
Полная версия:
После развода. (не) чужие дети
— Вера, у нас нет времени. Юристы сказали — сегодня до шести нужно отправить.
— Я не подпишу, не прочитав.
— Читай.
Он встаёт, отходит к окну. Скрещивает руки на груди. Смотрит на улицу. Я читаю.
Первые страницы — скучная юридическая вода. Всё выглядит… формально. Как будто это не наш развод, а сделка по продаже чего-то не очень важного.
А потом я вижу пункт 4.3.
«Стороны не имеют взаимных имущественных претензий, включая, но не ограничиваясь: недвижимым имуществом, транспортными средствами, банковскими счетами…»
Я перечитываю три раза.
— Дима.
— Что?
Он оборачивается. Быстро. Слишком быстро.
— Что значит «не имеют имущественных претензий»?
— Стандартная формулировка для фиктивного развода.
— Но ты говорил, что переписываешь активы на третьих лиц. А здесь я отказываюсь от всего. И нет ни слова про возврат.
— Вера, это просто бумажка для рейдеров. Чтобы они видели: у нас ничего нет. Все остальные договорённости — устные. Ты же мне веришь?
Я смотрю на него. Он отводит взгляд. Всего на секунду. Но я замечаю.
— Дима, посмотри на меня.
Он смотрит.
— Ты меня обманываешь?
— Нет.
— Тогда почему ты отвёл глаза?
— Потому что я устал. — Голос становится жёстче. — Вера, я десять лет строил клинику. Я не сплю ночами. Я боюсь, что завтра придут люди в чёрном и заберут всё. А ты меня допрашиваешь о пункте 4.3, который юристы вставили потому что так надо.
Он подходит, берёт мои руки.
— Я люблю тебя. Я хочу защитить то, что у нас есть. Для этого нужно, чтобы ты подписала эти бумаги. Пожалуйста.
Он улыбается. Я закрываю глаза.
В голове — голос старого мастера. Он говорил: «В бумажном деле, девочка, доверяй только тому, что видишь».
— Хорошо. Где подписывать?
Он протягивает ручку. Я беру её. Ручка скользит — пальцы липкие от волнения.
Ставлю подпись на последней странице.
Потом на предпоследней.
Потом ещё на трёх, где он показывает пальцем.
Дима выдыхает. Целует меня в лоб.
— Ты умница. Спасибо.
Я убираю ручку. Смотрю на папку. На свою подпись — крупную, некрасивую. Всегда такую ставлю, когда нервничаю.
— Дима.
— Да, дорогая?
— Если ты меня обманул, я никогда тебя не прощу.
Он замирает на секунду.
— Я не обманываю.
Он выходит из мастерской, забирая папку. Я остаюсь одна.
Смотрю на книгу. Французский томик, любовный роман, страница, на которой остановилась. Она доверилась ему, и это было её ошибкой.
Я переворачиваю страницу. Продолжаю работать.
Вечером я закрыла мастерскую и пошла домой. На улице шел дождь — мелкий, декабрьский, противный. Я подняла воротник и зашагала быстрее. Дома горел свет. Дима ждал меня с ужином. На столе стояли две белые тарелки с золотым ободком, хрустальные бокалы с красным вином, несколько маленьких мисок с чем-то азиатским. Я разглядела рис, креветки, тонко нарезанную утку. Свеча в стеклянном подсвечнике горела, и свет от неё прыгал по стенам.
— Ты пытаешься меня задобрить? — спросила я. И рассмеялась.
— А получается?
— Немного.
Он обнял меня. Я прижалась к нему и закрыла глаза. думала — ничего страшного. Мы справимся. Это правда только бумажка.
Я не знала тогда, что пункт 4.3 оказался единственным, что имело значение. Всё остальное — вода. А этот пункт лишил меня всего. И подпись под ним — моя.
