Свобода в ритме сердца

Мама подняла голову — не резко, но с той заминкой, с которой обычно замечают, что за окном пошёл снег, хотя минуту назад его не было.

— К каким одногруппникам?

— К обычным, мам. Из группы, — сказала Артемида, чувствуя себя немного глупо от того, что вопрос вообще пришлось уточнять.

— А. — Она отложила бумажку. — Ну хорошо. Во сколько вернёшься?

— Не знаю. Не поздно.

— Ты вообще с кем-то там подружилась?

Вопрос был задан ровно, без нажима, но Артемида всё равно почувствовала, как внутри что-то сжалось — то ли от самого вопроса, то ли от того, что мама его задала впервые за год.

— Нормально всё, — сказала она.

— Я не спрашиваю, нормально или нет. Я спрашиваю, подружилась ли.

— Ну... есть староста. Маша. Она нормальная.

— Хорошо, — сказала мама и вернулась к квитанциям.

Артемида постояла ещё секунду, ожидая продолжения, — не то чтобы ей так уж хотелось продолжения, просто она не привыкла, что его не бывает.

— Возьми зонт, — сказала мама. — Обещали дождь.

* * *

Собиралась она час, из которого пятьдесят минут ушли на то, чтобы понять, что ничего не изменится, если она наденет другую кофту.

Вопрос был не в кофте. Вопрос был в том, что существовало два способа прийти в незнакомую компанию. Можно было прийти так, чтобы тебя не заметили, — тёмное, простое, ничего лишнего. А можно было прийти так, чтобы выглядело, будто ты старалась. Второй вариант она отмела сразу, потому что если стараешься и тебя всё равно не принимают, это гораздо хуже.

В итоге она надела то же, в чём ходила в универ, и на этом успокоилась.

Волосы были отдельной темой. Волосы всегда были отдельной темой. Она постояла перед зеркалом, прикинула, не убрать ли чёлку набок — просто чтобы не выглядело так демонстративно, — и поняла, что без чёлки будет ещё демонстративнее, потому что тогда все увидят лицо целиком, а лицо целиком она в последний раз показывала в апреле.

Всё осталось как было.

В коридоре она взяла зонт, потом положила обратно, потом всё-таки взяла.

Дорога заняла сорок минут с пересадкой. В автобусе она села у окна и всю дорогу вела с собой переговоры.

Первый аргумент был такой: можно не ехать. Можно написать, что заболела, и все всё поймут, потому что «заболела» — это универсальная причина, которую никто никогда не проверяет.

Второй аргумент был такой: если не поехать сейчас, то в следующий раз не позовут. Не потому что обидятся — просто перестанут. Так это обычно и работает: тебя зовут два раза, ты отказываешься два раза, и на третий раз тебя уже нет в списке. Это не жестокость. Это экономия усилий.

Третий аргумент был самый неприятный, и она долго делала вид, что его нет.

Третий аргумент был такой: ей хотелось поехать.

Она отвернулась к окну и досчитала остановки до пересадки.

* * *

Дом Сергея оказался в старом районе, в пятиэтажке без лифта, и пока она поднималась на четвёртый, на лестнице отчётливо стало слышно, что за одной из дверей происходит что-то громкое.

Дверь была не заперта. Артемида это поняла, только когда постучала, и дверь просто отъехала внутрь.

— Кто там? — заорали из глубины квартиры. — Заходи, у нас открыто!

В прихожей стояли четыре пары обуви, куртки висели горой на одном крючке, а на полу лежал пакет с бутылками, который явно кто-то принёс и забыл донести до кухни. Пахло едой — чем-то печёным.

— О! — Сергей вылетел в прихожую, увидел её и на секунду затормозил, но тут же продолжил с прежней громкостью: — Привет! Ты Артемида, да? Я Серёга. Проходи, вешай сюда... нет, сюда не вешай, оно упадёт. Вешай вон туда. Маш! Пришли!

— Я слышу! — отозвалась Маша с кухни. — Я всё слышу, я всегда всё слышу!

— Она правда всегда всё слышит, — доверительно сообщил Сергей. — Это её суперспособность. Ты тапки бери, вон там.

