Свобода в ритме сердца

Артур Аслямов

Свобода в ритме сердца

Пролог

И все же, где-то в глубине мечты

Живет надежды — теплый свет

Артур Аслямов

Будильник Артемида выключила за минуту до звонка. Она не спала уже часа полтора — просто лежала и смотрела в потолок, на серое пятно от старой протечки, которое так и не закрасили.

В квартире было тихо.

Она встала, оделась, собрала рюкзак. Скетчбук, наушники, пенал, тетрадь. Постояла секунду и положила в передний карман отцовские часы — те, что не ходили с апреля. Носить их было незачем и вообще-то глупо, но без них она из дома не выходила.

На кухне мама уже пила кофе, стоя у окна, в халате, с телефоном в руке.

— Доброе утро.

— Доброе, — сказала мама, не оборачиваясь.

Артемида налила себе воды. За окном во дворе кто-то выгуливал собаку, и собака упиралась.

— У тебя сегодня начинается? — спросила мама.

— Да.

— В девять?

— В половине.

— Ага.

Мама отпила кофе. Пауза растянулась ровно настолько, чтобы стало ясно: продолжения не будет.

Раньше — в той, другой жизни — на кухне в это время работало радио, отец гремел сковородкой и вслух возмущался прогнозом погоды, а мама говорила ему, что он всех разбудит. Теперь по утрам было тихо. Они с мамой прекрасно уживались в этой тишине. Просто ни одна из них не знала, что с ней делать.

— Я пошла.

— Угу. Ключи не забудь.

Артемида надела кроссовки в прихожей и на секунду задержалась у зеркала — проверить чёлку. Та лежала как надо: левый глаз закрыт, правый нет. Это была целая наука, если честно. Слишком открыто — начинаются вопросы. Слишком закрыто — и уже сама выглядишь так, будто прячешься.

Она поправила её на пару миллиметров и вышла.

В автобусе было душно и пахло чужими куртками.

Артемида встала у окна, вцепившись в поручень, и стала считать остановки. Не потому что это помогало — просто когда считаешь, в голове не остаётся места для всего остального.

Ехать было двадцать пять минут. Смешно: она сменила университет, а дорога стала даже короче. Тот, старый, был в четырёх остановках отсюда в другую сторону — она проезжала мимо него по выходным, когда ездила в магазин, и каждый раз отворачивалась к окну, как будто здание могло её увидеть.

Город был один и тот же. Метро одно и то же. Люди — те же самые.

Об этом она старалась не думать.

Рядом стояла женщина с ребёнком лет пяти. Ребёнок пялился на неё уже минуты три — открыто, без стеснения, как умеют только дети.

— Мам, — сказал он наконец, — а почему тётя старенькая?

— Артём.

— Ну у неё волосы белые.

Женщина покраснела и стала что-то шептать ему в ухо — коротко, зло, тем шёпотом, который слышно на весь автобус. Мальчик обиделся и уткнулся ей в рукав. Женщина посмотрела на Артемиду виновато, уже готовая извиниться, и Артемида быстро отвернулась к окну, чтобы этого не случилось.

Извинения были хуже вопроса. После вопроса можно промолчать. После извинений пришлось бы что-то говорить.

Телефон завибрировал. Мама.

деньги на карту скинула

на обед хватит

приходи не поздно

Артемида написала «спасибо» и убрала телефон.

Автобус свернул, и в окне показалось новое здание — серое, панельное, с длинным козырьком над входом и толпой у крыльца. Кто-то курил, кто-то смеялся, две девушки фотографировались, парень катал туда-сюда скейт, не садясь на него.

Ни одного знакомого лица.

Именно это и было главным. Не корпус, не кафедра, не разница в предметах, которую придётся досдавать до декабря. Просто там, внутри, не было ни одного человека, который смотрел бы на неё и знал.

«Просто больше никому ничего не рассказывай», — сказала она себе.

Это был весь план. Единственный, который у неё был.

Автобус остановился. Артемида дождалась, пока выйдут все, поправила чёлку и шагнула вперед.

Глава 1

«Мы никогда не встречаем людей

случайно.»

Альбер КамюАндрей

— Не так! — Арина дёрнула головой, и прядь тут же вылетела у него из пальцев. — Ну сколько можно, ты слишком туго берёшь, у меня уже глаза в разные стороны разъезжаются!

— Не разъезжаются у тебя ничего.

