
Полная версия:
После развода. (не) чужие дети

Глава 1
— Мам, а почему у других детей есть папа, а у нас нет?
Я замираю. Вопрос входит под рёбра. Не больно — привычно. Но каждый раз, как в первый, перехватывает горло. Дешёвая резинка для волос застревает между пальцами. Купила ее в ближайшем ларьке у метро, три штуки за сорок рублей. Кира сидит на табурете перед зеркалом, болтает ногами, ждёт. Задала вопрос так буднично. Обычно она с той же интонацией спрашивает, что на завтрак. А у меня внутри всё переворачивается. Сколько лет пройдёт — всё равно будет переворачиваться.
— Не вертись, — говорю, чтобы выиграть секунду.
— Я не верчусь.
— Вертишься.
Она замолкает ровно на три секунды.
— Ну ма-а-ам. Ты не ответила.
Я собираю её волосы в хвост. Волнистые, рыжие, мягкие — мои. У нас с ней одинаковые волосы: как лучики солнца, так бабушка говорила. И веснушки одинаковые — россыпью на носу и скулах, будто кто-то брызнул кисточкой. В зеркале две веснушчатые мордашки, одна маленькая, одна большая. Кира — моя копия. Иногда я смотрю на неё и вижу себя в детстве.
— Мам, ты опять не ответила.
— Не у всех детей есть папы, Кирюш. Вот так.
Она морщит нос. Тут мы не похожи, я никогда так не морщусь. Это оттуда. От того, о ком не говорим. Но я отвожу взгляд. Не хочу видеть его черты в её лице. Хорошо, что их мало.
— А наш где?
— Костя! — кричу я в сторону кухни, спасаясь от вопроса. — Ты оделся?
Из кухни — молчание. Потом шаркающие шаги. Костя появляется в дверях.
И у меня каждый раз ёкает сердце. Потому что Костя — не моя копия. Костя — его лицо. Те же серые глаза, которые смотрят спокойно и чуть свысока. Те же брови чуть домиком, будто он вечно удивляется или осуждает. Та же упрямая линия подбородка с ямочкой.
Он бледный сегодня, под глазами круги.
Костя оделся сам. Как всегда сам. Костя не ноет, в отличие от сестры. Иногда мне кажется, что это он мой папа, а не я его мама.
— Лоб дай.
Подставляет лоб. Тёплый, но температуры нет. Я заметила, что ночью он дышит часто, и появляется сухой кашель, от которого меня сразу бросает в холод.
— Ты как?
— Нормально, — голос сиплый, но твёрдый.
— Если в саду станет плохо — скажи Татьяне Петровне. Она позвонит, я заберу.
— А если она не позвонит? — Кира уже на полу, натягивает колготки наизнанку.
— Позвонит.
— А если телефон разрядится?
— Кира, закрой рот и не забудь надеть шапку.
Она замирает с трагическим лицом.
— Она колючая.
— Идём.
Выходим в подъезд. Лестница пахнет кислой капустой и кошками.
На улице моросит. Октябрь. Не золотая осень с открыток — серое небо, грязь под ногами, ветер. Ботинки промокают через пять минут. Я чувствую, как вода просачивается сквозь дыру в подошве.
— Мам, на ручки.
— Кирюш, у меня рюкзак.
— А мне всё равно.
Сажаю её на бедро. Четырнадцать килограммов. Костя идёт рядом, держится за рукав моей куртки.
Довожу их до сада. Раздеваю, переобуваю, целую в макушки. Костя всё ещё бледный. Воспитательница, Татьяна Петровна, окидывает его внимательным взглядом: «Посмотрим, может, обойдётся». «Обойдётся», — думаю я. — «Как всегда обходится. Потому что некому им заняться, кроме меня».
Она хорошая, Татьяна Петровна. Но даже хорошая воспитательница не купит мне лекарства, если что.
Я выхожу на улицу в 8:50. Успеваю на работу.
Детский центр «Ромашка» — новое здание с разноцветными окнами, похожее на лего. Внутри — жёлтые стены, оранжевые шкафчики, на полу мягкие пазлы. В воздухе пахнет ванилью. Частный. Ухоженный. Для чужих детей, у чьих родителей есть деньги.
Я здесь администратор — отвечаю на звонки, записываю на занятия, улыбаюсь родителям. А после смены я достаю швабру из подсобки и мою полы. Те же самые разноцветные пазлы, по которым днём бегают чужие счастливые дети.