Глава 5
После того разговора в мастерской всё изменилось. Не сразу — постепенно, как будто кто-то медленно выкручивал лампочку, и свет становился всё тусклее и тусклее. Сначала я не замечала. Вернее, замечала, но придумывала объяснения. Стресс. Усталость. Проблемы с клиникой. Он же говорил — на него давят, ему угрожают, он едва спит по ночам. Конечно, он отдалился. Конечно, стал раздражительным. Это нормально. Это пройдет. Вот разберемся с разводом, с активами, с рейдерами — и всё вернется.
Я говорила себе это каждое утро. Каждый вечер. Каждую ночь, когда просыпалась в пустой постели и слышала, как он ходит по кухне — не спит, думает, переживает. Мне хотелось встать, обнять его, сказать: «Давай я позвоню юристам. Давай я помогу». Но я не вставала. Потому что он не просил. А когда он не просил, я не лезла. Так было заведено в нашей семье с самого начала.
Но дети — это было другое. Этого он хотел. Этого мы оба хотели.
Мы начали пытаться через год после свадьбы. Сначала легко, с шутками, с дурацкими приложениями на телефоне, которые вычисляют овуляцию. Я рисовала ему графики, он смеялся, называл меня «профессором». Мы были уверены, что всё получится быстро. Дима вообще привык, что у него всё получается быстро. Он из тех людей, которые ставят цель и идут к ней напролом. Захотел стать хирургом — стал лучшим на курсе. Захотел свою клинику — построил. Захотел семью — женился на мне. А дети просто были следующим пунктом в его списке. Очередной вершиной, которую нужно взять.
Но проходил месяц за месяцем, а тесты показывали одну полоску. Одну и ту же, каждый раз, как приговор.
Я помню, как впервые увидела в его глазах разочарование. Не злость — разочарование. Это было страшнее. Это был взгляд человека, который привык получать желаемое по щелчку пальцев, а тут вдруг что-то пошло не так. Он смотрел на меня — и как будто не узнавал.
— Может, проверимся? — предложила я однажды. Мы сидели на кухне, был вечер, шел дождь, и капли барабанили по подоконнику. — Просто чтобы убедиться, что всё в порядке.
— Я хирург, Вера, — ответил он. — Я знаю, как работает тело. У меня всё в порядке.
Он не сказал «проблема в тебе». Он не сказал: «Сходи к врачу». Но именно это я услышала.
Мы всё-таки проверились. Вернее, проверилась я — сдала анализы, прошла осмотр, выслушала стандартное «всё в пределах нормы, иногда на зачатие уходит больше времени, не нервничайте». Дима свои анализы так и не сдал. Сказал — некогда. Сказал — я абсолютно здоров, у меня сперма, наверное, как у быка-осеменителя. Я смеялась, но смех получался натянутым. Потому что «некогда» — это когда ты откладываешь ремонт в прихожей или покупку нового пылесоса. А когда ты откладываешь проверку того, что мешает нам стать родителями, — это уже не «некогда». Это «я боюсь узнать, что проблема во мне».
Но я не говорила ему этого. Я вообще много чего ему не говорила.
Между тем попытки становились всё более механическими. Уже не было шуток, не было графиков на холодильник с дурацкими смайликами. Был овуляционный тест, который я делала в ванной, запершись, как будто это что-то постыдное. И был секс по расписанию — во вторник, в среду, в пятницу, лежи потом двадцать минут с поднятыми ногами, потому что так советуют на форумах. Мы уже не занимались любовью. Мы выполняли протокол.
Дима отдалялся. Я чувствовала это физически — как будто между нами росла стена, кирпич за кирпичом. Каждый отрицательный тест — еще один кирпич. Каждый раз, когда он видел меня с календарем в руках, — еще один. Каждый раз, когда я говорила: «Давай попробуем в следующем месяце», — его глаза становились чуть холоднее. Он не кричал, не обвинял. Он просто отдалялся.
А потом началась атака на клинику. И он отдалился еще сильнее.
