Читать книгу Чаша (Атари Астар) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Чаша
Чаша
Оценить:

4

Полная версия:

Чаша

Писарь взял бумагу. Прочёл. Посмотрел на Лейна, который стоял за Исой и смотрел в пол.

— Ни одного дома, — повторил Ферн. — Палата проверяла. Посылала человека в Истмар. Дважды, — он открыл ящик стола. Вынул кошелёк — кожаный, тяжёлый, с печатью Палаты. — Пять ауреонов. Возвращено гильдии Седьмая Опора по истечении срока поручительства, — старик протянул кошелёк. Не Исе. Лейну. — Распишись, молодой человек.

Лейн посмотрел на кошелёк. На Ису.

— Я? — растерялся мальчик.

— Ты, — кивнула Иса. — Твой год. Твой залог.

Лейн взял перо. Расписался — неровно, с кляксой. Взял кошелёк. Держал его обеими руками.

— Он тяжёлый, — удивлённо протянул Лейн.

* * *

Кассиана мы нашли у пятого стола. Он стоял в очереди Академии — в белом с золотом, но без застёжки дома Орре. Волосы — свои, чёрные, отросшие, без следов ореховой скорлупы. Подбородок — вверх. Как всегда.

Лейн подошёл к нему. Протянул кошелёк. Открытый.

— Два, — сказал мальчик. — Твои. Которые ты дал в Палате. В долг.

Кассиан смотрел на кошелёк. На Лейна.

— Это залог гильдии, — возразил он. — Не твой.

— Мой, — упрямо сказал Лейн. — Я год не поджигал. Я расписался, — и сунул кошелёк ему в руку. — Возьми два. Три — Осс. Мы к ней сегодня пойдём.

Кассиан стоял с кошельком в руке. Потом медленно вынул из него две монеты. Золотые. Посмотрел на них.

— Я отдам их отцу, — вдруг сказал он. — В ответ на письмо, — Кассиан сунул монеты в карман. — Пусть знает, что я ему ничего не должен.

Он вернул кошелёк мальчику. Посмотрел на меня.

— Колокол, — произнёс Кассиан.

— Упал.

— Знаю. Я видел из окна Академии, — он смотрел на меня, и в глазах у него было что-то, чего я не видел раньше. — Жёлтое. Над ребёнком. Что это было?

— Не знаю.

— Знаешь, — возразил Кассиан. — Просто ещё не умеешь, — он отвернулся к своему столу. — В Чаше, лесоруб. Если это будет у тебя в Чаше — я буду знать, куда резать.

* * *

Лориан нашёл нас сам. У колонны, в синем плаще Шпиля, с тремя вертикальными чертами на груди — нет, теперь их было четыре.

— Лесоруб, — окликнул он. — Колокол.

— Все говорят «колокол».

— Все видели колокол, — ответил Лориан. — Я — нет. Я был в Палате. Мне рассказали, — маг посмотрел на меня. На то, что под Покровом. — Ты закрыт весь. Даже Чутьём не вижу, сколько.

— Шестнадцать.

Лориан присвистнул.

— Шестнадцать, — повторил он. — Год назад было десять, и ты боялся одиннадцатого, — Лориан покачал головой. — Мне двадцать пять. Последний Турнир. Корвиан сказал — в этот раз дойди до конца, — он криво улыбнулся. — Не знаю, получится ли. Если в Чаше попадёмся друг другу — не жалей.

— Ты тоже.

— Я никогда не жалею, — усмехнулся маг Шпиля. — Я в прошлый раз пожалел Кассия Орре на полвдоха. И проиграл, — он пошёл к выходу. На ходу обернулся. — Кстати. Корвиан передавал. Сказал — «скажи лесорубу, что слово он понял правильно», — Лориан пожал плечами. — Я не понял, какое слово. А ты?

Я понял.

* * *

Бронза была там же, где год назад. Над главными дверями, во всю стену.

«ТУРНИР СЕМИ ХОЛМОВ. ПОБЕДИТЕЛИ».

Строчки. Имена. Гильдии. Города. Под каждым — «Прошение исполнено».

«Кассий Орре. Золотой Круг. Аэвен».

