
Полная версия:
После развода. (не) чужие дети
Я стояла, прислонившись спиной к плите, и чувствовала, как холод от металла проникает сквозь одежду. Где-то на плите остывал рис. Капал кран. За окном шел дождь. А мой муж говорил мне, что выбрал другую.
— Ты говорил — фиктивный развод, — сказала я. — Ты говорил — на год. Ты клялся.
— Я знаю, — он потер лицо ладонями. — Я знаю. Но обстоятельства изменились. Я не могу ждать год, Вера. У меня будет ребенок. Через восемь месяцев. Я должен быть с ним. Я должен быть с его матерью. Ты же понимаешь?
Я не понимала. Я смотрела на него и думала: вот человек, с которым я прожила четыре года. Вот человек, которому я верила. Которому я отдала себя — всю, без остатка. Вот человек, который сейчас сидит за моим столом и объясняет мне, почему он выбрал другую.
— Ты даже не попросил прощения, — сказала я.
— А что бы это изменило?
— Ничего. Но ты даже не попробовал.
Он встал. Подошел ко мне, протянул руку — то ли коснуться плеча, то ли просто попрощаться. Я отшатнулась.
— Не трогай меня.
— Вера...
— Не трогай меня, Дима. И не приходи больше.
Он постоял еще секунду, опустил руку и пошел в прихожую. Я слышала, как он надевает пальто, как открывает дверь, как замирает на пороге.
— Я не хотел, чтобы так вышло, — сказал он. — Я правда тебя любил.
— Уходи.
Дверь закрылась. Я осталась одна, и квартира вдруг стала чужой. Она будто выдохнула. В этом выдохе пропало всё: его запах, его вещи, его обещания. Остались только стены. И я.
Я не плакала. Не кричала. Не била посуду. Я просто стояла у плиты и смотрела в одну точку. А потом меня затошнило.
Сначала я подумала — нервы. Такое бывает. Стресс, потрясение, организм дает сбой. Но на следующий день тошнота повторилась. И еще через день. И еще.
Я купила тест в аптеке у вокзала , подальше о дома, чтобы в очередине столкнуться с какой-нибудь любопытной соседкой. Протянула деньги, взяла коробочку, спрятала в карман. Продавщица посмотрела на меня как-то странно, но ничего не сказала.
Дома я заперлась в ванной. Разорвала упаковку, прочитала инструкцию, хотя знала ее наизусть,я делала это десятки раз за последние два года. Десятки тестов, десятки надежд, десятки разочарований.
Я сделала всё как положено. Положила тест на край раковины и стала ждать. Две минуты. Сто двадцать секунд. Я считала про себя — раз, два, три. Где-то на восьмидесяти семи я сбилась и начала сначала.
А потом посмотрела.
Две полоски. Четкие. Яркие.
Я поднесла тест к лампе. Две полоски. Перевернула. Посмотрела на обратную сторону. Две полоски. Я протёрла тест пальцем. Вдруг это грязь, блик, обман. Нет. Полоски были там, где им положено быть. Чёткие. Наглые. Неопровержимые.
Я держала тест в руке и смотрела на него, и не могла понять — плакать мне или смеяться. Я здорова. Я всегда была здорова. Рожин ошибся или солгал. Мой муж бросил меня, потому что поверил ложному диагнозу, и теперь где-то там, в своей новой жизни, ждет ребенка от медсестры. А я стою здесь, в пустой квартире, с двумя полосками на тесте и с жизнью, которая никогда не будет прежней.
Я опустилась на пол, прямо на холодный кафель, прижала колени к груди и засмеялась. Смех перешел в плач, а плач — снова в смех. Я смеялась и плакала одновременно, потому что не знала, что еще делать. Мой муж меня бросил. Я бесплодна. Я беременна. Всё это было правдой, и всё было ложью.