Я говорила себе — это просто стресс. Двойной стресс: дети не получаются и бизнес рушится. Он справится. Мы справимся. Главное — пережить этот год, этот дурацкий фиктивный развод, а потом всё наладится.
Неделю спустя он впервые не пришел ночевать. Позвонил, сказал —совещание с юристами, потом срочная операция, он останется в клинике. Я ответила: «Конечно, понимаю». И правда понимала. Или думала, что понимаю.
Еще через неделю он не пришел дважды. Потом трижды. Я звонила — он сбрасывал и писал эсэмэску: «На совещании. Позже». Я ждала «позже», но «позже» не наступало.
Я всё еще не била тревогу. Я говорила себе — клиника. Рейдеры. Стресс. Я варила ему ужин, он не приезжал, я убирала еду в холодильник. На следующий день варила снова. Он снова не приезжал. Я съедала ужин одна, глядя в телевизор.
Однажды я нашла в его кармане чек из ресторана. Ужин на двоих. Дорогое вино. Дата — вчера.
— Это с Сергеем из «МедИнвеста», — сказал он, даже не покраснев. — Он помогает с документами. Не хотел тебя грузить.
Я ничего не сказала.
Через два дня я попыталась заговорить. Сказала: «Нам нужно поговорить». Он смотрел в телефон, не отрываясь.
— О чём?
— О нас.
— Вера, не начинай. У меня тяжёлая неделя.
Он встал и ушёл на кухню. Через пять минут я услышала, как он разговаривает по телефону. Смеётся. Я не знала, что может быть смешного, когда у тебя «тяжёлая неделя».
Я боялась. Не правды — правду я, кажется, уже знала где-то глубоко внутри, просто не хотела доставать её на свет. Я боялась момента, когда придется признать: всё, что я себе рассказываю, — ложь. Фиктивный развод? Да. Но только он переставал быть фиктивным с каждым днем, с каждой ночью, когда он не приходил домой, с каждым сброшенным звонком.
А потом меня пригласили на «плановый осмотр».
Это Рожин позвонил. Сергей Рожин — партнер Димы, гинеколог, совладелец клиники. Мы были знакомы сто лет, он был на нашей свадьбе, мы вместе ужинали, вместе отмечали дни рождения. Я доверяла ему. Абсолютно.
— Вера, привет, — сказал он по телефону. Голос у него был приятный, обволакивающий — у всех гинекологов, наверное, такой голос, их специально этому учат. — Ты давно не проверялась. У нас новое оборудование, давай я тебя посмотрю. Заодно и поболтаем.
— А нужно? — спросила я. — Я нормально себя чувствую.
— Нормально — это не диагноз. Ты женщина взрослая, к тому же с проблемами зачатия, сама знаешь. Надо следить. Давай завтра, часика в три?
Я согласилась. А что тут такого? Обычный осмотр. Я же не знала. Господи, я же ничего не знала.
Клиника Орлова находилась в центре — новое стеклянное здание, которое Дима построил за год до нашего знакомства. Я приехала туда без пятнадцати три, поднялась на третий этаж, в гинекологическое отделение. В коридоре пахло — как всегда в больницах, — но здесь этот запах был какой-то дорогой. Антисептик, но не дешевый, а с чем-то цитрусовым. И мебель хорошая. И картины на стенах. Дима гордился своей клиникой, и было видно — он вложил сюда не только деньги, но и душу.
Рожин встретил меня в коридоре — в белом халате, с планшетом в руках. Высокий, светловолосый, с вечной полуулыбкой. Он всегда так улыбался — как будто знал что-то, чего не знаешь ты.
— Вера, ты прекрасно выглядишь, — сказал он и чмокнул меня в щеку. — Развод тебе к лицу.
— Он фиктивный, — напомнила я. — Это просто для защиты активов. Через год мы снова распишемся.
