
Полная версия:
Чаша
Маг Шпиля ударил сквозняком. Тонким воздушным лезвием — тем, которым когда-то разрезал Рие рукав на ступенях Палаты. По щиту.
Лезвие соскользнуло.
Не вошло. Не разрезало. Скользнуло по медовой каёмке, как скользит ветер по льду, — и ушло в сторону. В вяз. Срезало с вяза ветку.
Одда вышла на крыльцо. Посмотрела на ветку. На Лориана.
— Шпиль, — сказала трактирщица. — Синим — вдвое.
Маг посмотрел на ветку. Потом на щит.
— Гладкий, — сказал он. — Ветер не цепляется, — Лориан почесал затылок. — Лесоруб. Это нечестно.
— Это смола, — ответил я.
— Это нечестно, — повторил Лориан и засмеялся. — Ладно. В Чаше буду бить в щели. У тебя они есть. Я видел. Там, где края сцепляются.
Он был прав. Я тоже видел.
* * *
Иса нашла меня вечером восьмого дня у колодца. Села рядом. Положила на колени книгу.
— Тессин, — произнесла она.
Я ждал.
— Я ходила к Ферну. В архив, — Иса говорила тихо, глядя в книгу, будто читала. — Лорд Маэр Тессин. Хранитель печатей. Семьдесят два года. Тридцать лет на должности. До того — двадцать лет в Канцелярии. Писарем, секретарём, старшим секретарём. — Пауза. — Он не маг. Без Искры. Совсем.
— Без Искры?
— Камень на нём не загорелся, — ответила счетовод. — В двенадцать лет. Сын мелкого дворянина с юга. С побережья, — она перевернула страницу. — Из-под Тирры.
Я молчал.
— Северная гавань Тирры, — продолжила Иса. — Склады Орре. Корабли Орре, — она закрыла книгу. — Тессин тридцать лет подписывает грамоты на торговые патенты. В том числе — дому Орре. На корабли. На морские пути, — счетовод посмотрела на меня. — Куда ходят корабли из северной гавани Тирры, лесоруб?
— Не знаю.
— Я тоже не знаю, — призналась Иса. — Ферн тоже. В книгах Палаты — «на юг, за море, с солью». Куда за море — не написано.
Счетовод встала.
— Выиграй, — сказала она. — Тогда он будет стоять в шаге от тебя. И я буду стоять рядом. — Пауза. — И я хочу знать, какой он на вкус.
* * *
Брам ушёл к полуночи. Сытый — Одда, ворча, всё-таки дала ему третью миску в долг. Рия ушла спать на сеновал над конюшней — там, говорила она, тепло и никто не дымится. Сорен и Лейн — наверх, в комнату под крышей, которую Одда держала для «земляков».
Я остался во дворе.
Сидел на краю колодца. Плёл щитоносок по одной — на свою ладонь — и отпускал. Плёл и отпускал. Медленно. Чтобы рука запомнила.
Каждая выходила лучше прежней. Каёмка — ровнее. Тельце — меньше. Край — плотнее. К двадцатой я плёл их, не думая, — как плёл бурых в Тарвене, когда мне было двенадцать.
Двадцать первая вышла на ладони, прижалась краями — и я вдруг понял, что она тёплая. Не так, как тёплые бурые — от моего эфира. По-другому. Как тёплая капля янтаря у меня под рубахой. Будто внутри у неё было что-то, что грело само.
Я поднёс её к лицу. Посмотрел сквозь кайму на гирлянды.
Голубой свет белого хэлма, пройдя сквозь медовую каёмку, стал золотым. Тёплым. Как свет в окне дома, куда возвращаешься.
Я отпустил её. Она растаяла с запахом смолы.
* * *
Сорен спустился во двор, когда я уже собирался уходить.
Босой, в рубахе, с ножом в руке. Тихо, как кот.
— Лесоруб, — прошептал разведчик. — Иди сюда. Посмотри.
Согильдеец повёл меня к крыльцу. К двери «Смоляной бочки». Тяжёлой, дубовой, с новой вывеской-бочкой над ней.
На пороге, на каменной ступени, лежала бумага. Сложенная вчетверо. Белая. Плотная.