«Мерис Вэлмонт. Дом Колоколов. Аэвен».

Академия. Академия. Золотой Круг.

И одна строчка — двадцать пять лет назад:

«Роан Вард. Седьмая Опора. Истмар».

А под ней — гладко. Стёсано резцом. Ровно, аккуратно, до блеска. Так, что даже следа букв не осталось. Только полоса, светлее остальной бронзы.

Я стоял под ней. Долго.

Потом поднял руку. Дотянулся. Тронул пальцами гладкое место.

Холодное. Металл.

И под пальцами — едва-едва, на самом краю Чутья — что-то. Не эфир. Не плетение. След. Как остаётся тепло на лавке, где долго сидел человек. Будто кто-то держал здесь руку — очень давно, очень долго — и бронза запомнила.

— Двадцать пять лет назад, — произнёс Ферн у меня за спиной. Я не слышал, как он подошёл. — Он стоял вот так же. Перед тем, как уехать из Аэвена. Положил руку на эту строчку. Она была ещё целая тогда, — писарь снял очки. Протёр. — Через год пришёл резчик с бумагой из Канцелярии. Я стоял и смотрел, как он режет. Я ничего не мог сделать. Я писарь.

— Кто подписал бумагу?

Старик надел очки.

— Хранитель печатей, — ответил он. — Тогда, как и сейчас, — лорд Маэр Тессин. Он на этой должности тридцать лет. — Пауза. — Он вручает прошения победителям. Лично. На церемонии. Из рук в руки, — Ферн посмотрел на меня поверх очков. — Если выиграете, лесоруб, — посмотрите ему в лицо. Он будет стоять в шаге от вас.

* * *

Иверну я увидел у колонн, когда мы уходили.

Она стояла в стороне от столов. В сером платье, с книжкой. Смотрела на кандидатов — на всех сразу, как пастух смотрит на стадо. Двое в сером стояли за её спиной.

Реестр всегда на Турнире.

Женщина в сером увидела меня. Не удивилась. Подошла.

— Господин Тэйн, — произнесла она. — Колокол.

— Он упал.

— Я знаю, — Иверна смотрела на меня. Внимательно. Сквозь. — И я знаю, что было над ребёнком. Мне рассказали двое моих людей. Они стояли на площади. — Пауза. — Жёлтое. Как смола.

Я молчал.

— Вы растёте быстрее, чем пишут в трактатах, господин Тэйн, — продолжила она. — Это хорошо для Чаши. И плохо для всего остального, — Иверна открыла книжку. Посмотрела в неё. — Вы видели листы кандидатов?

— Нет.

— Посмотрите, — она протянула мне листок. Отдельный. Вырванный из своей книжки. Один. — Строка сорок семь.

Я взял.

Список. Почерк — линейкой. Имена, гильдии, города. Сорок седьмая строка:

«Сэлин Тайр. Тихая заводь. Острова Южного моря. Тиар».

— Гильдия «Тихая заводь», — пояснила Иверна, — зарегистрирована в Палате в этом году. Три месяца назад. Бумаги из канцелярии островного наместника. Печать — подлинная. Кандидат — один, — она посмотрела на меня. — Я была на островах Южного моря. Дважды. Там нет гильдии «Тихая заводь».

Женщина в сером закрыла книжку.

— Я вам ничего не говорила, — бросила она. И ушла.

* * *

Сэлин Тайр нашлась сама.

На ступенях Палаты. Когда мы выходили — я, Сорен, Рия, Иса, Лейн с кошельком, Брам. Солнце било в глаза после полутьмы зала. Толпа кандидатов внизу шумела.

На нижней ступени, в стороне, на солнце, сидела девушка.

Тонкая. Смуглая. В простом дорожном платье — сером, без гербов. Чёрные волосы, гладко зачёсанные назад и стянутые в узел. И перчатки. Белые. Тонкие.

Незнакомка сидела на ступени и смотрела на нас. На меня.

Когда мы проходили мимо — встала.

— Лесоруб, — произнесла она.

Голос был мягкий. Певучий. С проглоченными окончаниями.

Островной.

Я остановился.

