Свобода в ритме сердца

Артур Аслямов

Свобода в ритме сердца

Пролог

И все же, где-то в глубине мечты Живет надежды — теплый свет

Артур Аслямов

Бывают моменты, когда жизнь ставит тебя перед зеркалом и говорит: "Ну что, посмотри. Вот он ты. Настоящий." Без защиты, без шума, без масок, которые ты натянул так плотно, что они стали второй кожей.

Мне было двадцать пять, когда я впервые решился туда посмотреть. И увидел не того закрытого, осторожного парня, каким себя считал. Увидел человека, который семь лет назад едва не упустил единственное, что имело значение. Потому что боялся. Потому что думал, не доверие — это роскошь для тех, кого ещё не ломали.

Один раз хватило, чтобы понять: чувства — это риск. А риск — это боль. И я запретил себе рисковать снова.

Я жил ровно. Спокойно. Предсказуемо. Держал в руках прошлое, как хрупкий стакан, боясь расплескать. Никаких резких движений, никаких глубоких связей, никаких возвратов в ту яму, из которой я с трудом выбрался. Я называл это "жизнью", хотя на самом деле это было просто существование — без пиков, без падений, без права на ошибку.

А потом появилась она.

Тихо. Так тихо, что я даже не заметил, как всё начало меняться. Она просто вошла в мою реальность — без эффектных совпадений, которые в кино называют судьбой. Как будто кто-то осторожно подвинул занавеску, и в комнату, где я годами сидел в полумраке, пробился свет.

Я стал слушать её дольше, чем нужно. Запоминать мелочи, которые обычно проходят мимо. Рядом с ней мне стало легче — спокойнее. Как будто кто-то выключил тот бесконечный фоновый шум тревоги, на который я так привык, что перестал различать.

И в этой тишине я понял: я растапливаюсь.

От ощущения, что рядом с ней мне больше не нужно прятаться. Что я снова могу быть собой — тем собой, которого когда-то потерял, когда позволил прошлому пройтись по мне катком.

Мне было страшно. Настолько, что я ловил себя на желании отступить, закрыться, сделать шаг назад — туда, где безопасно и пусто. Чувства всегда казались мне глубокой водой: стоит оступиться — и утонешь. Но чем дальше я держался на расстоянии, тем яснее понимал, что это расстояние — ложь. Что я сам делаю себя несчастным, хотя впервые за долгое время появился шанс вырваться.

Постепенно страх начал рушиться. Потому что она — просто своим существованием рядом — показала мне, что у меня есть право на счастье. На то счастье, которое я считал недоступным.

И я понял: если сейчас отвернусь, буду жалеть всю жизнь. Потому что второй шанс — это испытание. И если от него бежать, то бежишь от самого себя.

Так я и решился. Просто однажды проснулся и понял, что больше не хочу существовать на безопасной глубине. Я хочу идти туда, где опасно, но настоящее. Где чувства строят, а любовь даёт силы.

Именно с того момента и началась история, которую я сейчас готов рассказать. Не потому что она закончилась красиво. И не потому что всё было просто.

А потому что она сделала меня живым.

Глава 1: Разбитый экран

«Мы никогда не встречаем людейслучайно.»

Альбер КамюАндрей

Я шёл по пустой улице, пряча лицо в воротник куртки. Вода стекала с волос за шиворот, холодная, противная, пробиралась под одежду ледяными струйками. Промок насквозь ещё минут десять назад, но идти оставалось недалеко. Ещё пара кварталов до дома, потом горячий душ и кровать.

Семь вечера. Осенний вечер, когда город уже погружается в темноту, а фонари один за другим зажигаются вдоль улиц. Этот район всегда был тихим, но сейчас казалось, будто все разом попрятались по домам, спасаясь от дождя. Редкие прохожие спешили под зонтами, не поднимая глаз. Машины проезжали мимо, обдавая брызгами из луж. Фонари бросали жёлтые пятна на мокрый асфальт, и эти пятна дрожали, размывались под каплями.

Рюкзак тянул плечи вниз. Гитара внутри была тяжёлой, старая акустика весила прилично, и после трёх часов стояния на сцене лямки впивались в плечи даже через куртку. Я переложил рюкзак с одного плеча на другое, но легче не стало. Правое плечо уже онемело, левое начинало болеть. Ноги гудели. Кеды промокли насквозь, носки хлюпали при каждом шаге. Неприятное, липкое ощущение.