— Я спустился за водой, — сказал Сорен. — Бумаги не было. Я слышал, как ты сидишь у колодца. Никто не проходил. Я бы услышал, — он посмотрел на меня. — А когда пошёл наверх — она лежала.
Я поднял бумагу. Развернул.
Ни одного слова. Только знак. Нарисованный чем-то тонким, серебристым — не чернилами. Круг. Разомкнутый. Как месяц. Как лезвие, загнутое в кольцо.
На моих глазах линия на бумаге — стала тоньше. Бледнее. Как тает иней на окне, если на него подышать.
Через три вдоха на бумаге ничего не было. Белый лист.
Сорен смотрел на лист.
— Что это было? — тихо спросил он.
Я сложил лист. Сунул под рубаху. К капле, к слову, к рисунку Тоби.
Капля была горячей.
— Посмотри на крышу, — ответил я.
Разведчик посмотрел. Вверх. На галерею над двором — старую, деревянную, ту, что Брам покрывал прошлой осенью.
На свежем тёсе, на самом краю, у водостока, в свете гирлянд, — следы. Мокрые. Узкие. Будто кто-то прошёл по крыше босиком, по росе. Лёгкими шагами.
Как кот.
Следы обрывались у края. Там, где галерея кончалась и начиналась пустота над переулком в три человеческих роста.
Дальше — ничего.
Глава 4. Купол
В канун открытия Турнира Аэвен праздновал так, будто Турнир уже кончился и все победили.
С полудня на улицах играли музыканты. Флейты, барабаны, волынки с северными бурдонами, от которых у Брама на глазах выступали слёзы. На каждом углу торговали жареными каштанами, пирожками с рыбой, сладкими лепёшками с мёдом. Глашатаи кричали имена кандидатов — уже не всех, только фаворитов, — и толпа хлопала, свистела, кидала в воздух шапки. Гирлянды из стеклянных шаров горели с самого утра, хотя солнце светило вовсю.
А вечером, сказала Одда, будет праздничный огонь.
— Академия запускает, — рассказывала она, раздавая похлёбку в переполненной «Бочке». — С площади в Кедровом. Каждый Турнир. Огневики. Шары, колёса, звёзды. Весь город смотрит, — трактирщица поставила миску перед Лейном. — Ты огневик. Тебе понравится.
Мальчик посмотрел на неё. На миску.
— Огонь — для красоты? — спросил Лейн.
— Для красоты, — подтвердила Одда.
Лейн долго смотрел в миску. Потом сказал — тихо, не мне, не Одде, а самому себе:
— Я не видел, чтобы огонь был для красоты.
* * *
После полудня по Кедровому прошли кандидаты.
Не все — великие гильдии. Это был обычай, сказала Одда: в канун Турнира великие гильдии проходят по семи холмам, чтобы город посмотрел на тех, на кого ставит. Сорок гильдий. Двести кандидатов. Пешком, в парадном, под флагами.
Мы стояли на галерее над «Бочкой» и смотрели.
Впереди — Академия. В белом, с голубыми полосами, пятеро. Кассиан — третий. Подбородок вверх. Он не посмотрел на галерею, но я видел, как у него дрогнули плечи, когда он проходил под нами.
За Академией — «Золотой Круг». Белое с золотом, медали на груди. Впереди — высокий, плотный, светловолосый парень с лицом, которое я где-то видел. Подбородок — как у Кассиана. Глаза — как у лорда Орре на балу.
— Корнелий Орре, — шепнул Сорен. — Кузен. Один к трём.
Корнелий шёл и улыбался толпе. Махал рукой. Толпа хлопала.
Потом Садовники — в зелёном, пятеро, впереди высокая девушка с косой до пояса и рукой, обвитой живым плющом. Талла. Потом Шпиль — Лориан махнул нам с улицы, задрав голову. Потом Дом Колоколов — Эдрик с тростью, без колокола на знамени, только с лентой. Толпа ему хлопала громче всех.
Потом — сорок других. Гербы, гербы, гербы.
Захолустные гильдии не ходили. Им не полагалось. Но одна захолустная — стояла.
