лесоруб из-под моста — один к сорока».

Иса подняла голову от книги.

— Вчера было один к двумстам, — заметила она.

— Вчера ты не ронял колоколов, — хмыкнул Сорен. — Растём.

* * *

Брам ворвался в «Бочку», когда я доедал вторую миску.

Огромный, белоголовый, в медвежьей куртке, которая на нём была как жилетка. Остановился в дверях. Посмотрел на меня. На Рию. На Сорена.

— Лесоруб! — заревел он на всю таверну.

Одда за стойкой вздрогнула и уронила половник.

Брам пересёк зал в три шага, сгрёб меня с лавки и обнял. Так, что у меня хрустнули рёбра, как в объятиях Бо, — только Бо обнимал бережно, а Брам — от души.

— Колокол! — гаркнул он мне в ухо. — Я слышал! Вся Кедровая слышала! Говорят, ты его поймал на лету!

— Не поймал. Он упал.

— Поймал, — уверенно возразил северянин и отпустил меня. — Так интереснее, — он сел на лавку напротив, и лавка застонала. — Одда! Миску. Две.

— Ты мне за прошлую весну ещё должен, — напомнила трактирщица.

— Я тебе крышу покрыл.

— Крыша — это за лестницу. А похлёбка — это за похлёбку.

Здоровяк подумал. Кивнул.

— Справедливо, — признал он. — Тогда в долг.

* * *

— Дед велел, — рассказывал Брам, доедая вторую миску. — Сказал: выиграй или накорми, — он облизал ложку. — Я спросил — кого накормить? Он сказал — себя. Если не выиграешь, хоть наешься в столице. Чтоб не зря ехал.

— Мудрый дед, — одобрил Сорен.

— Восемьдесят один год, — с гордостью ответил Брам. — Бывший Кандел. Медведя голыми руками… — Он замолчал. Подумал. — Ну, не голыми. В рукавицах. Но медведя.

Рия смеялась. Лейн смотрел на Брама с открытым ртом.

— А ты сильный? — спросил мальчик.

Северянин посмотрел на него. Потом поднял руку — огромную, лопатообразную — и положил на стол. Ладонью вниз.

Кожа на руке потемнела. Загрубела. Пошла трещинами, как кора старого дуба. Через три вдоха на столе лежала не рука — корень. Бурый, шершавый, узловатый.

Лейн протянул палец. Потрогал.

— Как дерево, — восхищённо выдохнул Лейн.

— Как дерево, — согласился Брам. — Огонь не берёт. Нож не берёт. Сто двадцать вдохов держу. Потом — чешется, — он убрал руку. Кора сошла. — В прошлом году в Кедровом шестерых вынес. Лесоруб видел.

— Видел, — подтвердил я.

— Дед сказал — мало, — продолжил здоровяк. — Сказал — надо двести вдохов. Я зиму учился, — он гордо выпрямился. — Сто шестьдесят!

* * *

Палата гильдий была переполнена.

Это было видно ещё с улицы. Перед бронзовыми дверями — толпа. Не горожане — кандидаты. Сотни. Молодые, в дорожных плащах, в гильдейских куртках, в мундирах, в лохмотьях. Со всех концов Империи. Я слышал выговоры — северный, южный, западный, островной. Видел гербы — на застёжках, на нашивках, на щитах, которые некоторые зачем-то таскали с собой. Великие гильдии — сразу видно: белое с золотом, синее с серебром, у каждого слуга. Городские — попроще. Захолустные — совсем просто: деревенские парни и девки в домотканых рубахах, с гербами, вышитыми матерями.

Медведь на гербе Брама действительно был похож на козу. Брам сказал — это потому что вышивала бабка, а бабка медведя никогда не видела.

— Тысяча, — произнесла Иса, глядя на толпу. — Говорят, в этот раз — тысяча двести.

— Нам надо попасть в сто двадцать восемь, — напомнил Сорен.

— Нам надо попасть в одного, — поправила счетовод.

* * *

Внутри, в большом зале с колоннами, стояли столы. Длинные, в ряд, через весь зал. За каждым — писарь. К каждому — очередь.

Ферн сидел за третьим. Очки на цепочке. Сухой, сутулый, с пальцами, чёрными от чернил. Он увидел нас издалека. Встал из-за стола — прямо посреди записи какого-то юнца в синем, — и помахал.

— Седьмая Опора! — крикнул он через весь зал. — Сюда! Без очереди!

Юнец в синем возмутился. Ферн посмотрел на него поверх очков.

— Молодой человек, — произнёс писарь. — Двадцать пять лет назад я записывал на этот Турнир человека из-под моста. Он выиграл. С тех пор я записываю людей из-под моста без очереди. Это моя единственная привилегия за сорок лет службы. Не отнимайте её у старика.

Юнец отступил.

Ферн сел. Обмакнул перо.

— Имя?

— Тэйн.

— Гильдия?

— Седьмая Опора. Истмар.

— Ступень?

— Кандел.

Ферн поднял глаза. Посмотрел на меня поверх очков.

— Кандел, — повторил он. — Год назад, когда вы стояли на мху спиной к Иверне, — вы были Тиаром, — старик записал. — Мастер Вард будет доволен.

— Вы ему пишете?

— Каждый месяц, — ответил Ферн. — Двадцать пять лет. Он отвечает раз в год. Одним словом, — писарь чуть улыбнулся. — В этом году ответил двумя. «Едет лесоруб».

* * *

Сорена записали следом. «Сорен. Седьмая Опора. Тиар». Потом Рию. «Рия. Седьмая Опора. Тиар. Патент пятой степени». Ферн записывал, и я видел, как у него дрожат пальцы. Не от старости.

— Трое, — произнёс он, закончив. — Седьмая Опора выставила троих, — Ферн посмотрел на нас. — Впервые с тех пор, как выставила одного.

Потом Иса положила перед ним бумагу.

— Залог, — сказала счетовод. — Пять ауреонов. Поручительство за мальчика Лейна. Год прошёл. Ни одного дома.

123...7
bannerbanner