— Разъезжаются! Я так на фотках потом получаюсь, как будто меня кто-то сзади держит за уши! Ты бы видел, что было в прошлый раз, я вообще не могла нормально улыбаться, и Полина Сергеевна сказала, что у меня голова кривая!

— Полина Сергеевна сказала это про твой мостик, а не про голову.

— Она сказала про всё! — трагически сообщила Арина зеркалу. — Она вообще про всё всегда говорит. У неё нет ни одного человека, про которого она не сказала бы.

Андрей отпустил волосы, выдохнул и начал заново. Половина восьмого утра, в ванной пахло лаком, на бортике раковины лежали три невидимки, резинка, гребень и половинка вчерашнего печенья, которое Арина, судя по всему, ела прямо здесь, пока он спал. Через полтора часа у неё был отбор. Мама с шести утра носилась по квартире в поисках чехла, который вчера совершенно точно лежал в прихожей, а волосы, разумеется, достались ему — как доставались уже года три, с тех пор как выяснилось, что он делает это быстрее и, по авторитетному мнению Арины, не так больно.

— Голову ровно держи.

— Я держу ровно!

— Ты в телефон смотришь.

— Я одним глазом смотрю, честное слово, вот прямо совсем чуть-чуть, там просто Соня пишет, что она перепутала купальник и взяла старый, и у неё сейчас будет истерика, я не могу её бросить в такой момент!

— Соня переживёт три минуты.

— Ты не понимаешь, — сказала Арина тоном человека, объясняющего элементарные вещи иностранцу. — Это старый купальник. Он выцвел. Она будет как варёная морковка на фоне всех.

Тем не менее телефон она всё-таки отложила — экраном вниз, чтобы не видеть, как приходят новые сообщения. За стеной мама разговаривала одновременно с тренером и, кажется, с бабушкой, и по интонации было понятно, что чехол не нашёлся, зато нашлось много других поводов для беспокойства.

— Андрюш! — крикнула она. — Ты ей косичку сделал? Только нормально сделай, не как в прошлый раз, я тебя умоляю, там же комиссия будет, и Марина Львовна будет, а она всё замечает, вообще всё! Ты чехол не видел, кстати? Синий такой, он в прихожей лежал!

— Не видел.

— Он был в прихожей!

— В прихожей его нет, я смотрел.

— Значит, кто-то его переложил! — с искренним недоумением объявила мама, и было слышно, как она открывает и закрывает какой-то ящик.

Андрей и Арина одновременно посмотрели друг на друга в зеркале. Ни один из них не стал уточнять, кто именно в этой квартире перекладывает вещи, а потом их ищет: за годы у них выработалось молчаливое взаимопонимание по ряду вопросов, которые лучше вслух не поднимать.

— Всё, — сказал он, воткнув последнюю шпильку и прижав ладонью макушку. — Держится намертво. Хоть сальто крути.

Арина крутанулась на пятках, оценила себя анфас, потом в профиль, потом почему-то сверху, наклонив голову так, что вся конструкция чуть не поехала.

— Ну... нормально, — сказала она с видом строгого, но справедливого судьи.

— Спасибо, я старался.

— Нет, ну правда нормально! Даже хорошо. Даже лучше, чем мама делает, только маме не говори, а то она обидится, а она сегодня и так уже полчаса ищет этот дурацкий чехол и разговаривает голосом, как будто у нас кто-то умер.

— Арин.

— А что?

— Иди уже.

Она обняла его — коротко, на секунду, будто это вышло случайно и вообще ничего не значило, — и умчалась в комнату, откуда немедленно крикнула, что если он забудет пожелать ей удачи, она обидится навсегда, и это уже третий раз, а на третий раз навсегда — это уже по-настоящему навсегда, без вариантов.

— Удачи!

— Поздно! Уже не считается!

— Удачи, Арин!

— Ну ладно, — милостиво согласилась она из-за двери.

На кухне сидел отец. Само по себе это было новостью: по утрам он обычно уезжал раньше, и то, что он в половине восьмого обнаружился за столом с ноутбуком и чашкой чая, к которой явно не притрагивался минут сорок, означало одно из двух. Либо у него встреча ближе к обеду. Либо будет разговор.

Андрей поставил турку на плиту, достал молоко и приготовился к обоим вариантам сразу.

— Кофе будешь?

— Нет. — Отец не поднял головы. — Тебя вчера дома не было.