На углу, у колодца, в толпе. Серое дорожное платье. Белые перчатки. Чёрные волосы в узле.
Сэлин Тайр смотрела на шествие. Не на кандидатов — на толпу. На лица. Медленно, внимательно, как смотрит человек, который считает.
Я закрыл глаза. Посмотрел Чутьём.
Ничего. Не пусто, как у Ольса. Не равнина, как у Сейна. Ничего. Будто там, у колодца, стоял не человек, а тень от человека. Приглушение — такое, какого я никогда не видел. Даже у Корвиана. Даже у Иверны.
Только по самому краю — тонко, на волос, — что-то блеснуло. Серебром. И погасло.
Я открыл глаза.
Островитянка смотрела на галерею. На меня. Она подняла руку в белой перчатке. Помахала. Как машут знакомому.
Лейн, стоявший рядом со мной, помахал в ответ.
— Ты её знаешь? — спросил я.
— Нет, — ответил мальчик. — Она красивая. Она мне утром каштан дала. У колодца. Сказала — для огневика.
* * *
Площадь в Кедровом была та самая.
Я узнал её, когда мы вышли из переулка. Три галереи над перекрёстком — новые, светлые, из свежей лиственницы, на месте тех, что сгорели. Колодец посередине. Старый вяз у стены — обгоревший с одного бока, но живой. И дома вокруг — половина новых, половина старых, с чёрными подпалинами на нижних венцах, которые не стали закрашивать.
«Помнить», — сказала Одда, когда я спросил.
Площадь была полна. Люди стояли плечом к плечу — на мостовой, на крыльцах, на галереях над головой, на крышах. Дети — на плечах у отцов. Старики — на лавках, которые вынесли из домов. Пахло каштанами, мёдом, дымом.
Посередине, у колодца, — деревянная башня. Высокая, в три человеческих роста. Сосновые брусья, скреплённые скобами, лестница сбоку, наверху — помост. На помосте — стойки, жерди, деревянные рамы, а на рамах — шары. Стеклянные, тёмные, размером с голову. Десятки.
У подножия башни стояли огневики Академии. Шестеро, в белом, с рыжими полосами на рукавах. Один — высокий, сухой, с рыжей бородой с проседью. Магистр Хорвен. Я видел его в Палате год назад, когда он говорил про чёрный круг у стены парка.
Он увидел меня. Узнал. Кивнул — коротко, тяжело, как кивают человеку, которому должны.
* * *
Я смотрел на башню. И у меня чесались руки.
Не так, как с лесами на колокольне. Башня была построена хорошо. Брусья — толстые, скобы — новые, узлы — правильные. Её строил человек, который знал, как держит дерево.
Но она стояла посреди площади. Под тремя галереями. Деревянными. Над толпой.
А на ней — огонь.
— Тэйн, — окликнула Рия. — Перестань.
— Что?
— Ты смотришь на башню, как на врага, — подруга толкнула меня локтем. — Это праздник. Огневики Академии делают это каждые пять лет. Двести лет. Ни разу ничего не случилось. — Пауза. — Одда сказала.
— Год назад здесь горело.
— Год назад здесь горело не от праздника, — тихо возразила Рия. — Посмотри на Лейна.
Я посмотрел.
Лейн стоял впереди, у самой верёвки, которой огневики отгородили башню от толпы. Рядом с ним — Брам, огромный, загораживающий полплощади. Лейн смотрел на башню. На шары. Глаза у него были такие, каких я не видел никогда. Как у Тоби, когда корова лизнула его в лицо.
— Ладно, — сдался я.
* * *
Огонь начался, когда стемнело.
Хорвен поднял руку. Огневик на помосте — молодой, в белом, — коснулся первого шара. Шар засветился изнутри. Рыжим. Потом — вспыхнул. Сорвался с рамы, взлетел вверх, над площадью, над галереями, над крышами, — и в высоте раскрылся.
Цветком. Огненным. Рыжим, жёлтым, алым. Лепестки разошлись во все стороны, медленно, как раскрывается мак, — и стали падать. Искрами. Сотнями искр. Гаснущими на лету.