На часах 9:05, когда я заступаю. Начальница, Алла Борисовна, проходит мимо, даже не кивнув. Ну и ладно.
В 9:45 звонит телефон.
Номер из сада. Я уже знаю, что мне сейчас скажут, еще до того как подношу трубку.
— Вера Алексеевна? — голос Татьяны Петровны виноватый. — У Кости температура, 38,9. Нужно забирать.
— Я его утром... он нормальный был.
— У детей всегда болезни очень внезапно. Приезжайте, пожалуйста.
Смотрю на монитор — три записи на индивидуальные занятия. Один из родителей — отец двоих детей, разведён, богатый, машина дорогая, часы на руке за полляма, и смотрит так, будто я здесь — часть сервиса. Недавно спросил, не хочу ли я подработать вечерами. «Помогать с детьми», — уточнил. Спрашивал так, что после разговора захотелось принять душ.
Ладно. Потерять эту работу я не могу себе позволить. Совсем.
Иду к кабинету Аллы Борисовны. Стучу. Вхожу.
Она поднимает глаза поверх очков.
— Что на этот раз, Захарова?
— Костя заболел. Нужно забрать.
Она откладывает ручку. Медленно. Как будто я её о чём-то неприличном попросила.
— Захарова, это четвёртый больничный за полгода.
— Я знаю. Но дети болеют, я не могу...
Алла Борисовна вздыхает. Снимает очки, протирает стёкла.
— Захарова, давайте без драм. Я не зверь. Понимаю, дети — это святое. У меня у самой двое.
Ну да,у неё двое. Они учатся в Швейцарии.
— Но бизнес, — она разводит руками, — бизнес не терпит сантиментов. Вы отсутствуете по четвергам, потом по пятницам, потом взяли неделю за свой счёт. Родители жалуются. «Где администратор? Почему никто не берёт трубку?»
— Я предлагала взять помощницу на полставки.
— За чей счёт, Захарова? — она смотрит прямо. — Вы готовы поделиться зарплатой?
Я молчу.
— Вот и я не готова. Поэтому так: вы пишете заявление по собственному. Я пишу вам хорошую характеристику. Всем хорошо.
У неё идеальная укладка и золотая брошь на вороте. Морда холеная, сытая. И вдруг меня накрывает. Злость. Хорошая такая, правильная. Давно меня так не выбешивали.
— То есть вы меня увольняете.
— Я вас спасаю, — она улыбается. — Поверьте, «по собственному» лучше, чем «за прогулы».
— Какие прогулы? Это больничные. И я мать-одиночка, по закону меня нельзя уволить.
Алла Борисовна смеётся. Коротко, как тявкает.
— Захарова, вы в какой стране живёте? — Она наклоняется вперёд, и я вижу каждую морщинку вокруг её губ. — Вы получаете деньги в конверте. У нас даже договора нет. Какое трудовое право? Вы для налоговой — никто. Пустое место. Я могу выставить вас за дверь в любую минуту, и вы даже в суд не пойдёте, потому что вас нет.
Она права. Нет договора. Она предложила: «Так выгоднее, меньше налогов». А я согласилась, потому что на тот момент любые деньги были выгодны.
Сейчас эти слова встают поперёк горла.
— Пишите заявление, — Алла Борисовна берёт телефон. — Или не пишите. Мне всё равно. Дверь там.
Я хочу сказать ей что-то. Что-то острое, меткое, чтобы она хотя бы на секунду почувствовала себя дрянью. Но в голову лезет только «вы — говно». А это не метко. Это просто правда.
Разворачиваюсь и выхожу. За спиной тишина.
Дверь захлопывается, и только тогда я замечаю, что руки трясутся. Так сильно, что не удержать ручку. Сую их в карманы пиджака. Сжимаю ключи до боли, чтобы хоть чуть унять эту дурацкую дрожь.
В автобусе я пересчитываю деньги. В кошельке — тысяча двести. На карте — шестьсот. Итого — тысяча восемьсот.
Я закрываю приложение. Открываю калькулятор. Квартплата — через неделю. Пять тысяч. Молоко, макароны, Костины лекарства — ещё тысяча. В Холодильнике — масло, хлеб, три яйца. Работы нет. А впереди неделя больничного.
Раньше, в другой жизни, я сидела в мастерской при библиотеке. Я брала в руки книгу, рассыпающуюся от времени, и возвращала ей жизнь. Лист за листом. Страница за страницей. Я умела чинить чужое. Своё — нет.
