
Полная версия:
После развода. (не) чужие дети
Я развернулась и пошла по аллее прочь от него. Кира семенила рядом, держась за мою руку. Костя шагал с другой стороны, и я чувствовала, как его маленькая ладошка сжимает мои пальцы.
— Вера!
Он догнал нас. Встал передо мной.
— Я не отступлюсь, — сказал он. — Ты можешь злиться, и ты имеешь на это право. Но я узнаю правду. Так или иначе. Это не конец.
— Как скажешь.
— Я серьёзно.
— Я тоже.
Я обошла его и пошла дальше. На этот раз он не догонял. Он стоял на аллее, и я чувствовала спиной, что он смотрит нам вслед.
Кира молчала всю дорогу до дома. Это было на неё не похоже. Обычно после прогулки она без умолку рассказывала про то, что видела, и про то, что придумала. А сейчас — тишина. Я чувствовала, как она переваривает то, что случилось. Ей три года, но она умная. Слишком умная для своего возраста.
Только у самого подъезда она сказала:
— Мам, а этот дядя — он кто? Почему он про нас спрашивал?
— Это сложно, Кир. Я тебе потом объясню.
— Когда потом?
— Когда я сама пойму.
Она нахмурилась. Ответ ей не понравился, но она приняла его. Взрослая. Слишком взрослая.
Вечером, уложив детей, я сидела на кухне и смотрела в одну точку. Он сказал — узнает правду. Так или иначе. Я знала этот голос. Дима не бросал слов на ветер. Если он решил, что докопается до истины, он будет копать. И рано или поздно докопается.
Вопрос только в том, что будет, когда он узнает.
Я достала из ящика коробку. Открыла. Сверху лежала фотография, та самая, которую Костя видел ночью. Мы с Димой на свадьбе. Я в белом платье, он в дурацком галстуке, который я сама ему выбирала. Мы счастливы. Мы верим, что впереди целая жизнь. Мы не знаем, что он предложит фиктивный развод. Что уйдёт к медсестре. Что будет стоять в парке и спрашивать, его ли это дети.
Я перевернула фотографию лицом вниз и закрыла коробку.
За окном зажглись фонари. Жёлтый свет упал на стену, на старые обои, на детские рисунки, прилепленные к холодильнику. Кривые солнышки, синие домики, оранжевые цветы. Дети рисовали их прошлым летом, когда мы ещё жили на прошлой квартире.
Я смотрела на эти рисунки и думала: они у меня есть. И это главное. Всё остальное — приложится.
За стеной скрипнула раскладушка. Костя ворочался во сне. Кира что-то бормотала. Я сидела в темноте и думала о том, что Дима может прийти к нам. Он не отступится.
А я ещё не решила, что ему сказать.
Глава 11 от лица Димы
Дима
Я не должен был там оказаться.
Роберт позвонил в пятницу и сказал, что есть не телефонный разговор. Что-то по клинике, какие-то документы, которые лучше обсудить лично. Я согласился. Мы договорились на воскресенье, на два часа, в кафе, которое находилось в парке на другом конце города.
В этом районе я никогда не был. Хрущёвки, ларьки, старые остановки с разбитыми стёклами. Я смотрел на дорогу и думал о том, что дома меня ждёт очередной ужин при свечах. Карина любила красивые ужины. Красивую посуду, красивые салфетки, красивое вино в красивых бокалах. Раньше меня это трогало. Теперь — утомляло.
Я свернул к парку. Решил запарковать машину у главного входа и до кафе пройтись. День был хорош для прогулки. Пошёл по аллее, засунув руки в карманы, и искал глазами, где же это кафе.
Воздух был колючий, сухой. Я вдохнул и на секунду вспомнил, как пахла зима в моём детстве. Парк был почти пустым. Голые деревья, мокрый асфальт, несколько мамаш с колясками вдалеке. Я шёл и думал о Карине. О том, что наш брак стал просто взаимной вежливостью. О том, что детей у нас так и нет.