— Колокол, — сказала Сэлин Тайр. Улыбнулась. Улыбка у неё была красивая — и пустая, как улыбка на маске. — Это было очень красиво. Жёлтое. Над девочкой, — островитянка чуть наклонила голову. — Я видела. Я стояла на площади. Я не знала, что так бывает.

— Я тоже не знал, — ответил я.

Сэлин смотрела на меня. Глаза у неё были тёмные. Спокойные. Внимательные. Как у учёного, который рассматривает редкого жука.

Как у человека у Южных ворот Истмара.

— Увидимся на холмах, — бросила она. И пошла вниз по ступеням. В толпу. Растворилась в ней — быстро, легко, будто её и не было.

Иса стояла рядом со мной.

— Горько? — тихо спросил Сорен.

Иса долго молчала.

— Нет, — наконец ответила счетовод. — Не горько. Она не врала ни слова, — Иса смотрела в толпу, туда, где исчезла Сэлин. — Она правда видела. Ей правда было красиво. — Пауза. — Мне от этого хуже, чем если бы она врала.

* * *

К Осс мы пошли после полудня. Все вместе — Лейн настоял. Он нёс кошелёк перед собой, двумя руками, как несут чашу с водой, которую нельзя расплескать.

Императорский парк был таким же, каким я его помнил. Белая стена, кованые ворота с золотыми листьями, мох под ногами — мягкий, живой, тёплый. Дубы. Тысячелетний дуб у пруда стоял, как стоял: чёрное дупло внутри, живая крона снаружи. Из дупла торчал молодой побег — тонкий, зелёный, с тремя листьями.

Осс ждала у сторожки. С трубкой. Маленькая, сухая, в кожаном переднике.

Лейн подошёл к ней. Протянул кошелёк.

— Три, — сказал мальчик. — Ваши. Которые вы дали в Палате. За весну.

Садовница посмотрела на кошелёк. На Лейна.

— Год не жёг? — спросила старуха.

— Ни одного дома.

— Хм, — Осс взяла кошелёк. Вынула три монеты. Посмотрела на них. Потом сунула обратно в кошелёк и протянула Лейну. — Оставь.

— Но…

— Оставь, — повторила садовница. — Купишь себе удочку. Хорошую. Или матери крышу, — она пожевала губами. — Садовники долгов с детей не берут. Особенно с таких, которые год держат огонь, когда их весь город боится.

Лейн стоял с кошельком в руках. Красный до ушей.

* * *

Аурел был в оранжерее.

Мы нашли его между тенелистом и папоротником — там, где, по словам Кассиана, он прятался в детстве. Младший Орре сидел на перевёрнутом ящике, в рабочем фартуке садовника, с ножницами в руке, и подрезал папоротник. Медленно, аккуратно, лист за листом.

Волосы у него отросли. Лицо — уже не белое, а просто бледное. Он поправился. Не сильно — но щёки перестали проваливаться.

Юноша увидел нас и встал.

— Тепло в раме, — сказал он мне и улыбнулся. Впервые на моей памяти — по-настоящему.

— Ты здоров?

— Здоров, — Аурел посмотрел на свои руки. — Тени — слушаются. Осс говорит — тени любят оранжерею. Здесь много листьев, — он кивнул на тенелист — чёрный, бархатный, серебристый по краю. — Он мне не мешает. Я ему тоже.

— Кассиан записался, — сообщил я.

— Знаю, — Аурел снова сел на ящик. — Он приходит каждый вечер. Рассказывает. Про Академию. Про отца. — Пауза. — Про тебя.

— Что про меня?

Аурел посмотрел на меня. Тени вокруг него — от листьев, от ящиков, от стеклянных стен оранжереи — чуть шевельнулись. Сами.

— Он боится тебя, — проговорил младший Орре. — В Чаше. — Подумал. — Нет. Не боится. Он хочет тебя победить. Так, как хотел бы победить Кассия. Как будто ты — его старший брат, которого у него не было.

Я не знал, что сказать.

— Не поддавайся ему, — тихо добавил Аурел. — Он не простит.

* * *

Вечером, в «Бочке», Иса разложила на столе расписание.