Позже я поняла: он не поверил бумажке. Он просто не захотел проверять. Потому что диагноз был ему удобен. Удобная правда, которая не требует действий.
Я положила руку на живот и сказала вслух:
— Только я и ты. Только мы. Больше никто.
Я не знала, как буду растить ребёнка одна. Не знала, где буду жить, на что буду есть, как буду работать. Но я знала одно: он не получит этого ребёнка. Даже если будет умолять. Даже если приползёт на коленях. Этот ребёнок — только мой.
Я еще не знала, что там не «ты», а «вы». Но это было уже не важно. Важно было одно: я здорова.
Глава 8
Я узнала об этом случайно. Хотя «случайно» — не то слово. В мире, где у каждого есть телефон с выходом в интернет, невозможно оставаться в неведении долго. Особенно когда твой бывший муж — известный хирург, владелец клиники, человек, чье имя то и дело мелькает в новостях.
Я не искала. Честное слово, не искала. Я вообще старалась не думать о нем. Первые дни после его ухода я просто лежала на кровати и смотрела в потолок. В квартире всё ещё пахло им. Не сильно — так, на грани восприятия. Его запах въелся в шторы, в подушки, в мою кожу. Я открыла окно — февральский холод хлынул в комнату, смешался с этим запахом, но не выветрил его.
Через несколько дней заставила себя выйти на улицу, сходила в мастерскую и забрала свои инструменты. Сказала коллегам, что беру отпуск по семейным обстоятельствам. Они смотрели на меня с жалостью — значит, уже знали. В библиотеке вообще всё всегда знали раньше, чем сами участники событий.
В один из дней я открыла ноутбук и набрала его имя в поиске. Просто так. Просто чтобы посмотреть. Просто чтобы убедиться, что он еще существует где-то в этом мире — ходит, дышит, живет.
Новость висела первой строкой.
«Известный хирург Дмитрий Орлов женился на операционной медсестре Карине Светловой. Пара ожидает первенца».
Я прочитала заголовок три раза. Потом открыла статью. Там была фотография — Дима в костюме, серьезный, сосредоточенный, и Карина в белом платье, с сияющей улыбкой, с рукой на животе. Её живот был еще плоским, но жест говорил сам за себя. Смотрите все — я беременна. Смотрите все — он мой.
Дата публикации — вчера. Они поженились вчера. Через два месяца после того, как он сказал мне: «Я правда тебя любил». В прошедшем времени. Любил. Как будто меня уже нет.
Мне стало холодно. Не снаружи — изнутри. Как будто кто-то открыл дверцу морозилки прямо у меня в груди. Пальцы на руках онемели. Я пошевелила ими, они не слушались. Я смотрела на экран, но буквы расплывались.
Я не дышала. Наверное, секунд десять. Потом выдохнула и поняла, что всё. Точка. Он больше не вернётся.
Закрыла ноутбук. Открыла. Снова посмотрела на фотографию. Карина была красивая — этого не отнять. Высокая, темноволосая, с острыми скулами и кошачьим разрезом глаз. Она смотрела в объектив так, будто выиграла главный приз. И, наверное, так оно и было. Она выиграла. А я проиграла.
Но у меня было кое-что, о чем она не знала. Кое-что, о чем не знал никто.
Я положила руку на живот. Там, внутри, уже росла жизнь.
Был ли диагноз Рожина правдой? Я не знала. Может, он ошибся. Может, я просто из того самого процента, который не значит «никогда». Может, он солгал, но у меня не было доказательств. Только тест с двумя полосками. И живот, который начинал округляться.
Но какая разница? Я беременна. Этого у меня не отнять.
А Карина беременна тоже. Две женщины. Две беременности. Одна — «бесплодная», вторая — «плодовитая». И он выбрал ту, что проще.
Может, Рожин ошибся. Может, нет. Может, Карина всё подстроила. Может, это просто совпадение. Я не знала. И никогда не узнаю.