Снова промок. Надо было взять зонт. Но я никогда не брал зонт. Не любил эту штуку, громоздкую, неудобную. Проще промокнуть.

Смена в клубе "Легенда" закончилась в половину седьмого. Три часа на сцене. Артём ещё остался, как обычно, болтал с какой-то девушкой у барной стойки, смеялся, жестикулировал, изображал что-то руками. У него всегда так. Приходит, играет, потом остаётся, знакомится, флиртует. У него это получается легко, естественно. Я позавидовал бы, если бы были силы. Но сил не было. Я просто сказал, что ухожу, забрал свою долю, две с половиной тысячи рублей в конверте, и вышел под дождь.

Две с половиной за вечер. Неплохо для трёх часов работы. Я откладывал эти деньги, копил на новые струны, на оборудование, иногда на концерты или на что-то ещё, что мне нравилось. Карманные деньги у меня были, отец давал, но я предпочитал зарабатывать сам. Это было моё. Заработанное своим трудом, своей музыкой.

Артур в Москве зарабатывал в десятки раз больше, конечно. У него была своя квартира, студия в новостройке, с панорамными окнами, с видом на Москву-реку. Машина, не самая дорогая, но своя. Невеста, красивая, из хорошей семьи. Он присылал фотографии в семейный чат. Мать восхищалась. Отец гордился. Арина ставила сердечки.

А я?

Я играл в клубе за две с половиной тысячи, копил на струны и не знал, зачем вообще всё это.

Может, отец прав. Может, музыка это глупо. Может, надо было слушать его, поступить туда, куда он хотел, выучиться на инженера, найти нормальную работу, зарабатывать нормальные деньги, жить, как все.

Но что я умею, кроме играть?

Ничего.

Утром, перед тем как уйти на смену, отец поймал меня на кухне. Я наливал себе кофе, собирался быстро уйти, но он вошёл, сел за стол, посмотрел на меня так, как смотрит всегда, с этой смесью разочарования и усталости.

— Когда уже бросишь эту ерунду с музыкой? — сказал он. Не спросил. Сказал.

Я промолчал. Просто допил кофе, поставил чашку в раковину, взял рюкзак и ушёл. Не хотел спорить. Не было сил.

Может, он прав? Может, это действительно ерунда? Бессмысленная трата времени и сил на то, что никогда не принесёт денег, не даст стабильности, не сделает меня успешным, как Артур?

Но если бросить музыку, что останется?

Я представил себя в офисе. За столом, перед монитором, с девяти до шести, каждый день одно и то же. Цифры, отчёты, совещания. Возвращаться домой вечером, смотреть телевизор, ложиться спать, просыпаться, снова на работу. Так всю жизнь.

Нет.

Лучше уж мокнуть под дождём.

Я свернул на свою улицу. Знакомые дома, знакомые дворы. Здесь я вырос. Здесь прошло моё детство, школа, первые аккорды на гитаре, первые выступления в школьном актовом зале. Здесь всё было знакомым до боли. И скучным.

Увидел кафе при клубе "Легенда", оно ещё работало, хотя народу почти не было. Свет в окнах казался тёплым, уютным, манящим после холодной улицы. Я остановился. Посмотрел на вывеску. "Легенда-кафе". Никогда не отличались фантазией в названиях.

Решил зайти. Согреться хотя бы. Кофе выпить. Пять минут посидеть в тепле, прежде чем идти домой, где меня снова встретит недовольное лицо матери и вопросы о том, почему я так поздно.

Дверь открылась с тихим звоном колокольчика. Внутри было почти пусто, только один столик занят парой влюблённых, которые сидели, прижавшись друг к другу, и что-то шептали, улыбаясь. Они были в своём мире, и им было плевать на всё остальное. Я им позавидовал. Вот так просто, сидеть с кем-то, быть счастливым, не думать о деньгах, о работе, о том, что скажет отец.

За стойкой стояла бариста, девушка лет двадцати, Катя, кажется. Я её знал, она работала здесь давно, мы иногда перекидывались парой слов. Я часто забегал сюда за кофе, быстро, между делом. Она уже привыкла.

— Привет, Андрей, — улыбнулась она, когда я подошёл. — К?

Я кивнул.

— Да.

— Американо без сахара?

— Угу.