Сначала была беременность, та самая, из-за которой я ушёл от Веры. Карина сказала, что носит моего ребенка. А через месяц после свадьбы — выкидыш. Она плакала, я держал её за руку, обращались к лучшим врачам. Мне было жаль её. Мне было жаль ребенка. Я говорил себе — ничего, мы попробуем снова.
Но «снова» не случилось. Видимо, на мне какой-то рок или проклятье за то, что я так поступил с Верой. Не надо было клясться детьми.
Через полгода после выкидыша, когда я завёл разговор о детях, Карина сказала: «Я не хочу. Я не готова. Та боль, когда я потеряла ребёнка… я не переживу её второй раз». Я пытался спорить. Она плакала. Я отступал. Через год попробовал снова и снова получил тот же ответ. «Я боюсь, Дима. Пожалуйста, не дави на меня». Я перестал давить. Я смирился.
Мы спали в одной постели, завтракали за одним столом, ходили на приёмы и конференции. Мы были идеальной парой — на фотографиях. А внутри была пустота, которую я старался не замечать.
Я думал об этом и вдруг увидел её.
Женщина на скамейке. Старый пуховик, волосы собраны в небрежный пучок. Рядом — мальчик, прижавшийся к её боку. А по аллее бегала девочка в шапке с помпоном и гоняла голубей.
Я замер.
Вера.
Я узнал её не сразу. А когда узнал, не поверил. Она сидела метрах в двадцати от меня, живая, настоящая, и смотрела на меня не отрываясь. Я сделал шаг. Ещё один. Девочка что-то ей крикнула, и Вера улыбнулась. Она улыбнулась, и я вспомнил эту улыбку. Я помнил её все эти годы.
— Вера?
Она подняла голову. Улыбка исчезла. Она встала быстро, резко.
— Что ты здесь делаешь?
Хороший вопрос. Видимо, это было провидение, судьба. Из всех кафе Москвы Роберту надо было выбрать именно это.
Я смотрел на мальчика. У него были тёмные глаза. Мои глаза. И брови он сдвигал похоже, точно так же делал я, когда о чём-то думаю. Он сидел, прижавшись к матери, и смотрел на меня удивлённо.
Девочка подбежала и вцепилась в Верину куртку. Рыжие волосы, ямочка на левой щеке. Верина ямочка. Верин подбородок.
— Это твои дети? — спросил я.
— Мои.
Она сказала это так, что продолжать было бессмысленно. Но я не мог остановиться. Я спросил, сколько им. Она ответила — три года. Три года.
Дальше всё было как в тумане. Я задавал вопросы. Она отвечала коротко, резко, будто отрезала. Ей этот разговор был неприятен, я вообще был ей неприятен. Да и это понятно, после всего, что я сделал, ожидать другой реакции было бы странно.
Я не находил слов. Потому что она была во всём права.
Мальчик спросил: «Мам, этот дядя кто?» Девочка представилась сама: «Меня зовут Кира, а это Костя, мы близнецы». Кира и Костя. У неё близнецы.
— Я не отступлюсь, — сказал я. — Я узнаю правду.
Она развернулась и ушла. Дети пошли рядом. Мальчик слева, девочка справа. Я смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом. Вера не обернулась ни разу.
Я сел на скамейку. Долго сидел, глядя на пустую аллею. Я думал о ней. Вспомнил, как она сказала: «Если ты меня обманул, я никогда тебя не прощу». Я поклялся тогда, что не обманываю. А оказалось, что я солгал.
Я не перепроверил диагноз. Потому что мне было удобно. Она стала проблемой, которую я не хотел решать. Я сделал выбор, как делал всегда — быстро, холодно, без оглядки. Только сейчас, глядя на её детей, я понял, что оглядываться всё-таки надо. Что за моим выбором остались годы её жизни. И три года их жизни.