Но одно я знала точно: он сделал выбор. Он не проверял. Он не сомневался. Он просто поверил — и ушёл.А я осталась в стороне.
И знаете, что я почувствовала? Не горе. Не обиду. Даже не злость — пока. Первое, что я почувствовала, было странное, горькое облегчение. Потому что теперь всё встало на свои места. Теперь я понимала, как он принимает решения. И теперь я могла выбрать — звонить или нет.
Я могла бы позвонить. Прямо сейчас. Сказать: «Дима, я беременна. От тебя».
Я представляла себе этот разговор. Представляла его лицо — как оно вытянется, как он начнёт что-то говорить, запинаться, оправдываться. Представляла, как он примчится, будет просить прощения, говорить, что всё исправит.
Я представляла всё это и не звонила.
Потому что следом за первой картинкой приходила вторая. Он возвращается. Не потому что любит. А потому что я могу родить. Потому что я оказалась «не бракованная». Он возвращается не ко мне- он возвращается к своему наследнику. Он смотрит на мой живот, а не на меня. Он говорит «прости» не потому, что понял, а потому, что обстоятельства изменились. Снова.
Может, я ошибалась. Может, он бы и правда раскаялся. Может, диагноз был ложным, и он стал бы жертвой обмана, а не предателем. Я не знала.
Но я знала одно: я не хочу жить с человеком, которому нужно доказывать, что я чего-то стою. Я не хочу проверять, вернётся ли он, если я позвоню. Я не хочу быть вариантом «потому что получилось».
Я выбрала себя.
Закрыла ноутбук. Встала. Подошла к окну. За стеклом был серый февраль — мокрый снег, грязные машины, редкие прохожие. Я смотрела на всё это и чувствовала, как внутри меня что-то затвердевает. Как будто там, где раньше была любовь, теперь росла кость. Холодная, твердая, несгибаемая.
Я не скажу ему. Ни сейчас, ни потом. Никогда.
Он отказался от меня, когда думал, что я пустая. Он выбрал другую. Он женился на ней через месяц после развода. Такой человек не заслуживает знать, что у него есть дети. Не заслуживает видеть, как они растут. Не заслуживает слышать, как они смеются.
Я справлюсь сама. Я справлялась и до него — справлюсь и после. У меня есть руки, голова и диплом реставратора. У меня есть мастерская, куда я могу вернуться. С квартиры правда придётся съехать, потому что на такую аренду я ее зарабатываю, но это не важно. Сейчас главное — я. И ребенок. И больше никто.
Я села за стол, достала лист бумаги и начала писать список. Я люблю списки. Они помогают думать.
Первое. Найти другого врача. Настоящего, не из клиники Орлова. Встать на учет, сдать анализы. Убедиться, что с ребенком всё в порядке.
Второе. Уволиться из библиотеки. Я и так собиралась — после развода там стало невыносимо. Слишком много взглядов, слишком много шепота за спиной.
Третье. Продать, подаренные Димой украшения. Хватит на первое время.
Четвертое. Снять жилье подешевле. Подальше от центра. Подальше от людей, которые знают меня как «бывшую жену Орлова».
Пятое. Рожать. Растить. Выжить.
Я перечитала список. Всё было просто и страшно. Но страх — это нормально. Страх — это топливо. Когда тебе страшно, ты двигаешься быстрее.
Я встала, оделась и поехала в женскую консультацию на другом конце города. В ту, где никто не знал ни меня, ни Диму, ни клинику Орлова.
У меня долго не получалось сделать УЗИ, смогла только на 17 неделе беременности. Врач — пожилая женщина с усталыми глазами и теплыми руками — осмотрела меня, сделала УЗИ.
Холодный гель скользнул на живот. Я вздрогнула. Датчик заходил по коже плавно, неторопливо, как будто выписывал круги.
— У вас двойня, голубушка. Поздравляю. Мальчик и девочка, с вероятностью девяносто процентов.