— Конечно, — улыбнулся Рожин. — Я знаю, Дима говорил. Пойдем в кабинет.
Кабинет у него был просторный, с панорамным окном и кожаным креслом для пациентов. Я села, сложила руки на коленях. Рожин устроился напротив, положил планшет на стол.
— Давно не проверялась?
— Месяца три.
— А цикл регулярный?
— Да. Как часы.
Он кивнул, сделал пометку.
— На что жалуешься?
— Ни на что. Чувствую себя нормально.
— Странно, — сказал он, не поднимая глаз. — Обычно женщины к твоему возрасту уже находят как минимум десять поводов для жалоб.
Он улыбнулся. Я улыбнулась в ответ — на автомате.
— Боли? Выделения? Дискомфорт?
— Нет. Всё в порядке.
— А с зачатием как? Всё ещё пытаетесь?
Вопрос прозвучал буднично, но я почувствовала, как внутри что-то сжалось.
— Пытаемся.
— Сколько уже?
— Два года.
Он поднял глаза. Посмотрел на меня — впервые за весь разговор. Взгляд у него был странный. Я не поняла, что в нём странного. Но запомнила этот момент.
— Два года — это срок, — сказал он. — Давай посмотрим, что там у тебя.
Он встал, подошёл к УЗИ-аппарату. Я смотрела на его спину в белом халате и почему-то не могла оторвать взгляд от того, как он нажимает кнопки.
— Раздевайся до пояса и ложись на кушетку, — сказал он, не оборачиваясь.
Я разделась. Легла. Холодный гель на живот — я вздрогнула. Датчик скользил по коже, а я смотрела в потолок и считала плитки. Двадцать четыре. Если считать по диагонали — шестнадцать.
Рожин молчал.
— Сергей? — позвала я.
— М-м-м?
— Что-то не так?
— Тишина, Вера. Я работаю.
Датчик остановился. Я чувствовала его пальцы на своём животе — через гель, через датчик. Они не двигались. Просто лежали.
Я смотрела на экран, но ничего не понимала. Серые разводы. Мельтешение. Но Рожин смотрел туда, как будто видел что-то, что меняло всё.
А потом его лицо изменилось.
Это было почти неуловимо — движение бровей, складка у рта. Я заметила, потому что смотрела на него. Потому что в кабинете врача всегда смотришь на врача — ждёшь, что он скажет. И когда он замолчал, когда его пальцы замерли над клавиатурой, у меня внутри что-то оборвалось.
— Что? — спросила я. Голос сел. — Сергей, что там?
Глава 6
Он помолчал. Потом снял перчатки, отложил датчик, повернулся ко мне. И сказал голосом, обволакивающим, доверительным:
— Вера, у меня для тебя не очень хорошие новости. Присядь.
Я села. Сердце колотилось.
— Понимаешь... твои прежние анализы были неполными. А теперь я вижу кое-что, чего не видел раньше.
Он замолчал. Я ждала.
— На УЗИ есть признаки, которые меня настораживают. Я не могу поставить точный диагноз сегодня — нужны дополнительные анализы, гормоны, проверка проходимости труб. Но предварительный прогноз...
Он снова замолчал.
— Что? — выдохнула я.
— Если мои опасения подтвердятся, твои шансы забеременеть естественным путем будут очень низкими. Я бы сказал — меньше процента.
— Это бесплодие?
— Это диагноз, который мы не можем поставить сегодня. Но мы должны к нему готовиться.
Меня затошнило. Желудок сжался в тугой узел, и я подумала: сейчас меня вырвет. Прямо здесь, на кушетке, перед ним. Я сжала челюсти, впилась ногтями в ладони. Тошнота отступила. Но осталась пустота. Та самая пустота в груди, которую я чувствовала в мастерской, когда он предложил развод. Только теперь она была в сто раз больше.
Мир не рухнул. Он просто остановился. Как будто кто-то нажал на паузу, и всё замерло — звуки, свет, воздух.