Площадь ахнула.
Второй шар. Колесо — огненное, крутящееся, со спицами из искр. Третий. Звезда, распадающаяся на десять звёзд поменьше. Четвёртый. Пятый.
Лейн стоял у верёвки и смотрел вверх. Рот открыт. Огни отражались у него в глазах — рыжим, жёлтым, алым.
Я смотрел на него. И думал: это хорошо. Это правильно. Пусть он увидит, что огонь бывает таким.
На помосте огневик коснулся шестого шара.
И остановился.
* * *
Я не сразу понял, что не так.
Огневик стоял у рамы. Рука — на шаре. Шар засветился изнутри. Рыжим. Как все.
А огневик — не отнял руки.
Маг стоял неподвижно. С рукой на шаре. Голова его медленно опустилась на грудь. Колени подогнулись. Он сел — медленно, мягко, как садится человек, который очень устал. Привалился к стойке. Уснул.
Шар под его рукой светился. Ярче. Ярче. Рыжее стало жёлтым. Жёлтое — белым.
Шар не взлетел. Шар — лопнул.
Прямо на раме. На помосте. Огонь, который должен был раскрыться цветком в небе, — раскрылся на башне. Вспышкой. Рыжей, жаркой, оглушительной. Рама вспыхнула. Соседние шары — затрещали.
И начали взлетать.
Сами. Не вверх — вбок. Один, второй, третий. Криво, низко, кувыркаясь. Один ушёл в небо и раскрылся там, как положено. Второй — врезался в галерею над площадью. Третий — в крышу дома напротив.
Четвёртый — в толпу.
* * *
Я позвал щитоносок.
Не думал. Руки думали. Шестнадцать нитей — десять ушли разом. Щитоноски вылетели у меня из ладоней — маленькие, медовые, плоские, — и полетели. Не на меня. К верёвке. К Лейну. К детям у верёвки, которые стояли, задрав головы, и не понимали.
Шар летел. Низко. Над головами. Рыжий, кувыркающийся, разбрасывающий искры. Он должен был раскрыться — и он раскрывался. Прямо над толпой.
Щитоноски долетели.
Они легли на воздух. Над детьми у верёвки. Не на кожу, не на руку — на воздух, как ложится на воду лист. И сцепились краями. Одна. Вторая. Пятая. Десятая.
Купол.
Кривой. Неровный. Как крыша, которую клал пьяный кровельщик. Медовый, прозрачный, над головами двадцати детей — и Лейна, и Брама, который стоял среди них, как дуб среди кустов.
Шар раскрылся.
Огненный цветок — над куполом. Лепестки упали. На кайму. Рыжие, жгучие, шипящие.
И потекли.
Не сквозь — по. Кайма плавилась там, где её касался огонь, — и стекала, медовая, тягучая, — и застывала снова, у края. Огонь скатывался с купола, как дождь скатывается с черепицы. На мостовую. Вокруг. Не внутрь.
Дети под куполом смотрели вверх. На огонь, стекающий по жёлтому, как по стеклу.
Одна девочка засмеялась.
* * *
Отдача пришла через вдох. Не от одной — от трёх сразу. Три каёмки лопнули, когда цветок раскрылся прямо над ними. Три удара. В висок, в зубы, в затылок. Я покачнулся. Кто-то подхватил меня под локоть.
Рия.
— Держи, — бросила она. — Я — остальное.
Кузнечиха сняла перчатку.
Башня горела. Не вся — помост, рамы, шары. Шары лопались и взлетали, как испуганные птицы, — во все стороны. Один — к галерее. Второй — в окно. Третий — в толпу на дальнем краю площади.
Рия подняла ладонь.
И третий шар — на полпути, в воздухе, над головами — остановился.
Не упал. Остановился. Повис. Рыжий, кувыркающийся, — и вдруг перестал кувыркаться. Огонь в нём потянулся. Не вперёд, не вниз. К Рие. Как собака к хозяину.
Шар погас. А на ладони у Рии — вспыхнуло. Ровно, жёлто, с кулак.
Рия сжала ладонь. Огонь ушёл внутрь — в линии под кожей. Они вспыхнули белым и погасли.