Артемида взяла тапки. Тапки были огромные, мужские, и в них можно было бы жить.

— Это отцовские, — пояснил Сергей. — Но других нет. У нас гостевые тапки закончились в прошлом году, мы их... не знаю, куда мы их дели, если честно.

На кухне обнаружилась Маша в фартуке, с полотенцем через плечо, и парень, которого Артемида не знала, сидевший на подоконнике и что-то жевавший.

— Привет! — Маша обернулась и улыбнулась совершенно нормально, без всякой натужности. — Проходи, садись. Я тут почти закончила. Артём, слезь с подоконника, я тебя третий раз прошу.

— Я не мешаю.

— Ты сидишь на моём противне.

— Он холодный.

— Он холодный, потому что я его туда положила остывать, — сказала Маша. — Слезай.

Артём слез. Оказалось, что он высокий и худой, в вытянутой футболке, и что смотрит он с таким выражением, будто заранее знает, что сейчас скажут, и это его слегка утомляет.

— Артём, — представился он. — Я тут за декорацию.

— Артемида.

— Серьёзно? — Он поднял брови. — Нет, я не в плохом смысле. Просто редко.

— Редко, — согласилась она.

— И как с этим живётся?

— Нормально.

— Врёшь, — сказал Артём. — С таким именем нормально жить нельзя. Тебя в школе как называли?

Артемида посмотрела на него.

Обычно на этом месте становилось неприятно. Обычно люди, задающие такие вопросы, задавали их с той специфической интонацией, за которой стоит «а сейчас я скажу что-нибудь смешное». У этого интонация была другая — ленивая и скучающая, как будто ему правда просто интересно и он готов к любому ответу.

— Артёмом, — сказала она.

Пауза.

— Так, — сказал Артём. — Это неожиданно неудобно.

Сергей заржал так, что с полки над плитой что-то съехало.

— Всё! — объявил он. — Всё, я запомнил этот момент. Тёма, ты проиграл, ты понял? Ты проиграл человеку, которого видишь первый раз в жизни.

— Я не играл, — сказал Артём с достоинством. — Я просто спросил.

— Ты играл. Ты всегда играешь.

Маша поставила на стол противень и сказала, чтобы все шли мыть руки, и что, если кто-нибудь ещё раз потянется к еде до того, как она разрешит, она эту руку отрежет и подаст отдельно.

— Строго, — заметил Артём.

— С вами иначе нельзя.

Артемида села к столу с краю — так, чтобы за спиной была стена, а не проход, потому что сидеть спиной к проходу она не любила. Стул оказался расшатанный, и Сергей немедленно это заметил.

— О, ты на этот сел. То есть села. В общем, он шатается, но он не развалится, он так уже года четыре.

— Он развалится, — сказала Маша.

— Он не развалится. Он просто шатается. Тут есть нюанс.

— Ты это говоришь про всё, — заметил Артём. — Кактус был бракованный. Стул шатается, но не развалится. Собака мокнет, но не мокрая.

— Она мокнет! — Сергей стукнул ладонью по столу, и стул под Артемидой действительно качнулся. — Всё, я приношу другой стул.

Он ушёл в комнату и вернулся с офисным креслом на колёсиках, которое немедленно поехало.

— Серёж, — сказала Артемида, разглядывая кресло с сомнением.

— Что?

— Это хуже.

— Это лучше! Оно мягкое!

— Оно катается.

— Ну так ты не катайся.

В итоге Артемида осталась на шатающемся, а кресло откатили в угол, где оно простояло до конца вечера, изредка самопроизвольно отъезжая ещё немного.

* * *

Андрей пришёл минут через двадцать, когда все уже сидели за столом.

— О, живой! — обрадовался Сергей. — Ты чего так поздно?

— Арину забирал.

— Ты же в два забирал?

— В два. Потом мы ждали маму до пяти, потому что она сказала, что заберёт нас, а потом написала, что не сможет.

— Ну классика.

— Классика, — согласился Андрей и только тут увидел Артемиду.

Он на секунду остановился — не сильно, но она заметила, потому что замечать было тем, что она умела лучше всего.

— Привет, — сказал он, и голос прозвучал чуть менее ровно, чем ему бы хотелось.