— Сито, — начала счетовод. — Через двенадцать дней. Семь холмов, семь дней. Каждый день — один холм, одно испытание. Какое — не говорят. Узнаём утром, — она провела пальцем по листу. — Каждое испытание — баллы. После седьмого дня — сто двадцать восемь лучших.

— Из тысячи двухсот, — присвистнул Сорен.

— Из тысячи двухсот четырнадцати, — поправила Иса. — Я посчитала. Ферн дал списки.

— Потом?

— Потом Жребий. Тройки. Случайные, из разных гильдий. Общее задание. Из тройки проходит один — лучший. Или двое, если тройка справилась хорошо. Тридцать два, — Иса перевернула лист. — Потом Чаша. Поединки. До первого касания. Тридцать два — шестнадцать — восемь — четыре — два — один.

— Сорок дней, — подсчитала Рия.

— Сорок дней, — подтвердила Иса. — Двенадцать — до Сита. Семь — Сито. Шесть — Жребий. Пятнадцать — Чаша, — она закрыла книгу. — Последний — церемония. Прошение.

Я сидел у окна. Смотрел на улицу.

На гирлянды из стеклянных шаров, которые начали зажигать. Один за другим, вдоль Кедрового, вверх по холмам, — голубым светом. Белым хэлмом.

Двенадцать дней.

У меня было двенадцать дней, чтобы понять, что я сделал над девочкой на площади.

Глава 3. Крыша

Первая щитоноска у меня вышла бурой, тяжёлой и глупой.

Это было на третий день, во дворе «Смоляной бочки», под старым вязом. Одда отдала нам двор на все двенадцать дней — «только бельё не трогайте и колодец не ломайте», — и мы превратили его в учебный круг. Сорен вбил в землю колышки. Брам принёс от кузнеца два старых щита, мятых, как старые вёдра. Рия натаскала дров для костра. Лейн сидел на краю колодца с удочкой — он не мог без удочки, хотя ловить в колодце было нечего, — и смотрел.

А я плёл.

Тоби дал мне рисунок. Я носил его под рубахой с Истмара — рядом с каплей, рядом со словом. Мешковина, уголь, круглый жук с широкими полями, под полями — много маленьких человечков. Я положил его на край колодца, придавил камешком и смотрел на него. Потом — на свою ладонь.

Жук с крышей.

Над девочкой на площади были пластины. Не жуки — пластины. Без ног, без головы, без тела. Просто кривые медовые щитки, сцепившиеся краями. Они появились сами, из меня, когда я переливал Покров с себя на неё. Как в Хэлме, над Лейном, — одна, сама, когда у меня не было ни одной свободной нити.

Значит, это было не плетение. Это был Покров. Вытолкнутый наружу. Сгустившийся. Как сгущается пар на холодном стекле.

А Покров держится недолго, если его не держать.

Значит, его надо было — держать. Чем-то. Кем-то.

Жуком.

* * *

Я плёл щитоноску так же, как когда-то плёл железного: не заставляя бурого стать другим, а делая другого с первой нити.

Только не знал, какой у неё должна быть первая нить.

Первая вышла бурой. Обычный древоточец — коричневый, с короткими жвалами. Только плоский. И с краями. Надкрылья у него разошлись в стороны, как поля у шляпы, — но толстые, тяжёлые, непрозрачные. Он сел мне на ладонь и придавил её, как камень.

— Это не крыша, — хмыкнул Лейн с колодца. — Это крышка. От бочки.

Я отпустил жука.

Вторая вышла светлее. Жёлтой. Края — шире, тоньше. Почти прозрачные. Она села мне на ладонь — и края у неё треснули. Сами. От того, что она села.

— Хрупкая, — заметил Сорен.

— Вижу.

Третья. Четвёртая. Пятая. Они получались разными — бурыми, жёлтыми, серыми, одна вообще вышла почти белой, как соль, и я отпустил её так быстро, что Рия засмеялась. Края у них были то толстые, то тонкие, то короткие, то широкие. Одни не держали форму. Другие держали — и не держали удара. Сорен бросал в них камешки — с трёх шагов, легко, — и они трескались, раскалывались, распадались пылью.

Двенадцатая получилась на исходе дня.

* * *

Я помню, как это случилось. Не потому, что понял. Потому что устал.