Я хотел, чтобы она обернулась. Чтобы увидела, что я смотрю. Но она не обернулась. И правильно сделала.
Потом достал телефон и набрал Роберта.
Он ответил после третьего гудка, виновато и сбивчиво.
— Роберт, я в парке. Где находится это чёртово кафе?
— Дмитрий Андреевич, простите ради Бога, что не позвонил. Я весь на нервах. Жене внезапно стало плохо, её на скорой увозят в больницу, давление. Давайте на завтра перенесём? Я всё подготовлю. Очень не хорошо получилось.
— Не переживай, здоровье жены превыше всего. Роберт, тебе будет новое задание. Найди мне Веру Андреевну Захарову. Мою бывшую жену. Всё, что можно: адрес, работа, с кем живёт. И главное — у неё есть дети. Мальчик и девочка, близнецы, около трёх лет. Я хочу знать, кто их отец.
В трубке повисла пауза.
— Понял. Сделаю за день.
Я положил трубку и поехал домой.
Карина встретила меня в прихожей — шёлковый халат, идеальная укладка, улыбка. На столе — свечи, стейк из лосося, вино. Она поцеловала меня в щеку и сказала: «Ну наконец-то! Я уже начала волноваться».
Я прошёл в гостиную и сел в кресло. Она села напротив, взяла бокал, посмотрела на меня внимательно.
— Что случилось? Ты какой-то странный.
— Я видел Веру.
— Веру? Бывшую жену?
Карина побледнела так, что веснушки, которых у неё было немного, и которые она всегда замазывала, стали видны. Резко, как будто кто-то нарисовал их маркером. Она поставила бокал на стол, и красное вино плеснуло на скатерть.
— Она гуляла в парке с детьми. С близнецами. Им три года.
— Ты думаешь, это твои дети? — спросила она. — Дима, скажи мне, что ты не думаешь, что это твои дети.
Я молчал.
— Скажи! — Её голос сорвался на крик. — Ты видел их один раз!
— Ты знала, что у Веры есть дети? — спросил я.
Она быстро отвела глаза.
— Откуда мне знать, Дима? Я не слежу за ней.
Она замолчала. Но мне показалось, что она что-то скрывает.
Я смотрел на неё и думал: четыре года мы женаты. Четыре года я сплю с этой женщиной, завтракаю с ней, хожу на конференции. Все эти годы я убеждаю себя, что у нас семья. А семьи нет. Детей нет. И, кажется, никогда не было.
— Может, они не твои. Может, она… — Карина уже говорила более спокойно.
— Может, — перебил я. — Но я хочу знать наверняка.
— Зачем? У нас своя жизнь, Дима. Зачем тебе прошлое?
Я встал.
— Потому что если это мои дети, я имею право знать. Я и так пропустил три года их жизни. Я не хочу пропустить остальное.
Я поднялся в кабинет, сел за стол и открыл нижний ящик. Там лежала папка с документами о разводе. Медицинское заключение Рожина: «Бесплодие. Шанс зачатия — менее 1%». Я перечитал его и подумал: если Вера родила двойню, то какой же это «меньше процента»? Что-то не сходилось. Что-то было не так.
Внизу Карина гремела посудой. Я слышал её шаги, но не спускался. Я думал о близнецах, которых никогда не видел. О мальчике с моими глазами. О весёлой рыжей девочке. И о том, что скоро Роберт принесёт мне ответы.
Я закрыл папку и убрал её в ящик. И вдруг понял: я боюсь не того, что они не мои. Я боюсь, что они мои. Потому что если они мои, я разрушил их жизнь, ещё до того, как они родились. Я оставил их мать одну, когда она была беременна. Я не дал ей даже шанса сказать мне правду.
Откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.
Я не хотел знать правду. Я хотел, чтобы всё было просто. А теперь правда стояла передо мной в виде двух детей на пустой аллее. И я знал: я заслужил её.