— Привет, — отозвалась она, не поднимая глаз от тарелки.

— Ты пришла, — зачем-то повторил он, будто это всё ещё требовало подтверждения.

— Пришла, — сказала она, и в её голосе тоже была едва заметная запинка, которую он не сумел бы объяснить, даже если бы заметил.

— Садись сюда, — влез Сергей, придвигая стул. — Тут место есть. Артёмыч, подвинься.

— Я подвинулся.

— Ты не подвинулся, ты сделал вид.

Дальше стало проще, потому что за столом было шумно, а в шуме легко сидеть молча — никто не замечает. Артемида ела, слушала и складывала в голове информацию, как складывала всегда: кто кому, кто, кто над кем можно шутить, а кто нет, у кого какие темы под запретом.

Информация была такая. Сергей говорил больше всех и, кажется, вообще не умел молчать дольше двадцати секунд. Маша ему постоянно возражала, но не по-настоящему, а как возражают, когда всё в порядке. Артём язвил примерно на каждую вторую реплику, но, если приглядеться, никогда не задевал по-настоящему — он останавливался ровно на границе, будто у него внутри стоял ограничитель. А Андрей говорил меньше всех и в основном тогда, когда его спрашивали.

И ещё: когда Маша принесла второй противень и не хватило места, именно Андрей молча встал и переставил всё на столе так, чтобы влезло. Никто этого не заметил. Похоже, это происходило постоянно.

Разговор тем временем ушёл куда-то в сторону соседей Сергея снизу.

— Нет, ты не понимаешь, — говорил Сергей, размахивая вилкой. — Он не просто стучит. Он стучит по расписанию. Каждый вечер в десять сорок. Не в десять, не в одиннадцать — в десять сорок. Я проверял три дня подряд.

— Может, у него передача заканчивается, — предположила Маша.

— Какая передача в десять сорок?

— Не знаю. Какая-нибудь.

— И вот он стучит, — продолжал Сергей, — а я даже не шумлю в этот момент! Я один раз специально сидел вообще без звука, просто сидел в темноте. Он всё равно постучал.

— Может, он стучит не тебе, — сказал Артём.

Все посмотрели на него.

— В смысле?

— Ну, может, у него своя жизнь. Может, он там мебель двигает. Ты почему решил, что мир вращается вокруг тебя?

— Потому что он стучит в мою стену!

— Это ваша общая стена, — заметил Артём. — Юридически.

Сергей открыл рот, закрыл и повернулся к Андрею за поддержкой.

— Он прав, — сказал Андрей.

— Предатель.

— Я просто говорю, что стена общая.

— Ты вообще на чьей стороне?

— На стороне стены.

Артём хмыкнул.

— Кстати, — сказал он, — Серёг, а помнишь, как ты в девятом классе хотел с этим соседом разбираться?

— Не помню.

— Помнишь. Ты пошёл к нему, а вернулся через минуту.

— Он не открыл!

— Он открыл, — сказал Артём. — Просто он оказался ростом два метра. Ты потом три дня объяснял, что вообще-то это было стратегическое отступление.

— Так и было!

— Ты Андрюху тогда с собой звал, между прочим.

— Ну и что?

— Ничего, — сказал Артём. — Просто интересно, чем бы это кончилось.

— Ничем бы не кончилось, — быстро сказал Андрей.

— Да ладно, — влез Сергей, — ты бы его в две секунды...

Он осёкся — не резко, а как-то сам собой, будто вспомнил на середине фразы, что говорить этого не надо. И тут же продолжил другим тоном:

— В общем, неважно. Маш, там ещё осталось что-нибудь?

— Осталось.

— Неси всё.

Артемида отметила эту паузу и убрала её туда же, куда убирала всё остальное.

— Слушай, — сказал ей Артём где-то на середине вечера, — а ты чем вообще занимаешься?

— В смысле?

— Ну, кроме учёбы. У всех же есть какая-нибудь ерунда, на которую тратится жизнь. Вот Серёга собирает всякий хлам на барахолках и называет это винтажом.

— Это и есть винтаж! — возмутился Сергей.