Она приготовила кофе быстро, она делала это автоматически, не глядя, руки двигались сами по себе. Налила в керамическую чашку, белую, с логотипом кафе. Протянула мне.

— Держи. Согрейся.

— Спасибо.

Взял чашку, она была горячей, и тепло сразу разлилось по ладоням. Хорошо. Я прошёл к столику у окна, сел. Поставил рюкзак рядом, аккуратно, чтобы не стукнуть гитару.

Окно было большим, почти во всю стену. За стеклом дождь. Капли стекали по стеклу, дробили свет фонарей на сотни бликов. Внутри было тепло. Играла тихая музыка, какой-то старый джаз, саксофон, неспешный ритм. Атмосфера была уютной, расслабляющей. Я глубоко вдохнул. Пахло кофе, выпечкой, чем-то сладким.

Впервые за весь вечер я почувствовал, что могу расслабиться.

Пригубил кофе. Горячий, обжигал губы, но это было приятно. Я смотрел на дождь за окном и не думал ни о чём. Просто смотрел.

Потом достал телефон. Старый айфон седьмой, потёртый, с царапинами на корпусе. Купил его три года назад, с рук, за двенадцать тысяч. Тогда это казалось огромной суммой. Экран был целым, пока. Я разблокировал телефон, открыл ВКонтакте.

Лента обновилась.

Друзья постили фото с вечеринок, селфи, чекины в ресторанах и клубах. Все улыбались, все были счастливы. Или делали вид.

Сергей запостил селфи с Машей. Они обнимались, счастливые, влюблённые. Маша смеялась, запрокинув голову, глаза закрыты, на лице чистая, искренняя радость. Сергей смотрел на неё, улыбался. Подпись: "С самой лучшей ❤️".

Я посмотрел на фото Маши. Секунду. Может, две. Потом пролистал дальше.

Артур запостил фото из ресторана, дорогого, судя по интерьеру. Белые скатерти, хрустальные бокалы, приглушённый свет. Рядом с ним сидела его невеста, Алина. Красивая, ухоженная, с идеальным макияжем и укладкой. Они держали бокалы с вином, смотрели в камеру, улыбались. Подпись: "Celebrating life 🥂". На английском, конечно. Артур всегда постил на английском. Это, видимо, считалось круто.

Я не стал ставить лайк под фотографией Артура, просто пролистал дальше, не задерживаясь, не вчитываясь в подписи и комментарии, которые наверняка были полны восторгов и поздравлений. Дальше шли ещё посты, ещё фотографии, бесконечная лента чужих жизней, которые казались такими яркими и интересными в квадратных рамках инстаграма. Одногруппники из школы, с которыми я почти не общался после выпускного, знакомые, которых видел раз в год на каких-нибудь случайных встречах, люди, имена которых с трудом вспоминал, но все они улыбались с экрана, все были счастливы, или хотя бы делали вид, что счастливы, что в социальных сетях, в общем-то, одно и то же.

Посты листались механически, одно фото за другим, палец скользил по экрану почти на автомате, не вникая в смысл написанного, просто чтобы занять руки, чтобы не сидеть просто так и не думать о том, что ждёт завтра, о том институте, куда так не хотелось идти.

Все живут, подумалось мне, глядя на эти улыбающиеся лица, на эти счастливые моменты, застывшие в пикселях. А я просто существую, просто плыву по течению, не выбирая направление, не контролируя ничего, просто позволяя жизни тащить меня туда, куда она считает нужным.

Кофе был допит до последней капли, последний глоток оказался уже холодным и горьким, чашка опустела быстро. Время на телефоне показывало семь двадцать. Пора было уходить, идти домой, хотя особого желания не было. Завтра рано вставать, первый день в институте, организационное собрание в девять утра, надо выспаться, хотя понимание того, что нормально выспаться вряд ли получится, было абсолютно чётким. Слишком поздно, а голова полна мыслей, которые не дадут заснуть.

Рюкзак с пола был поднят и закинут на плечо. Сразу же знакомая боль отозвалась там, где лямка впилась в натёртое за вечер место, напомнив о тяжести гитары внутри. Путь к выходу лежал мимо столика с влюблённой парой, которая так и не оторвалась друг от друга за всё время.

Дверь кафе открылась под моим плечом, и в этот момент произошло столкновение с кем-то, кто входил с улицы. Удар был лёгким, почти невесомым, но совершенно неожиданным. Инстинктивное вздрагивание, рефлекторный шаг назад, попытка сохранить равновесие, и в этот момент что-то выскользнуло из рук и упало на пол с резким, звонким звуком, который эхом отразился от стен кафе.