Глава 12 от лица Димы
Роберт позвонил на следующий день в восемь утра.
Я как раз собирался в клинику. Стоял в прихожей, завязывал галстук, смотрел в зеркало и не узнавал себя. Ночь я провёл в кабинете. Не спал, просто сидел, перечитывал старые документы и пытался понять, в какой момент моя жизнь свернула не туда.
— Дмитрий Андреевич, — голос Роберта звучал напряжённо. — Я нашёл кое-что. Встретимся у вас в кабинете.
— Говори сейчас, — сказал я Роберту.
— Не по телефону. Давайте в клинике. Я буду через час.
Он положил трубку раньше, чем я успел возразить. Я посмотрел на телефон, потом на своё отражение в зеркале. Что-то в голосе Роберта мне не понравилось. Он не был взволнован, он был насторожен.
Карина ещё спала. Я заглянул в спальню. Она лежала, свернувшись калачиком, на своей половине кровати, и даже во сне её лицо было напряжённым. После вчерашнего разговора она не поднималась в кабинет. Я слышал, как она ходила по гостиной, потом поднялась, закрыла дверь в спальне. Мы не сказали больше за вечер ни слова друг другу.
Я вышел из дома, не попрощавшись. Не стал её будить.
В клинике было тихо. Понедельник, утро, первый поток пациентов ещё не начался. Администратор за стойкой кивнула мне, я кивнул в ответ и прошёл в свой кабинет. Роберт ждал меня уже там. Он сидел на стуле для посетителей, положив на колени тонкую папку. Выглядел встревоженным.
— Докладывай, — сказал я, садясь за стол.
Роберт открыл папку.
— Я подключил старого знакомого из ЗАГСа, — сказал он. — Без этого я бы копал неделю. Так что информация — точная. Захарова Вера Андреевна, тридцать лет. Проживает в районе Восточный, по адресу… — он назвал адрес, на окраине, в районе, в котором я вчера побывал впервые. — Снимает квартиру с августа позапрошлого года. До этого сменила три адреса за два года, все в том же районе. Работала администратором в детском центре «Солнышко». Уволена в прошлую пятницу.
— Уволена? Почему?
— Прогулы. Частые больничные. У неё двое маленьких детей, сами понимаете.
Я кивнул. Понимаю. Двое детей — это постоянные болезни, постоянные пропуски, постоянные проблемы с работой. Я помнил, как моя мать брала больничные, когда мы с братом болели.
— Дети, — продолжил Роберт, — мальчик Константин и девочка Кира. Дата рождения… — он сверился с бумагой. — Родились семнадцатого ноября, три года и один месяц назад. Преждевременные роды, тридцать первая неделя. Естественные роды. Оба выжили, оба здоровы, во всяком случае, по документам.
Тридцать первая неделя. Семимесячные. Я закрыл глаза и на секунду представил себе Веру в больнице, одну, испуганную, рожающую двоих детей на два месяца раньше срока. Она всегда была хрупкой. Я помню, как она боялась боли, даже уколов боялась, даже вида крови. А тут — преждевременные роды. Двойня. И никого рядом.
— Кто отец? — спросил я, хотя уже знал ответ.
— В свидетельстве о рождении в графе «отец» стоит прочерк.
Я выдохнул. Прочерк. Она не записала никого. Ни меня, ни другого мужчину. Просто прочерк. Мать-одиночка.
— А были другие мужчины в тот период? — спросил я. — Кто-то, с кем она могла быть после развода?
Роберт покачал головой.
— Я проверил. Она жила одна. Рожала одна. Растит одна.
— Что-нибудь ещё?
— Да, — Роберт замялся. — Я звонил в больницу, где она рожала. Обычная районная больница, не наша. Врач, которая вела роды, ещё работает там. Если хотите, могу организовать встречу.
— Пока не надо, — сказал я. — Что-нибудь ещё?