Я сидел на краю колодца, рядом с Лейном, и смотрел на рисунок Тоби. На заштрихованные поля — тонкими штрихами, как штрихуют стекло. И думал не о щитоносках. Я думал о свёкле. О поле за Южными воротами Истмара, за третьим хутором. О том, как Тоби подцепил жука ногтем, и тот лёг ему на ладонь на спину, и задрыгал ножками, а Тоби перевернул его — и жук сразу прижался краями к ладони. Всей каймой. И замер.

Он не прятался под крышей. Он прижимался.

Крыша была не над ним. Крыша была он сам. И она держалась не потому, что была толстой. А потому, что прижималась краями к тому, что под ней.

Я поднёс ладонь к Лейну. К его руке, лежавшей на краю колодца.

— Можно?

Лейн посмотрел на меня. Кивнул.

Я положил ладонь ему на руку. Сверху. И стал плести — не на свою ладонь. На его руку. Под своей ладонью.

Жук сплёлся быстро. Будто давно ждал. Я почувствовал его — маленького, плоского, тёплого — у себя под пальцами, на коже мальчика. И убрал ладонь.

На руке у Лейна сидела щитоноска.

* * *

Она была меньше, чем я думал. С ноготь большого пальца. Круглая. Плоская.

И прозрачная.

Не совсем. Посередине — тельце. Маленькое, медово-золотое, как капля смолы, в которой застыла букашка. А вокруг — кайма. Широкая, тонкая, прозрачная, чуть жёлтая. Как янтарь, поднятый к солнцу. Сквозь неё было видно кожу Лейна, веснушки, тонкие волоски на запястье. Края каймы прижимались к коже. Плотно. Так, что не было видно ни ножек, ни щели.

Она сидела на руке Лейна, как печать на воске.

У меня на груди, под рубахой, капля стала тёплой.

— Ой, — удивился Лейн. — Тёплая.

— Сорен, — позвал я. — Камешек.

Согильдеец бросил. С трёх шагов. Легко.

Камешек ударил в щитоноску. И отскочил. С тихим звонким щелчком, как отскакивает от оконного стекла.

Кайма не треснула.

Разведчик бросил сильнее. С пяти шагов. Отскочил.

Тогда Сорен взял камень побольше. С кулак. Посмотрел на меня.

— Можно?

— Можно.

И бросил. Сильно.

Щитоноска треснула. Тонкой линией, через край каймы. Но держала. Камень отскочил, упал в колодец. Плеснуло.

Мальчик смотрел на свою руку.

— Мне не больно, — удивлённо протянул Лейн. — Совсем. Как будто по крыше стукнули.

* * *

Одна — это щиток. С ноготь.

Я знал это и раньше. По тому, что было над девочкой на площади: пластины сцеплялись краями, как черепица. Только криво, неровно, — потому что я не знал, что делаю.

Теперь — знал.

Я сплёл вторую. На руке Лейна, рядом с первой. Она села — и края её коснулись краёв первой. И сцепились. Сами. С тихим щелчком, как сцепляются пальцы, если сложить ладони.

Третью. Четвёртую. Шестую.

На руке Лейна, от запястья до локтя, лежал щиток. Медовый, прозрачный, сплошной, — из шести каёмок, сцепившихся краями. Как наруч. Как рукав из янтаря.

Лейн поднял руку. Посмотрел сквозь неё на солнце.

— Как в янтаре, — восхищённо сказал мальчишка. — Как у тебя в капле.

— Брам, — позвал я.

* * *

Северянин подошёл. Посмотрел на руку Лейна. Потом на меня.

— Бить? — уточнил он.

— Бить.

— Мальчишку?

— Щит.

Здоровяк подумал. Потом его кулак потемнел. Загрубел. Пошёл трещинами, как кора. Корень. Бурый, узловатый.

Брам ударил. Не во всю силу — я видел, что не во всю. Но он и вполсилы бил так, что лошадь садилась.

Щит на руке Лейна — выдержал. Две каёмки треснули. Одна — по краю, другая — через середину. Но выдержал. Лейна качнуло — он сидел на краю колодца, — и Рия поймала его за ворот, чтобы не упал.