Я закрыла глаза. Слёзы потекли сами — я не могла их остановить.
— Слышите? — спросила врач.
Сердцебиение. Два сердца — одно чуть быстрее, другое чуть спокойнее. Они стучали в унисон, переплетались, как будто разговаривали друг с другом.
— Слышу, — прошептала я. — Обоих.
Я вышла из консультации и села на скамейку в сквере. Двойня. Двое. Мальчик и девочка. Я сидела, смотрела на голые деревья и серое небо — и улыбалась. Впервые за много недель. Потому что теперь у меня было всё. У меня была правда. У меня была цель. И у меня были они — мои дети, которые вырастут без отца, но зато с матерью, которая никогда их не предаст.
Я провела рукой по животу и сказала тихо:
— Только я и вы. Нас трое. И мы справимся.
И мы справились. Но это была уже совсем другая история. Которая началась четыре года спустя, в парке, когда черный автомобиль остановился напротив парка и из него вышел мужчина, которого я надеялась никогда больше не увидеть.
Но до этого было еще четыре года. Четыре года борьбы. Четыре года одиночества. Четыре года, которые изменили всё.
Глава 9
Утро началось с того, что у нас кончилось молоко. Бутылка стояла на месте, но молока в ней не было. Кто-то из маленьких диверсантов выпил остатки и вернул улику обратно.
Я стояла перед открытым холодильником и смотрела на пустую бутылку так, будто молоко могло появиться само собой, если достаточно долго и пристально на него смотреть. Не появилось. Зато появилась Кира — босая, лохматая, в пижаме с зайцами, которые когда-то были белыми, а теперь стали серыми от частых стирок.
— Мам, я есть хочу.
— Сейчас, — сказала я, не оборачиваясь. — Иди умойся сначала.
— Я не хочу умываться. Я хочу есть.
— Кира, умываться, а потом есть. Мы это сто раз обсуждали.
— Сто раз — и всё равно неправильно, — пробормотала она, но в ванную поплелась.
Я закрыла холодильник и прислонилась к нему спиной. Молока нет. Денег нет. Работы нет. Ночью я просидела за ноутбуком до трёх, просматривала вакансии, рассылала резюме, отвечала на какие-то дурацкие тестовые задания для очередного кадрового агентства. Откликнулась на десять объявлений. Администратор, оператор колл-центра, помощник бухгалтера без опыта. На последнее даже не надеялась, но всё равно отправила.
Костя проснулся тихо, как всегда. Я услышала скрип раскладушки, и через минуту он появился в дверях кухни — сонный, чуть помятый, с отпечатком подушки на щеке. Он постоял секунду, глядя на меня, потом подошёл и молча уткнулся лицом мне в живот. Я запустила пальцы в его волосы. Они были мягкие и немного влажные, он всегда потел во сне.
— Доброе утро, — сказала я.
— Утро, — ответил он мне в живот.
— Как себя чувствуешь?
— Нормально.
— Горло не болит?
Он покачал головой, не отрываясь от меня. Я потрогала его лоб. Не горячий. Слава богу, хоть что-то сегодня было в порядке.
Я сварила гречку. Кира, вернувшись из ванной с мокрой чёлкой и недовольным лицом, уставилась в тарелку с таким выражением, будто я подала ей яд.
— Опять гречка?
— Опять.
— А хлеб?
— Хлеба нет. И масла нет. И колбасы нет. Есть гречка.
Кира вздохнула и принялась ковырять гречку ложкой. Костя ел молча, как всегда, методично и аккуратно, как будто выполнял важную работу. Я смотрела на них и пыталась придумать, что делать дальше.
Вчера меня уволили. Продукты заканчиваются. Завтра нам нечем будет платить за квартиру. Я могла бы попросить у хозяйки рассрочку. Она была не злой женщиной, но отсрочка не решала проблему. Отсрочка просто откладывала неизбежное.