Роберт покачал головой. Я отпустил его и остался один. Адрес Веры лежал передо мной на столе — улица, дом, квартира. Я мог поехать туда прямо сейчас. Мог позвонить в дверь. Мог снова увидеть детей.
Но что бы я сказал? «Привет, я ваш отец»? Мальчику, который не знает моего лица? Девочке, которая спросила: «А вас как зовут?» и удовлетворилась ответом «дядя Дима»? Я не был готов. И они не были готовы.
Я убрал папку в ящик стола и поехал домой.
Вечером я сидел в кабинете и думал. Я знал, что могу поехать туда прямо сейчас. Могу позвонить в дверь. Могу снова увидеть детей. Но я не двигался с места.
Карина вошла без стука. На ней было белое бельё, почти прозрачное. Она поставила передо мной бокал с виски, обошла кресло и положила руки мне на плечи.
— Ты слишком много работаешь, — прошептала она. — Давай я помогу тебе расслабиться.
Её пальцы скользнули по моей шее, опустились на грудь. Она расстегнула пуговицу рубашки, другую.
Я перехватил её руку.
— Карина.
Она остановилась. Смотрела на меня с вызовом.
— Я не хочу, — сказал я. — Ты пытаешься меня отвлечь.
— Нет. Я пытаюсь тебя вернуть.
— Я никуда не уходил. Но я должен знать правду. Ты понимаешь?
Она отступила на шаг. Её лицо изменилось. Сексуальная уверенность сменилась обидой. Она запахнула халат, который всё это время был наброшен на плечи, и посмотрела на меня с ледяной злостью.
— Тогда не удивляйся, что она тебя тоже не захочет.
Она вышла из кабинета, хлопнув дверью. Я остался один. Думал о том, что Карина права: меня могут не захотеть. В смысле не захотеть меня впустить в свою жизнь.
Если я приду к ней — я разрушу её жизнь или дам ей шанс?
Она построила её без меня. Научилась жить без меня. Растила детей без меня. А я приду — и всё, что она выстроила, может рухнуть. Она будет бояться, что я отберу детей. Бояться, что я разрушу их покой. Бояться, что я снова уйду.
Но если я не приду — я никогда больше не увижу их, не увижу, как они растут. Я никогда не скажу им, что я их отец.
Я не знал, что хуже. Я знал только, что завтра поеду.
Глава 13
После той встречи в парке прошла неделя.
Я выполняла свои ежедневные действия: водила детей в сад, ходила в магазин, продолжала искать работу. Но внутри меня творилось что-то невообразимое. Я готовила еду, стирала колготки, читала детям на ночь сказку про репку в десятый раз и отвечала на Киркины бесконечные вопросы, а сама всё время думала о том, что он сказал.
«Я не отступлюсь. Я узнаю правду».
В том, что он узнает правду, у меня не было сомнений. Он не поверил бы, что я могла закрутить роман на стороне, пока была с ним в браке. Я не он. Я бы никогда не смогла предать так, как предал он. Это ему было легко — переспать с медсестрой, а потом прикрыться моим бесплодием.
Вопрос только в том, что будет, когда Дима узнает, что это его дети.
В понедельник я собирала детей в сад, когда в дверь позвонили. Я замерла с Киркиной шапкой в руке. В глазок было видно женщину — невысокую, в сером пальто, с папкой в руке.
— Кто там? — спросила я, не открывая.
— Инспектор опеки, Сорокина Ирина Викторовна. Откройте, пожалуйста.
У меня внутри всё оборвалось. Опека. Господи, опека. Я открыла дверь, забыв от страха даже, как меня зовут.
Женщина оказалась немолодой, с уставшим лицом и аккуратной стрижкой. Она вошла в прихожую, огляделась — облупившиеся обои, лампа без абажура, детские ботинки сушатся на батарее, — и что-то записала в блокноте.
— Вера Андреевна Захарова?