— Это сломанный чайник семидесятого года, — невозмутимо поправился Артём. — Маша готовит на восемь человек, когда людей четверо. Андрюха поёт, но стесняется. А ты?

Артемида почувствовала, как все посмотрели.

— Рисую, — сказала она.

— В смысле рисуешь?

— В прямом.

— Ну то есть как? — не отставал Артём. — Как все рисуют или по-нормальному?

— Тёма, — сказала Маша.

— А что? Я нормально спрашиваю.

— Ты спрашиваешь, как следователь.

— Я спрашиваю, как заинтересованное лицо.

— По-нормальному, — сказала Артемида.

Артём посмотрел на неё секунды две.

— Ладно, — сказал он. — Уважаю.

— Покажешь? — тут же спросил Сергей.

— Нет.

— Почему?

— Потому что нет.

— Ну хоть одну!

— Серёж, — сказала Маша.

— А что? Я же нормально прошу.

— Ты не нормально просишь, ты клянчишь.

— Это одно и то же!

— Это не одно и то же, — сказал Артём. — Нормально просят один раз. Ты просишь до победы.

— И обычно побеждаю, между прочим.

— Обычно тебе просто уступают, чтобы ты замолчал. Это не победа, это капитуляция противника от усталости.

Артемида поймала себя на том, что улыбается — не сильно, но всё-таки, — и на всякий случай отпила чай, чтобы это спрятать.

Про рисунки больше никто не спросил.

* * *

Часов в одиннадцать Сергей полез в шкаф и вытащил оттуда гитару в чехле.

— Так, — сказал он. — Тёма.

— Нет.

— Тёма.

— Я сказал: нет. Я не в форме, я неделю не брал в руки, у меня пальцы деревянные.

— У тебя всегда пальцы деревянные, — сказал Сергей, — и это не мешало тебе играть последние восемь лет.

— Это мешало. Просто вы не слышали разницы.

Гитару он всё-таки взял. Сел на пол, спиной к дивану, подкрутил колки, послушал, поморщился, подкрутил ещё раз.

— Она у тебя расстроена в хлам.

— Она у меня в шкафу лежит, — сказал Сергей. — Чего ты хочешь.

— Чтобы ты её продал кому-нибудь, кто будет за ней ухаживать.

— Ты предлагаешь мне продать гитару?

— Я предлагаю тебе перестать её мучить.

Он подстроил и начал что-то играть — сначала просто так, разминаясь, потом уже конкретное. Играл он, как сразу стало понятно, хорошо. Не так, как играют люди, выучившие пять аккордов, а так, как играют люди, которых лет десять заставляли.

— Нина Павловна бы тебя сейчас убила, — сказал он, не переставая играть. — За вот это вот. Она мне за такое по рукам била.

— Она никому по рукам не била.

— Мне била.

— Значит, ты заслужил, — сказал Андрей.

— Я и не спорю.

Артемида не поняла, о ком речь, и Маша, сидевшая рядом, наклонилась и объяснила вполголоса:

— Бабушка Андрея. Она в музыкалке сорок лет отработала. Тёма у неё учился.

— А, — сказала Артемида.

— Он до сих пор к ней ездит, — добавила Маша. — Раз в месяц примерно. Хотя закончил лет пять назад.

— Я ей продукты вожу! — крикнул Артём из-за гитары. — Это не сентиментальность, это логистика.

— Конечно, — сказала Маша.

Он доиграл, помолчал, взял ещё пару аккордов и вдруг сказал, глядя строго в гриф:

— Андрюх.

— Что.

— Ты знаешь что.

— Не начинай.

— Я даже не начал, — сказал Артём. — Я произнёс твоё имя. Это не считается за начало.

— Считается.

— Андрюш, ну спой, — влезла Маша. — Правда. Тут все свои.

Артемида отметила, как он на секунду глянул в её сторону, и как немедленно сделал вид, что не глянул.

— Не хочу.

— Он хочет, — перевёл Артём. — Он всегда хочет. Он просто ждёт, пока его достаточно попросят, чтобы потом было ощущение, что его заставили.

— Это неправда.

— Это чистая правда, я тебя двенадцать лет знаю.

— Восемь.