Четвёртый шар. Пятый. Рия ловила их. Не руками — огнём. Тянула огонь из каждого, как тянут нитку из клубка, — и шар гас, а огонь уходил к ней. В ладонь. В линии.
Я держал купол. Семь щитоносок — три лопнули. Держал.
* * *
Кассиан был на галерее.
Я не видел, как старший Орре туда попал. Он стоял на краю, в белом с золотом, — и галерея под ним горела. Шар врезался в неё и раскрылся, и огонь побежал по свежему лиственничному тёсу, как бежал год назад.
Кассиан поднял руку. Луч — белый, длинный, гудящий.
Кассиан ударил. Не по огню — по галерее. По тёсу. По брусьям. Резал.
Ровно, быстро, как режет мясник. Брус. Ещё брус. Перерезал горящую часть галереи — от целой. Как мы с Исой резали галереи год назад, в ночь Кануна. Горящий кусок — шагов в пять — накренился, сорвался и рухнул на мостовую. На пустое место. Там, где Сорен уже вытащил людей.
Я видел Сорена. Он был везде. Как на площади у колокольни. Хватал, тащил, толкал.
Кассиан стоял на краю отрезанной галереи. Смотрел вниз. На горящие обломки. Потом — через площадь — на меня. На купол. Кивнул.
* * *
Хорвен потушил башню за двадцать вдохов.
Он вскарабкался по лестнице на помост — грузный, старый, задыхающийся. Встал посреди огня. Поднял руки. И огонь — весь, рыжий, жёлтый, белый, — пошёл к нему. Не так, как к Рие, — не как собака. Как гончие к охотнику. Сворой. Ровно. Огонь стёк с рам, с брусьев, с лопнувших шаров — и собрался у него над ладонями в шар. Большой, плотный, гудящий.
Магистр поднял его над головой. И отпустил.
Шар ушёл вверх. Высоко, над крышами. И там — раскрылся. Огромным, белым, медленным цветком. Лепестки падали и гасли, не долетая до крыш.
Площадь молчала.
Потом кто-то захлопал. Один. Потом второй. Потом — все.
Они думали, что так и было задумано.
* * *
Я отпустил купол.
Щитоноски распались. С запахом смолы. Дети под ними — двадцать, Лейн, Брам — стояли, задрав головы. Смотрели на падающие лепестки Хорвена.
Лейн повернулся ко мне.
Лицо у него было мокрым. Не от слёз — от пота. Он держал огонёк. Весь вечер. Сжатым в кулаке. Чтобы не вырвался, когда шары начали лопаться.
— Я держал, — выдохнул мальчик. — Я видел, как оно лопнуло. И держал.
— Знаю.
— Мне было страшно, — Лейн разжал кулак. Огонёк на ладони — с горошину. Ровный. — Но оно было красивое. До того, как лопнуло, — он смотрел на огонёк. — Я хочу так. Чтобы красиво. Чтобы никто не боялся.
Брам положил ему руку на плечо.
— Научишься, — пообещал северянин. — Дед говорит — кто держит, тот и научится, — он подумал. — Дед много чего говорит.
* * *
Сорен вернулся через сто вдохов. Сверху. С крыши.
Разведчик спрыгнул с галереи — той, что не сгорела, — на мостовую, рядом со мной. Тяжело дыша. Ожог на левой руке — белая полоса от запястья до локтя — был красным, будто его натёрли.
— Чешется, — сказал он. — Рука. Перед тем, как ударят, — Сорен посмотрел на меня. — Она чесалась весь вечер. С того мига, как огневик уснул.
— Ты кого-то видел.
— Видел, — он вытер лицо. — На крыше. Напротив башни. Кто-то стоял. Когда огневик сел — он уже стоял там. Я полез, — разведчик сплюнул. — Не догнал. Он шёл по крышам, как кот. По тёсу, по черепице, по краю водостока. Ни разу не оступился. Я — оступался. — Пауза. — Он был лёгкий. Тонкий. Я видел только спину. И руки.
— Руки?
— Белые, — ответил Сорен. — Перчатки.
Согильдеец разжал кулак.