— Как это? — спросила я. Губы слушались плохо. — Ты же... мы же проверялись раньше. Всё было нормально. Ты сам говорил — в пределах нормы.
— Такие вещи иногда проявляются не сразу, — он говорил мягко, вкрадчиво, как говорят с тяжелобольными. — Это не приговор, Вера. Есть методы лечения. Стимуляция, ЭКО в конце концов. Но это долгий процесс и никаких гарантий.
— Ты ему скажешь?
— Я не имею права без твоего согласия.
— Но ты скажешь.
— Вера, он мой друг и партнёр. Он спросит. Я не смогу ему врать.
— А ты попробуй.
Он посмотрел на меня долгим взглядом.
— Ты уверена?
— Да.
— Хорошо. Я ничего не скажу. Но ты сама ему расскажешь. И чем раньше — тем лучше.
Я вышла из клиники с заключением в руке. Диагноз — длинное латинское слово, которое я не смогла произнести вслух. Бесплодие. Я перечитывала его снова и снова, пока буквы не начали расплываться.
Я сжала лист. Он хрустнул, смялся в комок. Я смотрела на этот комок и думала: если я его выброшу — диагноз исчезнет? Нет. Не исчезнет.
На улице шел мокрый снег. Декабрь, грязь под ногами, серое небо. Я стояла на ступеньках клиники и не знала, куда идти. Домой? К Диме? В мастерскую? Господи, я же всегда хотела детей. Я представляла, как буду держать на руках нашего первенца — темноволосого и серьезного, как Дима. Или рыжего и смешливого, как я. Я представляла, как он будет читать ребенку на ночь, а я буду стоять в дверях и думать: вот оно, счастье. Вот то, ради чего всё.
Я набрала его номер. Гудок. Второй. Третий.
— Да? — голос усталый, торопливый, он явно был занят.
— Дима, мне нужно с тобой поговорить.
— Я занят. Давай вечером.
— Это важно. Очень.
Он помолчал.
— Что случилось?
— Я была у Рожина. Он сказал... он сказал, что я бесплодна. Что у меня меньше процента.
В трубке — тишина. Долгая. Слишком долгая. Я слышала его дыхание и представляла, как он стоит где-то в коридоре клиники, в своем хирургическом костюме, и переваривает эту новость. Наверное, думает о том, как странно устроена жизнь. Мы так старались, так мучительно пытались зачать, а теперь оказывается, что всё это было зря. Что во мне что-то сломано, причем фатально.
— Дима?
— Я здесь.
— Ты что-нибудь скажешь?
— Я не знаю, что сказать.
Голос у него был чужой. Плоский. Как будто он разговаривал с пациентом, которому только что сообщил, что операция невозможна.
— Ты злишься? — спросила я.
— На кого?
— На меня.
— За что?
— За то, что я сломана.
Он помолчал. Слишком долго.
— Я приеду вечером, — сказал он. — Поговорим.
И повесил трубку. Он не сказал «это не твоя вина». Не сказал «мы справимся». Он сказал «поговорим». Как будто нам надо было обсудить условия контракта.
Он не приехал. Ни вечером, ни ночью, ни на следующий день. Я ждала его в пустой квартире, перечитывая дурацкое заключение, и где-то глубоко внутри уже знала — всё кончено. Он не выдержал. Не выдержал того, что его идеальный план дал трещину. Сначала дети не получались — это уже было ударом по его самолюбию. А теперь выясняется, что и не получатся. Что жена, которую он выбрал, — бракованная.
Я смотрела на телефон и впервые за долгое время чувствовала не боль, а злость. Холодную, тягучую, как ртуть. Он обещал — и не приехал.
Я набрала его номер. Не чтобы умолять. Не чтобы спросить «ты меня ещё любишь?». Я набрала, потому что хотела сказать:
— Ты — трус. Ты обещал приехать и не приехал. Ты сказал «поговорим» и сбежал.