— Восемь лет и четыре года до этого, когда я тебя терпеть не мог, — сказал Артём. — Итого двенадцать. Всё, я начинаю, ты вступай, где хочешь.

Он взял первый аккорд.

Андрей ещё секунды три сидел с видом человека, который сейчас встанет и уйдёт.

Потом вступил.

* * *

Артемида не была музыкантом. Она не смогла бы объяснить, что именно там происходило технически, и когда потом, гораздо позже, её спрашивали, она всегда отвечала невнятно и злилась на себя за это.

Просто до этого момента за столом сидел парень, который переставлял тарелки, когда не хватало места, и говорил, только когда спрашивали. А теперь его не было. То есть он был, сидел на том же самом полу у того же самого дивана, — но человека, который весь вечер как будто извинялся за то, что занимает место, больше не наблюдалось.

Она перестала есть и положила вилку. Потом заметила, что перестала, и не стала брать обратно.

Сергей не двигался вообще. Маша сидела, подперев щёку, и смотрела на Андрея с выражением, которое Артемида не смогла расшифровать и решила подумать об этом потом.

Когда закончилось, секунды две было тихо.

— Ну! — заорал Сергей. — Ну! Я же говорил!

— Ты ничего не говорил, ты сидел с открытым ртом.

— Я говорил это раньше! Я это говорю всегда!

Артём положил ладонь на струны, гася звук, и посмотрел на Андрея.

— Нормально, — сказал он.

— Спасибо.

— Я не закончил. Нормально, но ты опять начал раньше, чем надо. Я тебе давал целый такт, ты его сожрал.

— Я не сожрал.

— Сожрал. Ты всегда жрёшь. Ты вообще везде спешишь, это черта личности.

Андрей засмеялся — и это Артемида тоже отметила, потому что за весь вечер он смеялся раза три, не больше.

— Ещё давай, — сказал Сергей.

— Нет.

— Ну одну!

— Серёж, я не музыкальный автомат.

— Ты именно музыкальный автомат, — сказал Артём, — просто с плохим интерфейсом. Кнопку надо долго держать.

— Спасибо.

— Не за что. — Артём положил гитару рядом с собой. — Всё, я тоже пас. У меня пальцы отваливаются, я неделю не играл.

— Ты каждый раз говоришь, что неделю не играл, — заметила Маша.

— Потому что я каждый раз неделю не играл! У меня работа, вообще-то. У меня две работы.

— У тебя одна работа и репетиторство.

— Репетиторство — это тоже работа, — сказал Артём. — Причём хуже основной, потому что там дети. Знаешь, какие сейчас дети? Им шесть лет, и они говорят мне, что им «не заходит».

— Что не заходит?

— Гаммы! Ему шесть лет, он играет вторую неделю, и он мне сообщает, что ему не заходит. — Артём развёл руками. — Я в его возрасте вообще не знал, что можно иметь мнение.

— Нина Павловна тебе не разрешала иметь мнение, — сказал Андрей.

— Нина Павловна мне не разрешала дышать между тактами, — сказал Артём. — И знаешь что? Я ей до сих пор благодарен. Правда, я ей этого не говорю, потому что она тогда решит, что была права.

— Она и была права.

— Не начинай.

* * *

К половине первого все расползлись по разным углам: Сергей ушёл в комнату показывать Артёму что-то в телефоне, оттуда доносились взрывы и спор о том, честно там пройден уровень или срезали, Маша начала составлять посуду в раковину.

Артемида взяла со стола две тарелки и понесла тоже.

— Ой, да не надо, — сказала Маша. — Ты гость.

— Мне не сложно.

— Ну ставь тогда сюда.

Некоторое время они молча составляли посуду. Из комнаты доносилось: «...нет, ты не понял, она мокнет, но она не тонет, это принципиально разные механики...»

— Он про эту собаку каждому новому человеку рассказывает, — сказала Маша. — Каждому. Я один раз считала, за месяц одиннадцать раз.

— Я поняла.

— Тебе он рассказал?

— Ещё нет.

— Расскажет, — уверенно сказала Маша. — Ты не отбивайся, это быстрее закончится.

Она включила воду, попробовала рукой и убавила.

— Тебе Тёма не сильно надоел? — спросила она. — Он с новыми людьми всегда так. Проверяет.