На ладони у него лежало что-то. Маленькое, мягкое. Мотылёк. Мёртвый. Серый — нет, не серый. Серебристый. С пыльцой на крыльях, которая блестела в свете гирлянд, как иней.
На наших глазах крылья мотылька стали тоньше. Прозрачнее. Пыльца — осыпалась. Серебряной пылью. Тонкой, как мука.
Сорен смотрел на пыльцу.
— Он уронил его, — пробормотал разведчик. — На крыше. Когда я почти догнал, — он поднёс ладонь к лицу. Понюхал. Пыльца поднялась облачком. Сорен моргнул. Медленно. Ещё раз. — Спать… хочется…
Я стряхнул пыльцу с его ладони. Рия плеснула ему в лицо водой из ведра.
Сорен закашлялся. Помотал головой.
— Ох, — выдохнул он. — Это что было?
— Сонная пыль, — ответил я. — Как у вдовы. Только с крыльев.
* * *
Хорвен спустился с башни. Подошёл к нам. Медленно, тяжело, с обожжённой бородой.
Магистр посмотрел на меня. На Рию. На Сорена с мокрым лицом.
— Мой человек уснул, — глухо, хрипло проговорил Хорвен. — На помосте. С рукой на шаре. Тридцать лет он запускает огонь на Турнире. Он ни разу не уснул. Ни разу, — старик посмотрел на Рию. — Ты ловила шары. Тиар?
— Тиар, — ответила девушка.
— С прошлой весны?
— С осени.
Магистр смотрел на неё. Долго. На её ладонь. На линии.
— «Печать горна», — произнёс он. — Я читал о таком. Двести лет назад. — Пауза. — Если не выиграешь Турнир, девочка, — приходи ко мне. В Академию. Без испытания.
— Я в гильдии, — возразила Рия.
— Знаю, — кивнул Хорвен. — Приходи из гильдии. Учить. Не учиться.
Рия открыла рот. Закрыла.
Старик повернулся ко мне.
— Купол, — сказал он. — Над детьми. Жёлтый. Огонь стекал, — Хорвен покачал головой. — Год назад ты взял огонь мальчика в жуков и отдал земле. Сейчас — огонь стекает с твоих жуков, как вода с крыши. — Пауза. — Я тридцать лет учу огневиков, лесоруб. Я больше ничего не понимаю.
* * *
Иверна была на площади.
Я увидел её, когда толпа начала расходиться. Она стояла у стены, под старым вязом, — в сером, с книжкой, — и смотрела не на меня. На крышу напротив башни. Туда, где Сорен видел тонкую фигуру.
Потом — на меня. Подошла.
— Турнир, господин Тэйн, — произнесла она, — ещё не открыт. Его откроют завтра. На рассвете. Колоколом Вэлмонтов.
— Колокол разбит.
— Знаю, — ответила Иверна. — Его заменят звоном с Шпиля Академии, — она посмотрела на крышу. — Кто-то очень хочет посмотреть, на что вы способны, господин Тэйн. До того, как это увидят все.
— Кто?
Женщина в сером не ответила. Открыла книжку. Что-то записала. Закрыла.
— Северный холм, — сказала она. — Завтра. Первое испытание Сита — в Сером дворе. — Пауза. — Моём.
И ушла.
* * *
Когда мы возвращались в «Бочку», нас остановила женщина.
Худая, в чистой юбке, с девочкой лет шести на руках. Я не узнал её сначала. Потом — узнал. По лицу. По тому, как она держала подбородок.
Та, что кричала «Это он поджигает!» и плеснула водой на Лейна у «Смоляной бочки». Та, что бросила в меня камень год назад, на пепелище своего дома, и плюнула мне под ноги.
Она стояла посреди улицы. Смотрела на меня. На Лейна у меня за спиной.
— Мой сын, — хрипло, неуверенно сказала она. — Был под жёлтым. У верёвки. Я его потеряла в толпе. Искала. А когда шар полетел — увидела. Он стоял под жёлтым. И смеялся.
Я молчал.
Женщина посмотрела на Лейна.
