ПЕПЕЛ И ЛИЛИЯ. Книга первая «Огонь и свет»

Но он также знал, что ему нет дела до того, что будет потом.

— Пусть будет так, — сказал он наконец. — Пусть кричат «смерть», когда-нибудь. Пусть отвернутся, когда она совершит то, что должна совершить. Мне наплевать на то, что будет потом. Пока она идёт — я пойду рядом. А когда она падёт — буду рядом и тогда. Потому что я дал себе слово, отец мой. И я сдержу его, чего бы это ни стоило.

Старец посмотрел на него долгим, печальным, почти жалостливым взглядом.

— Вы сильный человек, мессир, — сказал он. — Но я боялся бы за себя, если бы дал такое слово той, кому не принадлежу.

— Я и не принадлежу себе, — ответил Жиль просто. — Я это давно понял.

Они помолчали. За окном, над крышами Пуатье, догорал закат, обагряя небо — то самое небо, под которым, там, на западе, лежал Орлеан.

А ночью, оставшись один, Жиль не мог уснуть.

Он лежал, глядя на потолок, — и думал. Думал о словах старца, о словах Жанны, о том, что происходило с ним в эти дни. И впервые за долгое время он попытался честно, беспощадно, как умел только он, вглядеться в самого себя — в ту пустоту, которую носил в себе всю жизнь, в ту тьму, о которой говорил ей и перед которой она не отшатнулась.

Он знал себя. Знал, что в нём — не просто пустота, а что-то большее, что-то, что он не решался назвать. Знал, что в детстве, глядя, как псы разрывают овец, он замечал в себе не жалость, а странную, стыдную дрожь. Знал, что в шестнадцать лет, убив своего первого коня, он почувствовал не отвращение, а нечто иное, тёмное, чего потом долго стыдился. Знал, что дед растил его в сознании силы, в презрении к слабости, — и что это воспитание легло в него, как удобрение ложится в почву, из которой растёт неизвестно что.

Он знал всё это — и всю жизнь боролся с этим. Сдерживал, прятал, загонял в самую глубь. И вот теперь, рядом с этой девицей, держащей свет, — он впервые почувствовал, что сдерживать легче. Что её присутствие — как узда, как поводок, как стена, за которую его тьма не может прорваться.

«А если она уйдёт? — думал он. — Если она уедет, исчезнет, умрёт? Что будет тогда со мной? Что будет с этой стеной, которая держит мой мрак на расстоянии?»

Он гнал от себя эту мысль, как гонят от себя предчувствие беды, но она возвращалась, настойчивая, липкая, как патока.

«Не думай об этом. Не смей думать. Она идёт с тобой. Ты идёшь с нею. Впереди — Орлеан, впереди — дело, впереди — то, ради чего стоит жить. Не загадывай наперёд. Не смей».

Он закрыл глаза. И в темноте перед ним, под веками, встала она — девица с ясными глазами, идущая в пламя. И голос её, зовущий его, плыл из огня, как плыл он в том сне, что привиделся ему ещё в Шиноне, в первую ночь после их встречи.

«Я иду за тобой, — думал он. — Куда бы ты ни шла. Я иду за тобой, и если впереди — огонь, я войду в него рядом».

Он не знал, внятно ли расслышит его эта девица, — но он знал, что сдержит слово.

Он всегда сдерживал слово.

На следующее утро, ещё до отъезда, к Жилю в комнату ввалился человек, которого он впервые видел, но о котором уже много слышал.

Это был Этьен де Виньоль, прозванный Ла Гир, — который ехал с ней из Вокулёра и должен был сопровождать её дальше. Жиль слышал о нём: о том, что это великий воин, человек безмерной храбрости и безмерной же дерзости, солдат, каких рождает только война, — грубый, шумный, вспыльчивый, славящийся и своими подвигами, и своим сквернословием, и своей неукротимой, почти звериной любовью к битве. И когда этот человек вошёл — широкоплечий, кряжистый, с лицом, покрытым шрамами, с глазами, в которых горел тот особенный огонь, какой бывает у людей, не умеющих сидеть без дела, — Жиль сразу понял: перед ним не придворный, не интриган, а сотоварищ, собрат по ремеслу, один из тех, кого не нужно проверять, потому что они — кровь от крови его собственной.

— Мессир де Рэ, — сказал Ла Гир, окинув Жиля быстрым, оценивающим взглядом и, видимо, придя к заключению, которое его удовлетворило, — так это вы тот, кто встал за нашу девку, когда весь двор шипел её проклинать? Ну, — он хмыкнул, — а я думал, вас двое таких будет. Рад познакомиться. Ручаюсь, вы из тех, на кого можно положиться в бою.

Жиль, не привыкший к такой прямоте, но и не оскорблённый ею, усмехнулся.

— Я тоже рад, — сказал он. — Я слышал о вас, мессир де Виньоль. Говорят, вы один стоите целой роты.

— Чёрта с два роты, — отмахнулся Ла Гир, — целой армии, ежели дело доходит до драки. А вы, я вижу, тоже из породы драчунов. По глазам видно. У таких, как мы с вами, глаза не как у других — в них огонь горит. Ну что ж, — он подошёл, протянул Жилю руку, — раз уж нам по пути, держитесь меня. И я буду держаться вас. А девицу эту, — он понизил голос, и в нём вдруг, поверх всей его грубости, проскользнуло что-то неожиданно серьёзное, — девицу эту берегите. Она — то, чего у нас давно не было. Она — надежда. Я, старый пёс, повидал много чудес и много обмана, но она... она не обман. Я чую. Так что берегите её, мессир. Иначе зачем нам всё прочее — и победы, и слава, и Франция?