Я могла бы продать мамино кольцо. Оно лежало в коробке со старыми фотографиями. Мама умерла, когда мне было двадцать, и кольцо было единственным, что от неё осталось, если не считать бабушкиных серёг. Я берегла их на чёрный день, вот когда совсем-совсем край, тогда продам. Кажется, край наступил.
— Мам, — Кира оторвалась от гречки и посмотрела на меня, — а мы сегодня пойдём гулять?
Я посмотрела в окно. На удивление, день был ничего. Не мороз, не слякоть — просто прохладный декабрь, серое небо, сухой асфальт. Ветра почти нет. Для декабря — почти подарок.
— Ладно, — сказала я. — Пойдём. Но сначала доедим завтрак.
— Ура! — Кира засунула в рот сразу полную ложку и зажмурилась от предвкушения прогулки. — Костя, ты слышал? Мы идём гулять!
Костя кивнул и продолжил есть. Он никогда не радовался бурно, но я видела, как уголки его губ чуть-чуть дёрнулись вверх — для него это было больше, чем улыбка.
Через полчаса мы вышли из подъезда. Кира надела шапку с помпоном — ту самую, которую терпеть не могла, потому что помпон был «как у клоуна», но сегодня была готова на любые уступки. Я замотала её шарфом до самых глаз, Костю закутала в пуховик, из которого он вырос ещё в прошлом году, и мы отправились в парк.
Парк был почти пустым. Несколько мамаш с колясками на центральной аллее да старушка с собакой, похожей на мохнатую табуретку. Я прикрыла глаза и глубоко вдохнула. На губах остался привкус декабря — морозный, чуть горьковатый, с тонкой нотой сухой травы и далёкого костра. Кто-то топил печь в частном секторе за парком, и дым примешивался к холодному воздуху.
Голуби, нахохлившись, сидели на спинке скамейки и не двигались. Им тоже было холодно.
Кира немедленно побежала к голубям. Они лениво взлетели и тут же сели обратно. Видимо, тоже не хотели тратить лишнюю энергию.
— Мам, они жырные! — крикнула Кира через весь парк. — Смотри, какие жирные!
— Не кричи, — сказала я. — И не обзывай голубей. Они не жирные, они упитанные.
— А какая разница?
— Упитанный — это когда красиво. Жирный — это обидно.
Кира задумалась над этой информацией.
Я села на скамейку и притянула Костю к себе. Он прижался к моему боку и стал смотреть на голубей. Мы сидели так минут пять, просто молча, и я чувствовала, как внутри понемногу отпускает. Ночные поиски работы, пустой холодильник, мысли о кольце — всё это отошло на второй план. Сейчас были только мы, парк и голуби.
— Мам, — сказал вдруг Костя.
— Что?
— А тот дядя на фотографии, которая в коробке. Ты ночью смотрела. Он кто?
Я замерла. Он видел. Ночью, когда я сидела на кухне, открывала коробку, смотрела на кольцо и на нашу с Димой свадебную фотографию. Он, наверное, проснулся — попить или в туалет, — подошёл тихо, сзади, я не услышала. Увидел снимок у меня в руках. И ничего не сказал. Просто запомнил. Как всегда — запомнил и ждал момента.
— Это старый знакомый, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Очень старый. Мы с ним давно не виделись.
— А почему?
— Потому что так бывает. Иногда люди перестают видеться. Не потому, что кто-то плохой. А потому что жизнь так поворачивается.
Костя помолчал, переваривая.
И в этот момент я подняла глаза и увидела, как к дальнему входу в парк подъезжает чёрный автомобиль.
Это был дорогой автомобиль. Очень дорогой. Такие не паркуются у нашего парка, в нашем районе, среди хрущёвок и старых ларьков. Такие автомобили паркуются в центре, у стеклянных бизнес-центров и ресторанов с французскими названиями.
