ПЕПЕЛ И ЛИЛИЯ. Книга первая «Огонь и свет»

И Жиль впервые за долгие годы захотел подойти к этому костру.

Захотел — и испугался. Испугался того, что, быть может, обожжётся; испугался того, что, быть может, свет, к которому он тянется, окажется обманом, подделкой, тем же дымом, какой он видел сотни раз; испугался того, что если он поверит, а она — она, эта девчонка, — окажется лгуньей, то это вновь разобьёт его, как разбивал его каждый раз, когда он позволял себе думать «а вдруг».

И всё-таки он поднялся.

Все разом замолчали, потому что маршал Франции поднялся из-за стола, и поднятие это, обычно будничное, сейчас показалось всем исполненным значения — будто поднялся не человек, а целая судьба, готовая свершиться.

Жиль обошел стол. Он подошёл к Жанне и встал перед ней — огромный, в своём мехе и сукне, заслоняя её свет, — и посмотрел на неё сверху вниз. Она смотрела на него снизу — спокойно, не отводя взгляда, — и в глазах её, темно-карих, твёрдых, было то же самое: не страх, не робость, а чистая, незамутнённая уверенность.

— Жанна из Домреми, — сказал Жиль, — мне плевать на Орлеан. Мне плевать на короля, на Францию, на все эти рубежи, ради которых гибнут люди, уже не помнящие, за что они гибнут. Я не верю в голоса. Я не верю в чудеса. Я не верю — извини меня, — я не верю почти ни во что, кроме силы, которая мне дана и которая мне не принесла ничего, кроме пустоты.

Он сделал паузу. В зале было так тихо, что слышно было его дыхание.

— Но тебя я хочу испытать. Лично. Я хочу увидеть своими глазами, что ты не безумна, не лжива и не вредна Франции. Ты говоришь, что слышишь голоса святых. Я хочу услышать, как ты говоришь о них, без того, чтобы каждый, кто это слышит, решал, верить ему или резать тебе горло. Расскажи мне, Жанна из Домреми, — расскажи мне, что ты видишь, когда закрываешь глаза и слышишь свой голос. И я — маршал Франции, богатейший человек в этом королевстве, — я выслушаю тебя до конца и решу, следовать ли за тобой.

Она долго смотрела на него.

И в глазах её, твёрдых и ясных, мелькнуло что-то — не страх, не торжество, не смущение. Мелькнула, быть может, жалость. Та самая жалость, какая бывает у человека, который видит другого, несущего на плечах непосильную ношу, и понимает, что не в силах снять её, но может хотя бы пойти рядом.

— Хорошо, мессир, — сказала она. — Я расскажу вам. Но не для того, чтобы вы поверили мне. А для того, чтобы вы поверили в себя.

Жиль не понял последних слов. Он только почувствовал, как они, простые и странные, проникают ему под кожу, как вода проникает сквозь поры глиняного горшка.

— В себя? — переспросил он.

— В себя, — повторила она. — Потому что Франции нужен не тот, кто поверит в меня. Франции нужен тот, кто поверит в себя — достаточно для того, чтобы пойти до конца. А вы, мессир де Рэ, вы верите в себя так мало, что ищете веру где-то на стороне — в деньгах, в власти, в золоте, в чужих чудесах. Я вижу это по вашему лицу.

Зал ахнул.

Никто не смел говорить с маршалом Франции таким тоном. Никто не смел указывать богатейшему человеку королевства на его пустоту. Никто — но эта маленькая девушка с тёмными глазами стояла перед ним, не дрогнув, и говорила ему правду, которую он сам носил в себе и боялся признать.

И Жиль — Жиль де Рэ, человек, который не позволял никому приближаться к себе, — вдруг почувствовал, что не сердится.

Он чувствовал, как что-то — тяжелое, застарелое, вечное — медленно отпускает его грудь. Как будто эта девушка, одним своим простым словом, коснулась той цепи, которую он носил всю жизнь, — и цепь, дрогнув, начала распадаться.

— Расскажи мне, — повторил он тихо, и в голосе его, впервые за весь вечер, не было ни издевки, ни холода, а было только что-то усталое и почти умоляющее. — Расскажи мне о своих голосах. И, быть может... быть может, я найду в них то, что искал.

Жанна кивнула. И в полутьме прокопчённого зала, под низким сводом, среди мехов и бархатов, среди могущественных и разгромленных, она начала рассказывать — тем простым, крестьянским голосом, каким рассказывают о чудесах не для того, чтобы удивить, а для того, чтобы поделиться, — и Жиль слушал.

Он слушал, и впервые за долгие годы он слушал не пусто.

Он слушал — и что-то в нём, что он считал разбитым навсегда, начинало потихоньку, с трудом, как срастается переломленная кость, — начинало срастаться.

В ту ночь Жиль не спал.

Он не спал, как не спал уже много ночей, но эта ночь была непохожа на другие. В другие ночи он лежал в темноте, глядя в потолок, и пустота его, давняя и привычная, тянулась перед ним, как ровная, бесконечная дорога. В эту же ночь пустота его была не ровной. В ней что-то клокотало, что-то трепетало, что-то — он боялся даже назвать это словом — что-то надеялось.

Он вспоминал её. Вспоминал каждое её слово, каждый жест, каждый поворот её тёмной головы, каждую улыбку, чуть тронувшую уголки губ. Он вспоминал, как она говорила о своих голосах — не как безумица, не как лгунья, а как человек, для которого небо открыто, для которого вера — не утешение и не прибежище, а сама жизнь, воздух, которым она дышит.

И он, глядя на свои руки, лежащие поверх одеяла, — на эти большие, сильные руки барона, привыкшие сжимать меч и кошель, — он думал: «А если это правда? А если она действительно послана? А если я — человек, который всю жизнь провёл в пустоте, — если я, убив веру в себе, могу хотя бы пойти за ней и посмотреть, куда она ведёт?»

Он гнал эту мысль. Он гнал её, как гнал всегда, — и она возвращалась, тёплая и настойчивая, как весенний ручей, пробивающий себе путь сквозь тающий снег. Она возвращалась всякий раз с новым напором, с новым блеском, с новой надеждой — и Жилю, погруженному в темноту, становилось то страшно, то радостно, то страшно и радостно разом.

К утру он не принял решения. И всё же где-то, в самой глубине его, в том уголке, который он запер ещё в одиннадц