А мне в голову пришла отдача. Тупая, тяжёлая. Не от одной — от двух сразу. Будто по мне ударили дважды.

— Ох, — крякнул Брам и посмотрел на свой кулак. Кора на костяшках — треснула. — Твёрдое.

— Двое лопнули, — пояснил я. — Отдача — двойная.

— Цена, — тихо сказала Рия.

— Цена.

* * *

— Огонь, — предложила подруга.

Рия уже стояла у костра. Сняла перчатку. Подняла ладонь. Пламя легло на неё — ровное, жёлтое, без рывков, — как кот у печки.

— Лейн, — позвала она. — Руку.

Лейн протянул руку. Со щитом из шести каёмок. Две — треснутые.

Рия поднесла пламя. Не ударила — поднесла. Медленно. Пока оно не коснулось края щита.

Я ждал, что кайма вспыхнет. Смола горит. Я сто раз видел, как горит сосновая смола в костре, — жарко, чадно, с треском.

Кайма не вспыхнула.

Она — потекла. Медленно. Там, где её касалось пламя, медовое стало мягким, тягучим, как мёд на солнце. Растеклось по краю. Закрыло трещину. И застыло снова — когда Рия убрала руку.

Треснутая каёмка — срослась.

Девушка смотрела на это. Долго.

— Она не горит, — произнесла Рия. — Она плавится. И заращивает.

— Смола, — ответил я. — Не горит, если она живая. Если она ещё на дереве. Горит — сухая, — я сам не знал, откуда знаю. Знал, как знал всё про дерево. — Отец говорил: дерево закрывает рану смолой. Смола не даёт огню войти.

— Так она против огня лучше всего, — медленно проговорила кузнечиха.

— Наверное.

Рия посмотрела на свою ладонь. С пламенем.

— Тогда я тебя в Чаше не проткну, — вздохнула она. — Обидно.

* * *

— Как ты их назовёшь? — спросил Лейн вечером.

Мы сидели под вязом, у погасшего костра. Щиток на руке Лейна давно распался — я отпустил его к закату, — но Лейн всё ещё держал руку на колене, ладонью вверх, будто боялся уронить.

— Щитоноски, — ответил я.

— Как у Рииной мамы на свёкле?

— Как у Рииной мамы.

— Хорошо, — кивнул мальчик. — Тоби обрадуется.

Сорен лежал на траве, закинув руки за голову, и смотрел на небо. На гирлянды из стеклянных шаров, уже горевших голубым над Кедровым.

— Шестнадцать, — произнёс он. — Лесоруб, у тебя шестнадцать. Сколько щитоносок на всё?

Я подумал.

— Шесть — щит в рост человека. Если сплошной. Десять — купол над двумя, — я посчитал ещё раз. — Если десять уйдут на купол — останется шесть. На всё остальное.

— Мало, — подытожил Сорен.

— Мало.

— И если кто-то разобьёт две — тебя бьёт дважды.

— Дважды.

Разведчик смотрел на небо. Потом сказал:

— Тогда в Чаше закрывай не себя, — он повернул голову ко мне. — У тебя Покров. Себя закрывать — Покров. А эти — для того, кто рядом. — Пауза. — Только в Чаше рядом никого не будет. Там один на один.

Я смотрел на гирлянды.

— Значит, не в Чаше, — ответил я.

* * *

Учился не только я.

Сорен учился видеть дальше. На вдох — он говорил, что видит на вдох с тех пор, как Сейн обжёг ему руку, но видит неровно: то на вдох, то на полвдоха, то вообще ничего, если устал. Он хотел ровно. Он просил Брама бить его.

Брам бил. Корой. Медленно сначала, потом быстрее.

Сорен уходил. От первого удара, от второго, от десятого. Нырял, отскакивал, поворачивался боком — и Брамов кулак проходил в волоске от уха, от плеча, от рёбер. Двор Одды гудел от того, как Брам выдыхал на каждом ударе.

На тридцатом северянин попал.

Не сильно — по плечу, вскользь. Но Сорена развернуло и бросило на колышки, и разведчик сел, держась за плечо, и засмеялся.