— Ты держал свой огонь, — сказала она. — Весь вечер. Я видела. Ты стоял рядом с моим сыном и держал кулак сжатым.
Мальчик смотрел на неё. Не отступал.
— Я держал, — ответил Лейн.
Женщина стояла долго. Девочка у неё на руках смотрела на Лейна с любопытством.
— Дом мне отстроили, — наконец произнесла женщина. — Соседи. Брам ваш помогал, и плотник Тамм, и сын его, который вернулся с юга. — Пауза. — Я тогда кричала, что это ты привёл огневика, — она смотрела на меня. — Я не знала тогда, что огневики бывают… такие.
Горожанка шагнула к Лейну. Поставила девочку на землю. И протянула мальчику руку.
Лейн смотрел на руку. Потом — медленно — протянул свою. Ту, в которой весь вечер держал огонёк.
Женщина пожала её.
— Спасибо, — тихо сказала она. И ушла, взяв девочку на руки, не оглядываясь.
Лейн стоял посреди улицы. Смотрел на свою руку.
— Она меня не боится, — растерянно сказал он.
— Не боится, — улыбнулась Рия.
Мальчик сжал кулак. Разжал. Огонёк на ладони — с орех. Ровный.
— Год, — сказал Лейн. — Год без одного дома, — он посмотрел на меня. — Это было важнее пяти ауреонов.
* * *
Ночью я не спал. Сидел на краю колодца во дворе «Бочки». Плёл щитоносок. Одну за другой. Отпускал.
Десять — купол. Три лопнули — тройная отдача. Голова ещё гудела.
Купол над детьми. Огонь стекал. Кассиан резал галерею. Рия ловила шары. Хорвен потушил башню.
А огневик уснул.
С рукой на шаре. Тридцать лет ни разу не спал — и уснул. Именно тогда. Именно на шестом шаре. Когда на площади было двадцать детей у верёвки, и Лейн среди них, и галереи над головами.
Кто-то хотел посмотреть, что я сделаю.
И я — показал.
Я сидел у колодца и смотрел на свою ладонь. На медовую щитоноску, прижавшуюся краями к коже.
Под рубахой капля янтаря была тёплой. Не горячей. Тёплой. Как будто ей нравилось.
Где-то на Шпиле Академии, на самом верху, ударил колокол. Один раз. Пробный. Звонари проверяли, как он будет звучать на рассвете.
Турнир Семи Холмов начинался через шесть колоколов.
Глава 5. Северный холм
Колокол на Шпиле Академии ударил на рассвете, и тысяча двести человек одновременно перестали спать.
Я слышал, как это было. Через стену «Бочки» — в соседних домах, на галереях, на улицах. Скрипели двери. Хлопали ставни. Кто-то ругался, кто-то смеялся, кто-то молился вслух — неумело, сбиваясь. В комнате под крышей Сорен сел на тюфяке и сказал: «Пепел и соль». Брам, ночевавший у Одды на сеновале, заревел снизу что-то про завтрак.
Рия уже стояла у окна. В отцовском фартуке. Смотрела на север.
На Северный холм. На Серый двор. На двести белых ступеней, по которым год назад я поднимался к Иверне на террасу.
— Первый холм, — произнесла подруга. — Его.
— Её, — поправил я. — Иверна сказала — «моём».
* * *
Двести ступеней были заполнены кандидатами от подножия до ворот.
Тысяча двести человек. Плечом к плечу. Великие гильдии — впереди, у ворот, в белом, синем, зелёном. Городские — посередине. Захолустные — внизу, на последних ступенях и на мостовой под лестницей, в домотканых рубахах и дорожных плащах. Брам стоял среди них, как башня среди хижин.
Мы встали с ним. Седьмая Опора — городская гильдия, Иса так и записала. Но Брам замахал руками с нижних ступеней, и мы спустились к нему. Иса не возражала.
— Город — это где ты стоишь, — рассудила счетовод. — Не где записан.
Железные ворота с гербом — книга и глаз — были открыты. Над ними, на стене, стояли люди в сером. Много. Двадцать, тридцать. А посередине — Иверна. В сером платье, с книжкой.
Женщина в сером подняла руку. Площадь затихла.