— Был у Серёги.

— До двенадцати?

— До половины.

— Угу.

Он нажал что-то на клавиатуре. Прошло секунд двадцать. Андрей знал эти двадцать секунд наизусть: сейчас будет.

— Мне вчера Вера Игоревна написала, — сказал отец, не отрываясь от экрана. — Пишет: «Ой, а я и не знала, что Андрюша у вас поёт». Я, естественно, говорю: да, конечно, знаю. А сам сижу и думаю, откуда бы мне это знать, если мне никто ничего не рассказывает.

Вода в турке ещё даже не начала подниматься, но Андрей сделал вид, что за этим нужно очень внимательно следить. Вера Игоревна работала с отцом в одном отделе, её дочь училась на четвёртом курсе того же университета, и это была та самая система оповещения, от которой в городе с миллионом жителей спрятаться невозможно. Один раз он спел на осеннем концерте. Один раз, три минуты. Узнали примерно все.

— Да там нечего рассказывать, — сказал он. — Просто ребята собираются, репетируют. Раз в неделю, по четвергам.

— «Ребята собираются».

— Ну да.

— И сколько это занимает?

— Часа два.

— Два часа плюс дорога туда, дорога обратно, потом ты приходишь никакой и садишься за учебники в одиннадцать вечера, если вообще садишься. — Отец наконец поднял голову. — Андрей, я не запрещаю. Я вообще тебе давно ничего не запрещаю, ты взрослый человек. Я просто хочу, чтобы ты сам понимал, на что тратишь время на втором курсе, потому что дальше будет только сложнее, и никто тебя за руку не поведёт.

— Я понимаю.

— Ты каждый раз это говоришь.

— Потому что я каждый раз понимаю.

Отец посмотрел на него — спокойно, чуть устало, тем самым взглядом, от которого не спрячешься. Он никогда не кричал, и в этом заключалась главная сложность: крик можно перекричать. А когда на тебя смотрят вот так, будто ты уже совершил ошибку, которую пока не видишь, но обязательно увидишь года через три, — с этим не сделаешь ничего.

— Ну хорошо, — сказал отец и вернулся к ноутбуку.

Можно было ответить. Сказать, что поёт он два часа в неделю, а на парах сидит пять дней. Что оценки нормальные, средний балл выше, чем в прошлом году. Что с сентября он подрабатывает и часть денег кладёт в общую коробку в шкафу, хотя его никто об этом не просил и, кажется, никто этого не заметил. Что за весь год он не сделал ничего такого, из-за чего нужно вздыхать над ноутбуком в половине восьмого утра.

Он даже примерно знал, как это построить — спокойно, по пунктам, чтобы не прозвучало как оправдание.

Кофе поднялся. Андрей снял турку, перелил всё в термос и сказал, что опаздывает.

Отец не ответил. Он вообще редко отвечал в конце таких разговоров: просто оставлял последнюю фразу висеть в воздухе, чтобы она там спокойно дозревала до вечера.

В прихожей Андрей натянул кроссовки, поймал в зеркале собственное отражение — тёмные волосы, которые никогда не лежали как надо, тени под глазами, нос, который под определённым углом был кривоват, — и решил, как решал каждое утро, что рассматривать себя под любым углом занятие бессмысленное. В подъезде пахло краской: соседи с седьмого второй месяц делали ремонт, и вся площадка была заставлена мешками, которые они обещали убрать «на выходных» примерно с июля.

На улице моросило. Тот самый дождь, при котором зонт кажется лишним ровно до момента, когда ты промок.

Сергей ждал во дворе у гаражей — стоял под козырьком, засунув руки в карманы, и опаздывал вместе с ним. Они жили в соседних подъездах с первого класса, и за все эти годы система не менялась: кто вышел первым, ждёт второго у гаражей. Даже когда у обоих появились телефоны и можно было просто написать. Даже когда выяснилось, что ждать иногда приходится минут пятнадцать.

— О, живой! — обрадовался Сергей. — А я уже думал, всё, помер, лежит там где-нибудь, а я тут стою мокну как дурак. Ты чего такой смурной?

— Отругали.

— С утра? — Сергей аж остановился. — Это талант вообще, я считаю. Я вот утром максимум успеваю не с той ноги встать. А за что?

— За пение.

— Да ты гонишь. Опять?

— Вера Игоревна написала.