Телефон лежал экраном вверх на кафельном полу. Только что держал его в руке, листал ту самую ленту в социальных сетях, и при столкновении просто выронил, пальцы не удержали.

Чёрт!

Наклонившись, поднял телефон, уже предчувствуя худшее. Предчувствие подтвердилось мгновенно. Экран треснул, паутина трещин расползлась от верхнего левого угла к нижнему правому, разрезая дисплей на две неровные половины, превращая его в мозаику из осколков. Телефон ещё работал, экран светился под трещинами, иконки приложений ещё виднелись, но трещина была глубокой, широкой, уродливой. Пользоваться им теперь будет крайне неудобно, а чинить, скорее всего, дорого.

Несколько секунд ушло на то, чтобы просто стоять на месте, держа испорченный телефон в руках и глядя на паутину трещин, которая словно символизировала весь этот день, весь этот вечер, всё, что пошло не так. Потом взгляд поднялся, чтобы посмотреть на того, кто врезался в меня.

Девушка стояла в дверном проёме, замерев, и смотрела на телефон с выражением растерянности и вины на лице. Лицо было бледным, очень бледным, почти прозрачным, как будто кровь отхлынула от кожи, оставив только восковую белизну.

Но первое, что бросилось в глаза с первой же секунды, были волосы. Белые волосы, не блондинистые, не платиновые, не седые в обычном понимании этого слова, а именно белые, как первый снег, как чистый лист бумаги. Длинные, распущенные, ниспадающие на плечи, слегка влажные от дождя, из-за чего несколько прядей прилипли к щекам и к плечам, создавая странный, почти нереальный образ. Совершенно, абсолютно белые для её возраста.

Потому что возраст её был явно молодым, не старше восемнадцати, может быть, даже семнадцати, с юным, ещё не до конца сформировавшимся лицом. Худая до хрупкости, почти прозрачная, одетая очень просто и скромно: тёмно-синие джинсы, серый свитер, лёгкая куртка, которая явно не спасала от холодного дождя. Серо-голубые глаза, необычно светлые, широко распахнутые, смотрели на телефон в руках. Кожа была настолько бледной, что сквозь неё проступали тонкие голубоватые вены на шее, делая её похожей на фарфоровую куклу, хрупкую и нереальную.

Взгляд её был прикован к телефону, к треснутому экрану, и было видно, как лицо бледнеет ещё сильнее, если это вообще было возможно при такой изначальной бледности, как губы сжимаются в тонкую линию.

— Ой! — вырвалось у неё тонким голосом. — Простите! Я не хотела! Я не специально!

Взгляд переместился с неё на телефон, на эту уродливую паутину трещин, которая теперь украшала экран. Отлично, просто замечательный конец и без того дерьмового дня. Ещё одна проблема, ещё одна вещь, которая пошла не так, ещё одна причина для раздражения.

Раздражение накатило медленной волной, заполнило грудь тяжестью, но это не была злость, не было в нём ярости или желания накричать, просто усталое, тупое раздражение, как когда в переполненном автобусе кто-то наступает на ногу. Не специально, конечно, случайно, но всё равно неприятно, всё равно портит настроение.

— Надо было смотреть внимательнее, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, хотя усталость всё равно проскользнула в интонации.

Эффект от слов был заметным. Она слегка отшатнулась, растерянность на лице усилилась, руки непроизвольно сжались в кулаки.

— Я... я заплачу! — быстро проговорила она, слова сыпались одно за другим, торопливо. — Я возмещу ущерб! Сколько это стоит? Сколько стоит ремонт? Я заплачу, обещаю! Простите, пожалуйста!

Руки у неё слегка дрожали, заметил я, видя, как пальцы трясутся мелкой дрожью, и она прижала их к груди, сжала покрепче, явно стараясь взять себя в руки. Выглядела она растерянной и виноватой, глаза блестели, нижняя губа чуть дрожала, всё её существо излучало желание исправить ситуацию, загладить вину.

— Забудь, — бросил я коротко, не желая продолжать этот неловкий разговор. — Просто смотри вперёд.