Я не сказала этого. Потому что он не взял трубку. Сбросил после первого гудка.
Тогда я написала ему сообщение. Одно слово:
«Трус»
А через три дня я поняла, что он не вернётся никогда. Не потому что он сказал. Он ничего не сказал. Просто его вещи исчезли из шкафа. Зубная щётка — из стакана. Ноутбук — со стола.
Он выбрался, пока меня не было. Как вор. Как человек, который не хочет смотреть в глаза.
Я стояла посреди спальни и смотрела на пустую половину шкафа. Там осталась только моя одежда. И вешалки. Три пустые вешалки.
Смотрела на них и не могла отвести взгляд.Думала о заключении Рожина. Меньше процента. Бесплодна. Не могу иметь детей.
Господи, если бы я только знала тогда, что это ложь. Что всё это — от начала до конца — ложь. Что мой муж просто поверил бумажке, поверил другу, поверил красивой медсестре — и выбросил меня, как отработанный материал.
Но я не знала. Я верила. Я доверяла. И эта вера меня уничтожила.
Он пришел через четыре дня.
Я уже перестала ждать. Перестала вздрагивать от каждого шороха в подъезде, перестала смотреть на телефон, перестала готовить ужин на двоих. Я вообще много чего перестала за эти четыре дня. Например, спать. Или есть. Или верить, что всё еще можно исправить.
В тот вечер я сидела на кухне. На плите остывал рис — я сварила его механически, просто чтобы чем-то занять руки. В квартире было тихо.
Звонок в дверь раздался в десятом часу. Я открыла. Он стоял на пороге — в пальто, с мокрыми от дождя волосами, с темными кругами под глазами. Красивый. Даже сейчас, даже такой — красивый. И чужой.
— Можно войти? — спросил он.
Я отступила в сторону. Он прошел в прихожую, снял пальто. Пальто пахло дождём и его одеколоном. Я вдыхала этот запах и чувствовала, как к горлу подступает ком.
— Чаю хочешь? — спросила я. Глупый вопрос. Идиотский. Но надо было что-то сказать.
— Нет. Я ненадолго.
Мы прошли на кухню. Он сел за стол — на свое место, у окна. Я осталась стоять у плиты. Между нами было два метра и четыре года брака.
— Я слушаю, — сказала я.
Он молчал. Смотрел на свои руки, сложенные на столе. Руки хирурга — сильные, уверенные, с длинными пальцами. Эти руки держали меня, обнимали, гладили по голове, когда мне было страшно. А теперь они лежали на столе, и он не знал, куда их деть.
— Вера, я не знаю, как это сказать.
— Скажи как есть. Ты же всегда говоришь как есть.
Он поднял глаза. И я увидела в них то, чего боялась больше всего. Не злость. Не раздражение. Жалость. Он жалел меня. Как жалеют безнадежно больных. Как жалеют тех, кому уже ничем не поможешь.
— Я много думал эти дни. О нас. О диагнозе. О будущем.Рожин всё объяснил, — сказал он. — Я ему верю.
— Ты ему веришь? — переспросила я. — Ты — врач. Ты знаешь, что ошибаются даже лучшие.
— Вера, не начинай...
Он посмотрел на меня и сразу отвёл глаза.
— И что ты надумал? — спросила я.
Глава 7
— Ты же знаешь, как я хотел детей. Мы оба хотели. Мы пытались два года. Два года, Вера. Каждый месяц, каждый тест, каждый раз, когда ты смотрела на одну полоску, — я видел, как ты умираешь внутри. И я умирал вместе с тобой.
Он замолчал. Я тоже молчала. Потому что сказать было нечего. Всё, что он говорил, было правдой.
— Когда Рожин объяснил мне про диагноз... — он запнулся. — Я не мог в это поверить. Сначала не мог. А потом подумал: всё встало на свои места. Вот почему у нас не получалось. Вот в чем было дело. И это не лечится, Вера. Ты понимаешь? Это не лечится.