— Так, стоп. — Сергей поднял руку. — Какая Вера Игоревна? Это та, которая с прошлого раза, или новая какая-то Вера Игоревна? У вас там что, целая сеть?

— Одна и та же. Она у отца в отделе работает, а дочка у неё на четвёртом.

— Ну всё, значит, ты попал, — со знанием дела сказал Сергей. — У меня тётя такая же. Я в шестом классе один раз прогулял физру — один раз, Андрюх! — так она узнала быстрее, чем я до дома дошёл. Я вообще думаю, у них там чат. Общий. «Дети района», человек четыреста, все на связи.

Дорога до остановки занимала минут семь. Двор за это время не менялся уже лет десять: те же гаражи, та же коробка с погнутым кольцом, где они в шестом классе играли до темноты, тот же куст, из-за которого Сергей однажды выехал на велосипеде прямо под ноги женщине с сумками и потом две недели здоровался с ней с особенной вежливостью. Андрей любил этот двор больше, чем квартиру. Дома всегда нужно было кем-то быть: старшим, ответственным, тем, кто отвезёт, заплетёт, поймёт и не станет расстраивать. Во дворе можно было просто существовать.

— Так, всё, забыли, — объявил Сергей, доставая телефон на ходу. — У меня для тебя есть кое-что, что поднимет тебе настроение, гарантирую.

— Опять игра?

— Это другое!

— Ты в среду тоже говорил «это другое».

— В среду было другое другое, это вообще не сравнивай! — возмутился Сергей так искренне, будто Андрей оскорбил кого-то из его родственников. — Там был просто шутер, ну хороший, ну да, а тут открытый мир, полностью проработанный, я вчера три часа просто ходил и ничего не делал! Просто ходил! И мне было интересно! Ты вообще понимаешь, что это значит?

— Что ты потратил три часа.

— Что мир живой! — Сергей развернул к нему экран, где что-то беззвучно происходило. — Вот смотри, вот эта штука, видишь? Она реагирует на погоду.

— Кто она?

— Ну она. Собака.

— Собака реагирует на погоду.

— Она мокнет, Андрюх! — Сергей произнёс это с такой болью, что проходившая мимо женщина оглянулась. — Идёт дождь — она мокрая. Шерсть слипается. Потом сохнет. И не просто раз — и сухая, а поэтапно, понимаешь? Сначала так, потом вот так. Я специально сидел ждал.

— Мы сейчас тоже мокнем.

— Да, но мы не поэтапно, — с достоинством ответил Сергей.

Автобус пришёл сразу, что случалось примерно раз в месяц и считалось хорошим знаком. Ехали стоя, держась за один поручень; Сергей всю дорогу рассказывал сначала про собаку, потом про какого-то стримера, который прошёл всю игру без единого убийства и потратил на это восемьдесят часов, потом про то, что вообще-то он тоже так может, просто ему некогда, а потом вспомнил, что Маша просила не опаздывать, потому что она староста и ей потом отдуваться.

— Мы опаздываем.

— Мы опаздываем уже минут двадцать.

— Да, но теперь это официально.

Маша сидела на своём месте у окна, разложив перед собой журнал группы, две ручки разного цвета и стикеры. При виде их она подняла голову и посмотрела так, как смотрят на людей, которые подводят не в первый раз, но на которых всё ещё зачем-то надеются.

— Ну здравствуйте, — сказала она. — Семь минут. Я специально засекла.

— Мы вместе опоздали! — Сергей плюхнулся рядом. — Это же одно опоздание считается, ну по-человечески если? Мы же как один организм.

— Вы как два организма, каждый со своим будильником.

— Маш.

— Я вас отметила, — сказала она, захлопывая журнал. — Но вы мне теперь должны.

— Что должны? — Андрей стянул мокрую куртку и повесил на спинку стула, где та немедленно принялась капать на пол.

— Пока не решила. Что-нибудь.

— Вот это самое страшное, — сообщил Сергей в пространство. — Когда она не решила. Потому что потом это всегда оказываются коробки. Один раз мы таскали коробки с методичками с первого этажа на четвёртый, четвёртый, Андрюх, а лифт не работал!

— Один раз, — уточнила Маша.

— Два!

— Один раз коробки, один раз стулья. Стулья — это не коробки, стулья вы несли по одному и ныли всю дорогу.

— Мы не ныли, мы обсуждали несправедливость.