— Тридцать, — выдохнул он. — Вчера было двадцать два.

— Ты устал, — заметил Брам. — Я видел. Ты на тридцатом моргнул.

— Я не моргал.

— Моргнул, — уверенно повторил здоровяк. — Медведи тоже моргают. Перед тем, как ошибиться.

Сорен посмотрел на него снизу вверх.

— Ты дрался с медведем?

— Дед дрался, — ответил Брам. — Я смотрел. Учился.

* * *

Рия училась держать долго.

Это было не то, чему её учила Уна. Уна учила бить — молотом, не злостью. Тиар дал ей другое: огонь больше не рвался из неё, он лежал. Как кот у печки. Его не надо было удерживать. Его надо было — не отпускать.

Она сидела у костра с утра до вечера. Держала пламя на ладони. Час. Два. Не давая ему ни разгореться, ни погаснуть. Ровно.

Лейн сидел напротив. Со своим огоньком. Тоже держал.

Они не разговаривали. Иногда Рия говорила: «Раз». И Лейн отвечал: «Я держу». Иногда огонёк у Лейна вздрагивал — и Рия, не глядя, протягивала ладонь, и огонёк у Лейна выравнивался, будто его погладили.

— Она его учит, — заметил Брам, глядя на них.

— Она себя учит, — возразил Сорен. — А он смотрит.

— Это одно и то же, — пожал плечами северянин.

Сорен подумал и согласился.

* * *

Кассиан пришёл на пятый день.

Я не звал его. Никто не звал. Он просто появился в воротах двора — в белом с золотом, с книгой под мышкой, будто шёл из Академии в библиотеку и свернул не туда. Остановился. Посмотрел на колышки, на мятые щиты, на Брама, который ел у колодца, на Рию у костра.

На меня.

На руке у меня, от запястья до плеча, лежал щит. Восемь щитоносок, сцепившихся краями. Медовый, прозрачный. Я держал его уже двести вдохов — учился держать долго.

Гость смотрел на щит.

— Это было над ребёнком, — произнёс Кассиан.

— Это.

— Можно?

Я понял, о чём он. Все поняли. Брам перестал жевать. Рия убрала пламя с ладони. Сорен, сидевший на крыше конюшни, свесил ноги.

— Можно, — разрешил я.

Кассиан положил книгу на край колодца. Поднял правую руку. Пальцы сложились — особым образом, как я видел в Академии. Над ладонью вспыхнуло. Белое, длинное, гудящее. Луч в два локтя.

Кассиан ударил. Не сильно — я видел, что не сильно. Пробно. Наискось, по щиту, от локтя к запястью.

Луч вошёл в кайму — как нож в масло. Первая щитоноска распалась. Вторая. На третьей луч замедлился. Застрял. Кайма вокруг него потекла, оплыла, как оплывает воск у свечи, — и сжала свет. На полвдоха.

Противник отдёрнул руку.

Удар отдачи пришёл двойной. Две щитоноски — две отдачи. В висок, в зубы. Я качнулся.

Кассиан смотрел на мою руку. На щит — теперь из шести, с дырой там, где были две.

— Две, — сказал он. — За вдох. Третью — не прошёл. Она меня держала, — Кассиан посмотрел на свою ладонь. — Это не щит Академии. Щит Академииломается целиком или держит целиком. А это… — Он подумал. — Это как кольчуга. Рвётся по кольцу.

— И каждое кольцо — отдача, — добавил я.

— Знаю. Я видел, как тебя качнуло, — Кассиан взял книгу с колодца. — В Чаше я буду резать по два за вдох, лесоруб. Если ты закроешься шестнадцатью — у тебя будет восемь вдохов. И восемь отдач. Двойных.

— Знаю.

— Хорошо, — он пошёл к воротам. У ворот обернулся. — Но третья меня держала. Я этого не ждал.

И ушёл.

Брам дожевал. Посмотрел ему вслед.

— Злой, — одобрительно сказал северянин. — Хороший.

* * *

Лориан пришёл на седьмой. Не один — с двумя учениками Шпиля, рыжим с двумя чертами и девчонкой с одной. «Посмотреть на лесоруба, который больше не ест перила».

bannerbanner