Костя в саду сидит на скамейке уже собранный, с рюкзаком на коленях, бледный как простыня. Увидел меня, не заплакал. Костя не плачет. Только смотрит своими серьёзными глазами, и я читаю: «Я же говорил».
— Пойдём, — беру его за руку.
По дороге домой он молчит. Я молчу.
Дома я сую градусник ему под мышку. 38,9. В аптечке последняя таблетка жаропонижающего.
— Мам, — Костя сидит на кровати, обнимает плюшевого зайца. — А мы бедные?
— Нет. Просто сейчас трудный период.
— А это не одно и то же?
Я смотрю на него. Три года. В его глазах — вся моя усталость.
— Если мы бедные, у нас нет еды, — говорю я. — А у нас есть яйца.
Он смотрит с сомнением.
— Яйца — это не еда.
— Яичница — еда. Будешь с кетчупом?
Костя думает. Потом кивает.
Я иду на кухню, разбиваю яйца в миску. Кира покушает в саду, я её специально вместе с Костей не забирала. Сегодня — только Костя. И я, конечно, скажу, что не голодна.
Жарю омлет. Костя смотрит на меня из смежной комнаты своими серыми глазами, которые умеют видеть насквозь.
— Мам, ты тоже будешь?
— Я не хочу.
Он молчит. Не верит. Говорит только:
— Вкусно пахнет.
Я несу тарелку. Он ест медленно, через силу. Трогает вилкой кусочек. Жуёт вечность. Я сижу рядом, смотрю на его затылок. Волосы тёмно-русые, влажные от температуры.
Доедает половину. Отодвигает тарелку.
— Я наелся.
— Врёшь.
— Немного вру, — шепчет.
— Кость, ложись.
— А ты посидишь со мной?
— Конечно. Посижу.
Он ложится, поджимает ноги к животу, обнимает зайца. Закрывает глаза. Через минуту дышит ровно. Уснул.
Я забираю тарелку. На донышке остался маленький кусочек. Съедаю. Воти весь мой ужин.
На полке в углу стоит книга. Недореставрированная. Та самая, которую я начала четыре года назад. Думала, закончу через неделю. До сих пор лежит. Я иногда смотрю на неё и думаю: может, когда-нибудь у меня будут силы и время. А может, так и останется недошитой. Как мы с Димой. Как моя жизнь до детей и после.
Надо позвонить в сад, спросить про Киру.
Набираю номер. Татьяна Петровна отвечает сразу.
— Вера Алексеевна, как Костя?
— Температура высокая. Таблетку дала жаропонижающую, спит.
— Это хорошо. А мы тут рисуем, всё нормально.
— Татьяна Петровна, — я собираюсь с духом. — Я понимаю, это наглость, но... не могли бы вы привезти Киру домой? Костю одного не оставишь. Я заплачу за такси.
Она молчит.
Ладно, Вера Алексеевна. – Вздыхает. – Сад работает до семи. К половине восьмого привезу. Только в следующий раз так не пойдёт, я могу от заведующей за это получить.
— Спасибо. Огромное спасибо.
Кладу трубку. Полпятого. Через три часа Кира будет дома. Одна проблема отвалилась. Но остались другие.
Работы нет. Денег тоже. Достаю телефон. Открываю сайт по поиску работы.
За окном — дождь.
Ну и ладно. Выкрутимся.
Знакомимся с героями
А вот и наши герои
Вера Захарова, 30 лет, реставратор книг и мама двойняшек.



Орлов Дмитрий, 36 лет, успешный хирург, владелец клиники



Глава 2
Четыре года назад я просыпалась иначе.
Я просыпалась от света, зимнее солнце пробивалось сквозь шторы и ложилось на подушку желтыми полосами. И еще от запаха. Кофе. Дима варил кофе на кухне.
Я открывала глаза и видела потолок. Высокий, белый, с лепниной по углам.
Рядом на тумбочке — iPhone 13 в силиконовом чехле. Трещина на экране, уронила месяц назад, всё никак не поменять стекло.
Мы снимали квартиру в старом доме на Чистых прудах, и лепнина была единственным, что мне там по-настоящему нравилось. Всё остальное — дурацкие обои в цветочек, скрипучие полы, вечно капающий кран было чужим. Но лепнина была прекрасна. Мы копили на квартиру. Но своё жильё в Москве – это дело совсем не дешёвое.
— Вера!