— Да. А в чём дело?
— К нам поступил сигнал. Что вы находитесь в трудной жизненной ситуации. Что дети живут в ненадлежащих условиях. Я должна провести осмотр.
— Какой сигнал? От кого?
— Анонимный. К сожалению, не могу назвать источник.
Я стояла в прихожей, прижимая к себе Киркину шапку, и пыталась понять, что происходит. Анонимный сигнал. Ненадлежащие условия. Кто мог это сделать? Кто вообще знал, где я живу и в каких условиях?
— Проходите, — сказала я, отступая.
Она прошла в квартиру. Медленно, методично, заглядывая в каждый угол. Открыла холодильник — суп, кефир, баночка сметаны. Записала что-то. Осмотрела детскую — две раскладушки, комод с оторванной ручкой, рисунок на стене, закрывавший оторванные обои. Записала. Проверила батареи, пощупала стены на предмет сырости. Записала.
Кира выглянула из-за моей ноги.
— Мам, а это кто?
— Это тётя из… — я запнулась. — Тётя из взрослых. Пожалуйста, не мешайся.
Инспектор присела перед Кирой и улыбнулась.
— Как тебя зовут?
— Кира. А это Костя, — она махнула рукой в сторону брата, который стоял у двери и молча смотрел на незнакомую тётю. — Мы близнецы. А вы кто?
— Я Ирина Викторовна. Я проверяю, хорошо ли вам живётся.
— Нормально живётся, — сказала Кира. — Только у мамы денег нет. А так нормально.
Я закрыла глаза. Господи, Кира.
Инспектор выпрямилась и посмотрела на меня.
— Вера Андреевна, давайте поговорим.
Мы сели на кухне. Я предложила ей чай, она отказалась. Я не настаивала.
— Ситуация у вас действительно сложная, — сказала она. — Я вижу, что дети ухоженные, чистые, накормленные — насколько это возможно. Но условия… — она обвела взглядом кухню. — Плесень в углах, сырость. Вы работаете?
— Уволили не очень давно.
— То есть сейчас вы без дохода.
— Да.
— Отец детей помогает?
Я молчала. Инспектор вздохнула и сделала ещё одну запись.
— Вера Андреевна, — сказала она, глядя на меня поверх очков. — У вас есть тридцать дней на то, чтобы предоставить подтверждение дохода и устранить нарушения. Если этого не произойдёт, я буду вынуждена передать материалы в комиссию. Это не означает немедленного изъятия, но это означает, что ваша семья попадёт под контроль.
Я слышала, как бьётся моё сердце.
— Я найду работу, — сказала я. — Я найду.
— Это ваше право. Я выписываю предписание. Здесь всё указано. Срок — тридцать дней. Будут вопросы — звоните по телефону в шапке.
Она протянула бумагу. Я взяла её.
— Спасибо, — зачем-то сказала я.
— Не за что. Это моя работа.
Она ушла. Я стояла в прихожей с бумагой в руке и не могла пошевелиться. Мне отведён месяц. У меня нет работы, нет денег, нет родственников, нет мужа — только двое детей, которых могут забрать.
Кира выглянула из комнаты.
— Мам, а тётя уже ушла?
— Ушла.
— Она хорошая. Она сказала, что мы ухоженные. Это значит красивые?
— Это значит чистые, — я провела рукой по её волосам. — Иди собирайся. В сад опоздаем.
Она убежала в комнату. Костя молча, деловито поправил ей воротник. Я чувствовала, как страх сжимает горло.
Они смеялись. Спорили. Мои дети. Если я не найду выход, их у меня заберут. Я не могла даже представить, как проснуться в пустой квартире, где не слышно их голосов.
Прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Кто мог подать этот сигнал? Кто вообще знал обо мне? Хозяйка квартиры? Соседи? Нет, им было всё равно. Может быть, кто-то из бывших коллег? Но я ни с кем не общалась.