— Что проверяет?

— Не знаю. — Маша задумалась, намыливая тарелку. — Огрызнёшься или нет, наверное. Он не любит, когда с ним осторожничают.

— Я поняла.

— Ты хорошо ответила, кстати. Про Артёма-Артемиду. Он потом мне на кухне сказал, что ты нормальная.

— Он так сказал?

— Он сказал: «она нормальная», — уточнила Маша. — Это у него высшая форма похвалы. Я от него такое слышала раза три за всю жизнь.

Артемида взяла полотенце и стала вытирать то, что Маша уже поставила на сушилку, хотя её никто не просил.

— Слушай, — сказала Маша, не оборачиваясь. — Спасибо, что пришла.

— За что спасибо?

— Ну, просто. — Маша пожала плечами. — Я думала, ты не придёшь, если честно.

Артемида поставила последнюю тарелку.

— Я тоже думала, — сказала она.

Маша повернулась и посмотрела на неё — коротко, без всякого сочувствия, что было самым лучшим из возможного, — и снова взялась за посуду.

* * *

Андрей вышел на кухню минут через десять, когда посуда уже была составлена, а Маша ушла разнимать спор про собаку.

— Ты домой как?

— На автобусе.

— Они уже не ходят, наверное.

Артемида посмотрела на телефон. Последний ушёл двадцать минут назад.

— Значит, на такси.

— Я провожу до остановки, — сказал Андрей и, поймав её взгляд, добавил: — Не потому, что там страшно. Просто там фонарь не работает, и все спотыкаются об эту трубу. Серёга об неё три раза падал.

— Три?

— Три. Он утверждает, что два, но я считал.

Артемида подумала.

— Я ещё немного посижу, — сказала она.

— Ладно.

Он кивнул и уже пошёл обратно в комнату, но она сказала ему в спину:

— Чайник где?

Он обернулся с таким лицом, будто спросонья не сразу понял вопрос.

— Что?

— Чайник, — терпеливо повторила она. — Не могу же я оставить людей без чая после такого вечера.

— А. — Он кивнул на полку над плитой, слегка улыбнувшись — впервые за вечер как-то по-настоящему, без осторожности. — Вон там. Вода в фильтре, только он медленно набирается, так что заранее ставь.

Глава 5

«План — ничто, планирование — всё.»

Дуайт Эйзенхауэр
Сергей

Сергей открыл глаза и понял три вещи одновременно: что он спит на диване в одежде, что в квартире воняет чем-то жареным недельной давности, и что родители возвращаются сегодня.

Третье было хуже всего.

Он сел, огляделся и на секунду позволил себе просто оценить масштаб бедствия. На столе стояли тарелки в три яруса. На полу у дивана валялась гитара, которую кто-то — видимо, он сам — не удосужился убрать в чехол. В углу криво стояло офисное кресло на колёсиках, приехавшее туда своим ходом ещё вчера и, судя по всему, решившее там и остаться. А на кухне, если верить запаху, происходило что-то, чему лучше было не искать объяснений при свете дня.

Часы показывали половину одиннадцатого. Родители писали, что будут после обеда.

— Так, — сказал Сергей вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, потому что говорить самому с собой в пустой квартире было его давней и никем не осуждаемой привычкой. — Так. Спокойно. У нас есть время. У нас есть план.

Плана не было.

Он постоял ещё секунду, разглядывая масштаб бедствия уже более внимательно, и решил применить метод, который в прошлый раз, когда родители уезжали на дачу к деду, сработал на удивление хорошо: сначала всё лишнее — в одну кучу в углу комнаты, потом кучу — по местам, а уже потом браться за то, что требовало настоящего усердия, вроде плиты.

Он начал с тарелок, потому что тарелки хотя бы были понятны: взял, отнёс, поставил в раковину. По пути обнаружил под диваном три вилки, чей-то носок, точно не его размера, и упаковку от чипсов, которую был готов поклясться, что выбросил ещё в пятницу. С креслом было сложнее — оно упорно не хотело ехать в комнату, откуда приехало, и дважды застревало в дверном проёме под каким-то особенно неудачным углом, будто у него было своё мнение на этот счёт.