Дима кричал из кухни. Он всегда кричал. Он вообще всё делал громко: смеялся, говорил по телефону. Когда мы только познакомились, меня это раздражало. Я привыкла к тишине. Работа реставратора располагает к тишине, там каждое движение должно быть осторожным, выверенным. А Дима врывался в мою жизнь, как слон в посудную лавку, и первые полгода я не понимала, как с этим жить. А потом привыкла. А потом полюбила этот шум. Потому что это был его шум.
— Вера! У меня операция через два часа! Вставай пить кофе.
— Сам сварил — сам пей! Мне на работу позже. — кричала я в ответ, натягивая одеяло до подбородка.
Он появлялся в дверях спальни с чашкой в руке, взъерошенный, красивый.
У Димы были тёмные волосы и очень светлые глаза, и это сочетание всегда казалось мне каким-то невозможным. Как будто природа что-то напутала, но получилось хорошо.
— Я сварил тебе тоже, — говорил он и ставил чашку на тумбочку. — Вставай. Ты сегодня в мастерскую?
— Да. У меня заказ — французский томик восемнадцатого века. Кожаный переплет почти рассыпался, представляешь? Его держали на скотче. На скотче, Дима. Это преступление.
— Терпеть не могу книги. – усмехнулся он. - Они статичны. А я люблю, когда под ножом — живое.
Он смеялся. Он всегда смеялся, когда я начинала говорить о работе. Ему было неинтересно — он был хирургом, его миром были кости, мышцы, сухожилия, он не понимал, как можно волноваться о какой-то книжке. Но он слушал. Всегда слушал. Смотрел на меня и улыбался, и в эти моменты я чувствовала себя абсолютно счастливой.
— Ты у меня сумасшедшая, — говорил он. — Но красивая.
— Это единственная причина, по которой ты на мне женился?
— Еще ты хорошо пахнешь.
Я кидала в него подушку. Он ловил ее одной рукой и падал на кровать , накрывая мня своим телом. Мы целовались, не могли остановиться, и часто это заканчивалось тем, что одежда летела на пол. Потом он смотрел на часы, вскакивал и говорил: «Всё, мне пора, там живой человек ждет». И уходил.
Я лежала и думала: господи, какая же я счастливая. Как же мне повезло.
Мастерская находилась в десяти минутах ходьбы от дома в подвальчике на Покровке. Когда-то там была булочная, а потом библиотека выкупила помещение и отдала его реставраторам.
Я знаю здесь каждый сантиметр. Тяжёлый, дубовый стол. На нём никогда не бывает беспорядка. Всё лежит чётко на своих местах, как в операционной.
Слева — микроскоп с подсветкой. Рядом — набор скальпелей. Хирургических. Дима смеялся, когда увидел: «Ты мои инструменты воруешь». Я не ворую. Просто бумага требует не меньшей точности, чем кожа.
Дальше — кисточки. Беличьи, колонковые, синтетика. Каждая для своего. Баночки с клеем. Метилцеллюлоза, желатин, крахмальный клейстер. Каждый состав для своей эпохи, для своей бумаги. Я варю клей сама. Дима говорил: «Ты ведьма». Может быть.
И книги. Вдоль стен, на стеллажах, на полу, на подоконнике. В разной степени разрушения. Одни уже дышат на ладан. Корешки рассыпаются в труху при одном прикосновении. Другие просто ждут своего часа, у них еще есть время.
У дальней стены — мой любимый инструмент. Пресс для книг. Ручной, чугунный, с довоенным клеймом.
Всё это — моё. Было моим.
Я пришла в реставрацию случайно. После университета меня распределили в библиотеку. Скучная работа, формуляры, каталоги, пыль. А потом однажды я спустилась в подвал за какой-то книгой и увидела, как работает старый мастер. Ему было под восемьдесят, у него тряслись руки, но он всё равно реставрировал. Он сидел за столом, склонившись над страницей, и что-то делал тонкой кисточкой. Так осторожно, так бережно, как будто трогал не бумагу, а живую кожу.
Я простояла у двери минут пятнадцать. А потом сказала: «Научите меня». И он научил. Мне тогда казалось, что я нашла свое место. Что вот это — мое. Запах клея, тишина, старые книги, которые нужно спасать. Это было похоже на медицину, которой занимался Дима. Только он спасал людей, а я — книги. Мы были похожи. Мне казалось — мы были похожи.
В тот день, о котором я вспоминаю, всё было обычно. Я пришла в мастерскую, разложила инструменты, достала из рюкзака телефон, вставила белые беспроводные наушники, включила плейлист и начала работать.