Развернулся и вышел на улицу, где дождь сразу ударил по лицу холодными каплями, злой, промозглый, осенний дождь, от которого хотелось спрятаться. Я поднял воротник куртки повыше, сунул треснутый телефон в карман, пусть экран разбит, но он пока работает, этого достаточно, и пошёл прочь от кафе быстрым шагом, стараясь не думать о странной девушке с белыми волосами.

На улице я прошёл несколько метров, может, пять, может, десять, точно не считал, просто шёл, глядя под ноги, стараясь не наступать в лужи, но потом вдруг остановился посреди тротуара, сам не понимая почему, просто какой-то внутренний импульс заставил меня замереть на месте. Не знаю, что это было, любопытство, совесть или просто случайность, но я импульсивно обернулся и посмотрел в сторону кафе.

Через большое окно я увидел её снова, девушку с белыми волосами, которую Катя проводила к столику, что-то говоря ей и кивая, похоже, пытаясь успокоить после нашего столкновения. Девушка шла за ней медленно, опустив голову, плечи сгорбились, руки всё ещё были прижаты к груди, лицо расстроенное, губы сжаты в тонкую линию. Катя усадила её за столик у окна, тот самый, где я только что сидел, похлопала по плечу ободряюще, сказала что-то ещё, улыбнулась и ушла обратно к стойке, оставив девушку одну.

Девушка села, подняла голову и посмотрела в окно, её взгляд был направлен прямо на меня, хотя вряд ли она могла разглядеть меня в темноте, в дожде, на расстоянии, но мне показалось, что она смотрит именно на меня, и я почувствовал неловкость, как будто подглядываю за кем-то.

Я быстро отвернулся, ускорил шаг, пошёл дальше по улице, стараясь выбросить из головы её образ, но мысли всё равно крутились вокруг неё. Странная девушка с волосами, как у старухи, седыми, белыми, совершенно неестественными для её возраста, ведь ей явно лет восемнадцать, не больше, почему же у неё такие волосы, это врождённое или она их красила, но зачем красить волосы в такой странный цвет.

Почему она так испугалась, думал я, шагая по мокрому тротуару, ведь я же не накричал на неё, просто сказал пару слов, немного резко, может быть, но не грубо, не оскорбительно, а она выглядела так, будто я её избил, вот-вот заплачет, из-за телефона или из-за моих слов, не понимаю. Что-то кольнуло где-то в груди, лёгкая вина закралась в душу, неприятная, липкая, как будто я действительно сделал что-то плохое, хотя разбила телефон она, а не я.

Может, зря нагрубил, может, стоило быть помягче, посочувствовать, сказать, что всё нормально, что телефон не так важен, но уже поздно, уже не вернёшь сказанное, да и какая разница, в конце концов. Но я отмахнулся от этих мыслей, заставил себя перестать думать о ней, ведь это не моё дело, я её не знаю, она меня не знает, больше мы не увидимся, наши пути разошлись в ту же секунду, как пересеклись, так какая вообще разница, как она там себя чувствует.

Развернулся окончательно в сторону дома и пошёл быстрее, хотелось поскорее оказаться дома, в тепле, в безопасности своей комнаты, где можно забыть об этом дне, об этом дожде, об этой странной девушке с белыми волосами и испуганными глазами.

Дом встретил меня знакомым теплом и светом, девятиэтажная многоэтажка, не новая, построенная лет двадцать назад, но приличная, ухоженная, с чистым подъездом, с работающим домофоном и исправным лифтом, что уже было редкостью в нашем районе. Я поднялся на седьмой этаж в лифте, вышел в коридор, прошёл до своей двери, номер семьдесят три, достал из кармана ключи, вставил в замок и открыл дверь, которая скрипнула тихо, как всегда скрипела на одной и той же ноте.

Прихожая встретила меня тишиной и запахом домашней еды, пахло борщом, мать, видимо, готовила на ужин, как часто делала по вечерам, когда не было особых дел. Я снял мокрую куртку, которая успела промокнуть насквозь за эти полчаса под дождём, повесил её на крючок, где она печально повисла, капая водой на пол, снял рюкзак с гитарой, аккуратно поставил его у стены, стараясь не стукнуть инструмент о что-нибудь, разулся, стянув мокрые кеды, которые оставили влажные следы на светлом паркете.