Я вспомнила экран УЗИ. Серое месиво, в котором я ничего не поняла. Рожин водил пальцем, что-то объяснял, а я кивала.
— Рожин сказал, есть методы, — тихо произнесла я. — Стимуляция, ЭКО...
— С вероятностью меньше процента? — он покачал головой. — Я врач, Вера. Я знаю, что такое «меньше процента». Это значит «никогда». Это значит, что мы можем потратить годы, деньги, нервы — и всё равно остаться ни с чем. Я не могу так. У меня не осталось на это сил. У меня клиника под атакой, у меня рейдеры дышат в спину, у меня партнеры требуют решений, а я... я просто хочу, чтобы у меня было будущее. Понимаешь? Будущее. То, ради чего я всё это строил.
Я смотрела на него и не узнавала. Нет, внешне это был он. Тот же голос, те же глаза, тот же шрам над бровью. Но внутри сидел кто-то другой. Кто-то, кто говорил о будущем так, будто меня в этом будущем уже нет.
— Ты хочешь детей, — сказала я. — Я понимаю. Но при чем здесь я? Мы можем попробовать. Мы можем найти другого врача, можем поехать за границу, можем...
— Вера, — перебил он. И от того, как он это сказал — мягко, почти нежно, — у меня всё оборвалось внутри. — Дело не только в диагнозе. Я не ночевал дома не потому, что был занят.
Я молчала. Я смотрела на него, и картинка складывалась, как пазл. Чек из ресторана. Запах чужих духов. Сброшенные звонки. «На совещании». «Позже перезвоню». «Не жди».
— Кто она? — спросила я. Голос был чужим, ровным, спокойным, как будто не мой.
— Это не важно.
— Кто она, Дима?
Он вздохнул и опустил глаза.
— Карина. Моя операционная медсестра. Ты ее видела пару раз.
Карина. Я вспомнила ее сразу. Высокая, темноволосая, с вечной улыбкой на ярко накрашенных губах. Она ассистировала ему на операциях, подавала инструменты, смотрела на него с обожанием снизу вверх. Я видела этот взгляд. Я замечала его и раньше, но не придавала значения. Мало ли кто как смотрит на моего мужа. Он же мой. Он же меня любит.
— И давно? — спросила я.
— Не в этом дело. Дело в том, что Карина беременна.
Меня затошнило. Желудок сжался в тугой узел, как тогда, у Рожина. Только теперь тошнота была не от страха — от отвращения. К нему. К ней. К себе — за то, что я до сих пор стою здесь и слушаю.
Беременна. Это слово ударило меня под дых. Резко, сильно, так что я на секунду перестала дышать. Карина беременна. Медсестра, которая ассистировала ему на операциях, носит его ребенка. А я — жена, с которой он прожил четыре года, — не могу. Не способна. Бракованная.
Я хотела спросить: «А ты уверен, что это твой ребёнок?» Но не спросила. Потому что поняла: ему всё равно. Ему нужна была причина уйти. А ребёнок — превосходный повод.
Смотрела на него и чувствовала, как что-то рвётся внутри. Последняя нить, которая держала меня в этом браке.
— Ты спишь с медсестрой, делаешь ей ребёнка, а потом приходишь ко мне — и говоришь, что я виновата, что наш брак развалился? — спросила я.
— Ты понимаешь, — говорил он, и его голос доносился как будто издалека, — я не планировал этого. Это вышло случайно. Один раз. Я был пьяный, разбитый, после новостей о клинике, после всего. Я не хотел. Но теперь... она носит моего ребенка, Вера. Моего. А ты — ты не можешь. И я должен сделать выбор. Я должен думать о будущем.
— Идиот, — сказала я. Спокойно. Почти ласково. — Ты просто идиот, Дима. Если ты думаешь, что ребёнок — это единственное, что делает семью.