Книга, которую я реставрировала, называлась «Les Liaisons heureuses» — «Счастливые связи». Любовный роман, изданный в Париже в 1783 году. Его писал какой-то граф для своей возлюбленной. Я узнала это из дарственной надписи на форзаце: «Pour ma Sophie, pour toujours» — «Моей Софи, навсегда».
Я как раз работала над этой фразой. Кто-то залил её чернилами. Буквы почти не читались. «Pour toujours». Навсегда.
Я смачивала бумагу дистиллированной водой, ждала, когда чернила начнут расползаться. Тонкая кисточка, ноль-два, беличья. Каждое движение как вдох. Неспешный. Аккуратный.
Буква за буквой. P — O — U — R. Потом пробел. T — O — U — J — O — U — R — S.
«Навсегда».
Я улыбнулась, когда буквы проявились. Сохранилось. Чудом. Сквозь века, сквозь чернила, сквозь чужую небрежность.
«Навсегда» не так просто уничтожить, — подумала я.
И вдруг вспомнилась Димина мать. На свадьбе она сказала:
«Дима хороший. Но если решит, что вы больше не нужны друг другу — отрежет, как аппендикс. Быстро. Без наркоза».
Я тогда рассмеялась. Он мой муж. Он меня любит. Как же я пойму эти слова позже.
А потом пришёл Дима.
Это было неожиданно, он никогда не заходил в мастерскую в середине дня. У него всегда были операции, консультации, обходы. А тут вдруг открывается дверь, и он стоит на пороге в пальто, с мокрыми от дождя волосами, с каким-то странным выражением лица.
— Что случилось? — спросила я.
— Ничего. Просто захотел тебя увидеть.
— Ты никогда не заходишь просто так.
— А сегодня зашел.
Он сел на стул рядом с моим столом и стал смотреть, как я работаю. Это было необычно. Обычно он не мог усидеть на месте и пяти минут, а тут сидел, молчал, смотрел на мои руки. Я чувствовала этот взгляд и не понимала, что происходит.
— У тебя что-то случилось? — спросила я еще раз.
— Вера...
— Что?
Дима помолчал. А потом сказал то, после чего я перестала верить в «навсегда».
Дорогие читатели!
Если вам нравится моя история, не забудьте добавить книгу в библиотеку и поставить ей звёздочку. Ваша поддержка очень вдохновляет автора.
Приятного чтения!
Глава 3
— Клинику пытаются отжать. Юристы говорят, нужно срочно выводить активы.
Я отложила кисточку.
— Что это значит?
— Это значит, что нам нужно на время развестись. Фиктивно. Только на бумаге. А через год мы снова распишемся.
Слово «развестись» входит в грудную клетку. Во рту пересыхает. Пытаюсь сглотнуть — не могу. Глотка будто забита ватой.
Я не верила своим ушам.
— Рейдеры уже купили судью, — продолжает он. — Если я проиграю — опишут всё, что связано с моим именем. Квартиру, машину, счета. Всё.
— А я?
— Если мы в браке — ты тоже под ударом. Поэтому нужно развестись.
— Развод? Ты предлагаешь мне развод?
— Фиктивный. Это просто бумажка. Ты же понимаешь разницу?
Пальцы сжимают кисточку. Тонкое дерево скрипит. Треск — и ручка ломается. Беличья кисточка, ноль-два, моя любимая.
— Ты подписываешь отказ от имущества. Что у нас нет совместно нажитого. Рейдеры видят — ты чиста. И не трогают тебя.
— А куда же оно денется, наше имущество? Квартира, которая строится? Машина? Твои счета?
— Я перепишу всё на третьих лиц. На маму, на партнёра. Через год, когда опасность пройдёт, всё вернётся. И мы снова распишемся.
Я не понимала, что он от меня хочет. Сидела в своей мастерской, среди книг, которые учили меня, что любовь — это навсегда, и смотрела на человека, который предлагал мне подписать бумаги о разводе.
В груди — всё та же пустота. Только теперь я понимаю: он не шутит.
Дима стоит у двери, в мокром пальто. Волосы прилипли ко лбу. Он выглядит уставшим.
— Ты предлагаешь мне отказаться от всего?
— Я предлагаю тебе защитить себя. Если ты не откажешься — по закону ты имеешь право на половину. А значит, рейдеры придут и к тебе.
— Ты с ума сошёл.
— Вера, послушай…
— Нет. — Я встаю из-за стола. Стул с грохотом отъезжает назад, ударяясь о стену. — Ты предлагаешь мне расторгнуть наш брак. Наш брак, Дима.