И тут меня осенило. Дима. Он узнал адрес — у него есть связи, деньги, возможности. Он мог попросить кого-то проверить мои условия. А потом — подать сигнал, чтобы надавить на меня. Чтобы я пришла к нему и попросила о помощи.
Я не знала, так ли это. Но это было единственное объяснение, которое приходило в голову.
Глава 14
Весь день я ходила как в тумане. Отвела детей в сад, вернулась домой, села на кухню и стала думать. Выходов было немного.
Попросить в долг. У кого? У соседей, с которыми я не разговаривала? У бывших коллег, которые видели меня последний раз в день моего увольнения?
Пойти на биржу. Я встала на учёт в тот же день — через интернет, чтобы не тратить время. Но первая выплата будет только через месяц.
К вечеру я забрала детей из сада, накормила ужином, уложила спать и села на кухне. Телефон лежал передо мной. Я смотрела на него и думала.
Я могла позвонить ему. Сказать: «Дима, мне нужна помощь». Я могла попросить его подтвердить отцовство и платить алименты — хотя бы копейки, хотя бы на бумаге, чтобы у меня была справка для опеки.
Но это значило бы впустить его в нашу жизнь. Признать, что я не справляюсь. Отдать ему часть того, что я так тщательно прятала все эти годы.
Я хотела нажать «вызов» — и хотела швырнуть телефон в стену. Я хотела, чтобы он помог — и хотела, чтобы он исчез из моей жизни навсегда. Я хотела, чтобы мои дети знали отца — и боялась, что он отнимет их у меня.
А потом Костя закашлял. Надрывно, тяжело, так, что я услышала из кухни. Я бросилась в детскую. Он сидел на раскладушке, красный, испуганный, и не мог вдохнуть.
Схватила его на руки, прижала к себе, начала гладить по спине.
— Дыши, мой хороший. Мама здесь.
Кашель не проходил. Он бил его снова и снова, сухими толчками, вырываясь из груди. Я держала его, чувствуя, как дрожит его маленькое тело.
Когда он стих, я уложила его, поправила одеяло. Но дыхание осталось тяжёлым, хриплым. Я сидела рядом, гладила его по волосам и думала: если он заболеет, я не смогу его вылечить. У меня нет денег на лекарства.
И в этот момент я приняла решение.
Вышла на кухню и взяла телефон.
Я набирала номер. Помнила его наизусть, только бы он не сменил. В груди колотилось сердце.
Перестала дышать.
Гудок. Второй. Третий.
— Вера? — голос Димы был удивлённым и напряжённым. — Что случилось?
— Мне нужна помощь, — сказала я.
— Что нужно? — он ответил молниеносно.
— Документы. Подтверждение, что у детей есть отец. Для опеки. Мне дали месяц, иначе их заберут.
— Кто дал? Какая опека?
— Неважно. Ты можешь помочь или нет?
Пауза.
— Вера... я должен спросить. Это мои дети?
Я закрыла глаза.
— Да, Дима. Они твои.
Он ответил сразу, не раздумывая:
— Я приеду завтра утром. Назови адрес.
Я назвала. Он повторил, я слышала, как он записывает.
— Вера, — сказал он, прежде чем я повесила трубку. — Я знаю, что ты мне не веришь. Но мне жаль, что я не знал о них. Я бы хотел быть рядом.
Я ничего не ответила. Просто нажала «отбой» и села на стул. Думала о том, что только что сделала то, чего клялась никогда не делать.
Я попросила его о помощи.
Утром Дима приехал. Ровно в восемь, как обещал. Я открыла дверь, он стоял на пороге с папкой в руке. Увидел меня и на секунду отвёл глаза.
— Проходи, — сказала я.
Он вошёл в прихожую, огляделся. Я видела, как он смотрит на облупившиеся обои, на местами вздутый линолеум, на рисунок, закрывающий пятно. Его лицо медленно менялось.