Дверь кухни открылась, и оттуда вышла мать. Я сразу заметил, что она выглядела усталой, хотя и пыталась этого не показывать. В сорок пять лет она всё ещё сохраняла ту мягкую красоту, которую я помнил с детства, когда казалось, что мама самая красивая на свете. Тёмные волосы, в которых всё чаще проступала серебристая проседь, были небрежно собраны в пучок на затылке, несколько прядей выбились и обрамляли лицо. Вокруг глаз залегли тонкие морщинки, те самые, которые появляются от частых улыбок и от усталости одновременно. На ней был домашний серый халат, простой и удобный, тот, в котором она обычно проводила вечера. Руки были в муке по самые запястья, белые следы оставались даже на рукавах, значит, она снова пекла что-то, пироги или пирожки, как любила делать, когда хотела отвлечься от мыслей или просто порадовать семью чем-то вкусным и домашним.

Она посмотрела на меня, и я увидел в её взгляде ту знакомую смесь беспокойства и усталости, которую она всегда старалась скрыть, но никогда до конца не получалось. Лицо оставалось спокойным, нейтральным, без упрёка или раздражения, но глаза выдавали всё — они были усталыми, потускневшими, как будто она провела весь день в делах и заботах, которым не было конца.

— Андрей, ты опять так поздно? — спросила она тихо, даже не столько спросила, сколько просто констатировала очевидный факт, не вкладывая в слова ни упрёка, ни обиды, просто озвучивая то, что и так было понятно.

Я устало посмотрел на неё, чувствуя, как тяжесть дня наваливается на плечи ещё сильнее от этого простого вопроса, от необходимости объясняться, оправдываться, хотя она, кажется, даже и не требовала объяснений.

— Работал, мам, — ответил я коротко, потому что больше сказать было нечего, да и не хотелось вдаваться в подробности о клубе, о выступлении, о том, как Артём снова задержался флиртовать с очередной девушкой, а я просто устал и хотел домой.

Она вытерла руки о фартук медленными, задумчивыми движениями, смахивая белую муку с пальцев, и кивнула, принимая мой ответ без лишних расспросов, хотя я знал, что ей хотелось бы сказать больше, спросить больше, но она сдерживалась, как всегда сдерживалась, когда речь заходила о моей музыке.

— Завтра же первый день в институте, — напомнила она мягко, и в голосе её прозвучала та самая материнская забота, которая всегда проявлялась в мелочах, в напоминаниях о сне, о еде, о здоровье. — Тебе рано вставать. Высыпайся хоть немного.

— Высплюсь, — пообещал я, хотя сам не верил в это обещание, зная, что буду ворочаться в кровати, думать о завтрашнем дне, о том институте, куда не хотел идти, о той жизни, которую не выбирал.

Она вздохнула, и в этом вздохе было столько невысказанного, столько того, что она хотела сказать, но не решалась или не находила нужных слов, и я видел, как она борется с желанием продолжить разговор, спросить что-то ещё, может быть, поговорить по душам, как раньше, когда я был младше и охотнее делился с ней своими мыслями. Но она промолчала, поняв, что сейчас не время и не место для таких разговоров, просто кивнула ещё раз, устало, примирительно, и развернулась, возвращаясь на кухню, где её ждало недопечённое тесто и незаконченные дела. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, оставив меня одного в прихожей с мокрой курткой и тяжёлыми мыслями.

Я остался стоять в прихожей, глядя на закрытую дверь кухни, за которой слышалось негромкое позвякивание посуды и шаги матери, возвращающейся к своим делам, к своему тесту и пирогам, к своей привычной вечерней рутине, которая помогала ей не думать о том, что её беспокоило. Завтра начинается первый день в институте, в Государственном Институте Инженерии и биоинженерии, длинное и неуклюжее название, которое все сокращали до ГИИБИ, и это был не тот путь, который я выбрал бы для себя, не то, о чём я мечтал, лёжа по ночам с гитарой и представляя своё будущее, но отец настоял, как всегда настаивал на своём, не оставляя мне выбора. Инженер, повторял он снова и снова, нормальная профессия, деньги хорошие, будущее стабильное, не то что эта твоя музыка, которая никуда тебя не приведёт.

Я не сопротивлялся, не спорил, не бунтовал, просто молча принял его решение, потому что не видел смысла бороться с тем, против чего всё равно не выиграешь. Поступил туда, куда он велел, сдал экзамены, получил достаточно баллов, прошёл конкурс, получил письмо о зачислении, и теперь вот завтра утром мне предстоит явиться на организационное собрание и официально стать студентом факультета, которого я не выбирал.