Жиль посмотрел на него. И впервые за долгое время — может быть, впервые за всю взрослую жизнь — он почувствовал, что встретил человека, с которым можно говорите так, как дышат: без оглядки, без подтекста, без той вечной придворной тени, что ложится между людьми.

— Буду беречь, — сказал Жиль. — Я дал слово. И я его сдержу.

Они обменялись рукопожатием — крепким, мужским, без слов, — и этого было довольно. Между воинами, между людьми одного ремесла, слов не нужно. Нужно только знать, что человек рядом — свой.

А девица, стоявшая у окна и смотревшая на них, — девица, которая всё видела и всё понимала, — улыбнулась, глядя на этих двух сильных, грубых, верных людей, которых Господь, по её вере, послал ей в путь.

Она знала, что может на них положиться.

И она не ошиблась.

На следующий день Пуатье провожало их как победителей.

Толпа стояла вдоль улиц, по которым они выезжали, — та же толпа, что вчера шла за ней, — и в глазах у людей был тот же свет, тот же восторг, та же робкая, драгоценная надежда. Куда бы ни поворачивала её лошадь, лица вспыхивали, руки тянулись вперёд, кто-то плакал, кто-то крестился, кто-то — и это был знак особого почитания — опускался на колени.

Жиль ехал позади неё, на полкорпуса, как ездит верный оруженосец рядом со своим сеньором, — и смотрел на неё. Смотрел на эту маленькую, прямую спинку, на это юношески коротко стриженный затылок, на это знамя, которое она несла, — и чувствовал, как в груди, в пустоте, что-то тёплое разрастается, что-то, чему он не умел дать имени.

Он не знал ещё, что это чувство — самое дорогое и самое страшное, что будет в его жизни.

Он не знал, что плата за него — костёр.

Он не знал ничего. Он просто ехал рядом — и верил, что это продлится вечно.

В последний вечер перед отъездом из Пуатье они стояли на стене города, глядя на закат.

Это был один из тех редких вечеров, когда небо на западе, над долиной, горело целой гаммой — от золота до багрянца, — и весь мир, казалось, купался в этом прощальном, предвечернем свете. Там, на западе, за изумрудной долиной, за грядами холмов, лежал Орлеан. И они оба знали, что путь их лежит туда — через этот закатный свет, через эту долину, через всё.

— Завтра мы выехаом в Тур, — сказала Жанна, не глядя на него, глядя на запад. — А оттуда — к Луаре, к Орлеану. Мне велено идти туда без промедления. Орлеан не может ждать.

— Я поеду с вами, — сказал Жиль просто.

Она обернулась. В глазах её, в этом закатном свете, была та ясность, которая не уходила от неё никогда.

— Вы знаете, что это опасно, мессир. Что мы идём, быть может, на смерть. Что англичане, обложившие Орлеан, сильны, а наши войска малы и плохо снаряжены. Что даже если мы победим — дорога наша будет усеяна кровью.

— Я знаю, — сказал он. — Я всегда это знаю. Я воин, Жанна. Для меня опасность — это ремесло, а смерть — давний товарищ, с которым я на «ты». Ты не отговоришь меня этим.

Она долго смотрела на него. Потом — чуть заметно улыбнувшись — сказала:

— Я и не пытаюсь, мессир. Я знала, что вы поедете, ещё когда впервые увидела вас. Я знала это всегда. И, — она помолчала, — я рада, что вы едете со мной. Мне хорошо рядом с вами. Вы не похожи на других. Вы верите мне — по-настоящему, не из любопытства и не из выгоды.

— Я верю вам, — сказал Жиль. — Я верю вам, Жанна. Куда бы мы ни шли, я буду идти рядом.

Они стояли так на стене, под предвечерним небом, глядя на запад, на закат, на долину, за которой лежал Орлеан, — двое: девица, несущая в себе свет, и воин, несущий в себе пустоту. И между ними, в этом тихом, предвечернем воздухе, уже сплеталось то, что будет крепить их друг с другом до самого конца — до костра, до пепла, до последней лилии, сгоревшей в огне.

Внизу, у ворот Пуатье, ждала дорога.

А за нею — всё.

А за рекой, за грядами холмов, за кромкой леса, где уже клубилась вечерняя тень, — лежал Орлеан. Осаждённый, измученный, истекающий последним дыханием Орлеан. Город, который ждал их, — ждал то, что они несли в себе: не мечи и не золото, а надежду. Ту самую надежду, которую мудрецы в своих книгах и советники в своих расчётах давно списали со счетов, но которая, как ни странно, всё ещё жила — там, за долиной, в осаждённом городе, в сердцах людей, не умевших перестать верить.

И Жиль, стоя на стене, рядом с этой девицей, несущей столько света, сколько не вмещает в себя иной собор, — Жиль вдруг понял с той редкой, пронзительной ясностью, какая даётся человеку лишь в минуты великой полноты, — что всё, что было в его жизни прежде, — все эти битвы, все эти победы, все эти богатства и все эти пустоты, — что всё это было лишь подступом к этому мигу. К этому предвечернему свету. К этой девице рядом. К этой дороге, уходящей на запад, — к Орлеану, к делу, к жизни, которой он, быть может, впервые за долгие годы, действительно хотел жить.

Он не сказал ей ничего из этого. Он был не из тех, кто говорит о таких вещах вслух. Он только стоял рядом, глядя на закат, — и молчал.

Но она, казалось, почувствовала. Она чуть повернула голову, взглянула на него — и