Машина остановилась у обочины. Дверца открылась. Из машины вышел мужчина. Высокий, в тёмном пальто. Он не сразу прошёл в парк. Сначала остановился у входа, огляделся по сторонам, как будто искал кого-то или что-то. Потом сделал несколько шагов по аллее и снова остановился. Он явно кого-то высматривал.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё холодеет. Я узнала его сразу. По развороту плеч. По тому, как он придерживал дверцу машины, выходя. По тому, как он стоял — чуть наклонив голову, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя.
Дима.
Внутри всё оборвалось. Пустота в груди, которую я чувствовала в мастерской, когда он предложил развод, вдруг заполнилась льдом. Холод пошёл оттуда, растекаясь по рёбрам, по животу, по рукам.
Он меня не видел. Он стоял метрах в тридцати и смотрел куда-то вглубь парка, мимо нас.
А потом повернул голову. И увидел.
Сначала меня. Потом перевёл взгляд на Киру — она как раз бежала обратно к скамейке, раскрасневшаяся, в своей дурацкой шапке с помпоном. Потом на Костю — тот по-прежнему прижимался к моему боку.
Дима замер. Просто замер. Несколько секунд он стоял неподвижно. Потом медленно, очень медленно пошёл к нам. Мне показалось, что в этот момент ветер перестал дуть, голуби затихли. Город затаил дыхание. Я слышала только звук его шагов. Ровные, спокойные, как будто он шёл по своему кабинету, а не по асфальту среди голых деревьев. Этот звук не вписывался в парк. Он был из другой жизни.
— Мам, — сказал Костя, глядя на приближающегося мужчину, — это кто?
Я не ответила. Потому что не знала как.
Дима подошёл ближе. Остановился в двух шагах от скамейки. Теперь он смотрел на Костю — на его тёмные глаза, на то, как он серьёзно сдвинул брови. Потом перевёл взгляд на Киру. Потом снова на меня.
— Вера? — сказал он.
Голос был хриплым, неуверенным. Как будто он сам не верил, что это я.
Я встала со скамейки. Задвинула детей за спину. Одной рукой я вцепилась в Кирину куртку, другой обняла Костю за плечи. Как будто хотела защитить их от одного его взгляда.
— Что ты здесь делаешь?
Дима не ответил. Он снова смотрел на детей. На Костю. На Киру, которая стояла рядом со мной, прижавшись к моей руке.
— Это... — он запнулся. — Это твои дети?
Я смотрела ему прямо в глаза. В те самые глаза, которые когда-то обещали мне: «Это фиктивно, Вера, всего на год». Которые отводили в сторону, когда он говорил: «Я сделал выбор». Которые я видела каждую ночь, просыпаясь в холодном поту, все эти четыре года.
— Мои, — сказала я.
Глава 10
Он не поверил. Я видела это по его лицу. Как он переводил взгляд с меня на Костю, с Кости на Киру, и обратно. Мозг хирурга, привыкший собирать разрозненные симптомы в единый диагноз, сейчас делал то же самое с нашими лицами. Мои глаза у Киры. Его глаза у Кости. Мой подбородок. Его разлёт бровей. Он складывал пазл, которого не ожидал увидеть, и картинка не сходилась с той реальностью, в которой он жил последние годы.
— Что ты здесь делаешь? — спросила я.
Дима не ответил. Он не отрываясь смотрел на детей.
— Я просто… ехал, — сказал он наконец. — Переговоры у меня тут недалеко. И увидел тебя. Не ожидал.
Вот оно. Просто случайность. Дурацкая, невозможная случайность, которая перевернёт всё.
— По делу? — переспросила я. — В парке на окраине города?
Он промолчал. И я вдруг подумала: а может, он искал Карину? Может, они живут где-то рядом? Сейчас она выйдет из-за поворота, с ребёнком на руках, и скажет: «Дима, познакомь меня со своей бывшей». Меня замутило от этой мысли.