— Я клянусь, что верну всё обратно…
— А если не вернёшь?! — Голос срывается. Я не хочу кричать, но не могу сдержаться. — Если через год ты скажешь: «Знаешь, Вера, нам так лучше»? Что тогда?
— Я не скажу.
— Откуда ты знаешь?!
Он делает шаг ко мне. Я отступаю. Упираюсь спиной в стеллаж с книгами. Старые корешки впиваются в позвоночник.
— Вера, я тебя прошу.
— Ты меня просишь? — Я смеюсь. Горько, почти истерично. — Ты меня просишь подписать бумаги, которые превращают нас в чужих людей? А если я не соглашусь?
— Тогда я потеряю клинику. Всё, что я строил десять лет. Всё, что у нас есть.
— У нас есть мы. Этого мало?
Он молчит. И в этом молчании — ответ.
— Вот так, да? — Мой голос ломается. Я чувствую, как к глазам подступают слёзы. Зажмуриваюсь. Не сейчас. Не здесь. — Клиника важнее.
— Не важнее. Но если я потеряю её, я потеряю и себя. Ты не представляешь, какие там люди. Они уже купили судью. Уже готовят документы. Если мы не сыграем на опережение — через месяц у меня ничего не будет. А ты хочешь быть женой нищего?
— А ты хочешь быть моим бывшим мужем?
Он замолкает.
Я сажусь обратно на стул. Ноги не держат. Смотрю на свои руки. На обручальное кольцо.
— Дима, я не хочу разводиться.
— Я тоже.
Он садится на корточки передо мной. Берёт мои руки в свои. Его ладони горячие. Грубые. Руки настоящего хирурга.
— Я не хочу тебя терять, — говорит он тихо. — Но если я не сделаю этого сейчас, я потеряю всё. Понимаешь?
Я смотрю на него. В его глазах — усталость и страх.
— А если я откажусь?
— Тогда я не знаю, что буду делать.
— Ты найдёшь другой способ.
— Вера…
— Ты врёшь, что нет другого способа! Ты просто не хочешь его искать, потому что этот — самый лёгкий! Подписать бумаги, разбежаться на год, а потом вернуться — как ни в чём не бывало. Тебе так удобно.
— Удобно?! — Он встаёт. Голос повышает. — Ты думаешь, мне удобно просить жену о разводе? Ты думаешь, я хочу это делать?
— А кто тебя заставляет?!
— Обстоятельства!
Мы кричим друг на друга. Экспрессивно. Размахивая руками. Швыряя вещи.
Я замолкаю первой.
Слёзы текут. Я не могу их остановить.
— Ты обещаешь, что это только на год?
Он снова садится. Вытирает слёзы с моих щёк.
— Обещаю.
— Поклянись.
— Клянусь.
— Чем?
Он задумывается. Потом говорит:
— Нашими будущими детьми.
Я приподнимаю бровь.
— У нас ещё нет детей.
— Поэтому я и клянусь. Детьми, которых у нас не будет, если я тебя обманываю.
— Дима, я боюсь.
Он обнимает меня. Я утыкаюсь лицом ему в плечо. Пальто мокрое. Пахнет дождём и кофе.
— Я люблю тебя, — шепчет он. — Прости, что так вышло. Я не хотел.
— Я тебя тоже люблю.
Мы сидим так минуту. Две. Я не знаю, сколько.
Потом я отстраняюсь.
— Хорошо. Я подпишу.
Он выдыхает. Слишком громко. Слишком облегчённо.
— Но при одном условии.
— Каком?
— Если через год ты не вернёшься — я не буду тебя ждать.
Он смотрит на меня.
— Я вернусь.
Я закрываю глаза.
И верю.
Я верила ему. Абсолютно. Полностью. Каждому слову.
Глава 4
Юристы всё подготовили за неделю.
Дима протягивает мне папку. Кожаную, дорогую. На ней тиснёная надпись латиницей — название юридической фирмы.
— Здесь всё готово. Осталось только подписать.
Я беру папку. Открываю.
Бумаг много. Страниц двадцать. Мелкий шрифт, юридические обороты, которых я не понимаю. «В соответствии с п. 2 ст. 21 СК РФ…», «имущественные претензии сторон…», «отсутствие взаимных обязательств…»
— Дима, я ничего не понимаю в этом.
— И не надо. Это стандартный договор. Я всё проверил.
— Ты проверил. А я?
Он садится на край стола, смотрит на меня. Взгляд нетерпеливый, я знаю этот взгляд. Так он смотрит на медсестру, которая слишком долго готовит инструменты.