— Ладно, — сказала я. — Неважно. Мы уходим.
— Вера, подожди.
Он сделал шаг вперёд.
— Сколько им? — спросил он.
Голос стал ещё более хриплым. Как будто кто-то сдавил ему горло.
— Три года.
— Три года, — повторил он. Не вопрос. Утверждение. Он уже всё посчитал. Четыре года назад мы развелись. Четыре года назад он ушёл к Карине. Четыре года назад я исчезла. — Ты была беременна, когда я ушёл?
Я не ответила.
— Вера...
— Что?
Он открыл рот и снова закрыл. Я никогда не видела его таким. Дмитрий Орлов, лучший хирург города, человек, который всегда знал, что сказать, сейчас стоял передо мной и не мог связать двух слов.
— Это мои дети? — спросил он наконец. — Вера, ответь мне. Это мои дети?
Вот он. Вопрос, которого я ждала и боялась. Я могла бы сказать «да». Могла бы сказать «нет». Могла бы сказать правду, какой бы горькой она ни была. Но в эту секунду я посмотрела на него — на человека, который сказал мне: «Я сделал выбор», и поняла, что не хочу давать ему ответ. Не сейчас. Не так. Он не заслужил простого «да» или «нет». Он заслужил, чтобы его вопрос повис в воздухе. Как висел мой вопрос все эти годы: «Почему ты мне изменил? Почему выбрал не меня?»
— Какая тебе разница? — сказала я.
Он моргнул.
— Что?
— Какая тебе разница, Дима? Ты отказался от меня. Ты сказал, что я не могу дать тебе детей. Ты выбрал другую женщину. Ты женился на ней. Ты построил новую жизнь. А теперь ты спрашиваешь — твои это дети или нет? Тебе не кажется, что этот вопрос запоздал на несколько лет?
Дима опустил глаза.
— Я не знал...
— Ты не знал ничего. Ты поверил Рожину. Ты поверил Карине. Ты поверил всем, кроме меня. А теперь ты хочешь, чтобы я просто ответила на твой вопрос, как будто ничего не было? Как будто ты имеешь право спрашивать?
Он стоял, опустив руки. Высокий, красивый, дорого одетый и совершенно разбитый. Я чувствовала странную смесь жалости и злости. Жалость — потому что он правда не знал. Злость — потому что он должен был знать. Должен был проверить. Должен был поверить мне, а не бумажке.
Кира дёрнула меня за рукав.
— Мам, пойдём домой, а? Я замёрзла. И Костя кашляет.
Я и сама продрогла. Воздух обжигал горло, пальцы в перчатках онемели. Щёки у Киры покраснели, она дышала часто-часто, пар изо рта вырывался облачками.
Перевела взгляд на Костю. Он действительно тихо кашлянул, прижав кулак ко рту. Я присела перед ним на корточки, приложила ладонь к его лбу. Кожа была сухой и прохладной. Не температура. Просто кашель.
— Горло не болит? — спросила я.
Он покачал головой.
— Дышишь нормально?
Кивнул.
Я с облегчением выдохнула. Не смертельно. Просто Костя. Он прижался к моему боку и смотрел на Диму. Без страха, но с любопытством.
— Мы идём домой, — сказала я.
— Вера, подожди. — Дима сделал шаг вперёд. — Ты не ответила.
— А я и не обязана тебе отвечать.
— Это мои дети?
— Это МОИ дети. А чьи они ещё — тебя не касается.
Он покачал головой. Не отрицая, скорее, пытаясь уложить в голове то, что я сказала.
— Ты не можешь просто так уйти, — сказал он. — Я должен знать.
— Должен? — я усмехнулась. — Кто тебе что должен? Я? Они? Или ты должен своему чувству вины, которое внезапно проснулось? Ты ничего не должен, Дима. Ни мне, ни им. Ты сделал свой выбор. Живи с ним.