Маша была старостой второй год подряд, и никто, включая её саму, не помнил, как это вышло: кажется, на первом курсе кто-то спросил, кто возьмётся, все дружно посмотрели в разные стороны, а она пожала плечами и сказала: «Ну ладно». С тех пор у неё были журнал, чат группы, три вечно теряющиеся ведомости и абсолютное знание того, кто, где и почему находится в любой момент времени. Андрей однажды спросил, зачем ей это надо. Маша ответила, что кто-то же должен, а потом добавила, что если этим займётся кто-нибудь другой, она будет нервничать сильнее, чем если займётся сама, — и вот это уже было похоже на правду.

Аудитория постепенно заполнялась. Кто-то доедал булку, кто-то досыпал на задней парте, две девушки у окна обсуждали, куда пойти в пятницу, и обе явно никуда не собирались. Пахло мокрыми куртками, кофе из автомата и той специфической сентябрьской сыростью, которая держится в старых зданиях до самого мая.

— Кстати! — Сергей развернул телефон к Маше. — Тебе надо это увидеть.

— Я видела.

— Ты видела в восемь утра!

— И, знаешь, мне хватило.

— Но ты не досмотрела до момента, где она сохнет! Ты ушла на самом интересном!

— Серёж. — Маша мягко отвела его руку с телефоном в сторону. — Я узнала про существование этой собаки раньше, чем почистила зубы. Я не успела ни умыться, ни поесть, ни понять, какой сегодня день недели, но я уже знала, что она мокнет. Мне кажется, на одно утро достаточно.

— Тебе понравилось!

— Мне понравилось, что ты две минуты молчал, пока грузилось видео. Это были прекрасные две минуты. Я вспоминала о них весь автобус.

Сергей засмеялся так, что с первого ряда обернулись сразу трое, и объявил на всю аудиторию, что вот за это он её и любит. Маша сказала, чтобы он не орал. Сергей возразил, что он не орёт, а смеётся, и что это разные вещи, и вообще нельзя человеку запрещать смеяться, это нарушение чего-нибудь. Маша сказала, что он орёт, когда смеётся, что это медицинский факт, зафиксированный множеством свидетелей, и что в прошлом году из-за него преподаватель по статистике дважды делал паузу.

Андрей отпил кофе из термоса и подумал, что вот это, пожалуй, и есть его нормальная скорость жизни. Третий ряд, мокрая куртка, Серёгины собаки, Машин журнал — и никто ничего от него не хочет.

За пять минут до звонка к их парте подошла Лиза из соседней подгруппы.

— Прива-ат, — пропела она. — Слушайте, я умираю. Андрей, спаси меня, а? У нас же был семинар в прошлый раз, вторая тема, про классификацию, и я вот сидела, слушала, честно слушала, всё записала — а потом открыла тетрадь и не поняла вообще ни слова. Как будто это не я писала.

— Так там несложно на самом деле.

— Тебе несложно! — Лиза сдвинула по парте свою тетрадь чуть ближе к нему, хотя тетрадь была закрыта и смотреть в ней было решительно не на что. — А я сижу и думаю, может, я тупая. Я в прошлый раз слышала, как ты Кириллу объяснял, буквально краем уха, и то поняла больше, чем за всю пару. У тебя талант какой-то, честное слово.

— Да не талант, просто её плохо объясняли.

— Ну вот! Ты даже сейчас объясняешь лучше, чем она объясняла. — Лиза улыбнулась. — Так что, поможешь? На большой перемене, а?

— Давай.

— Ты чудо просто. Всё, я побежала, а то Витальевна идёт.

Она поправила волосы, задержалась ещё на секунду, будто хотела сказать что-то ещё, и всё-таки убежала к своим.

Сергей проводил её взглядом и медленно повернулся к Андрею с лицом человека, который сейчас сообщит нечто чрезвычайно важное.

— Ты вообще заметил?

— Что заметил?

— Ничего, — сказал Сергей. — Живи спокойно.

— Нет, ты договаривай.

— Не-не-не. Я один раз уже пытался тебе объяснить очевидные вещи, помнишь, чем кончилось? Ты мне полчаса доказывал, что человек просто вежливый. Всё, я устал, я больше не лезу.

Маша фыркнула в журнал и головы не подняла. Андрей посмотрел на одного, потом на другую, ничего не понял и решил, что они, вероятно, продолжают какой-то свой утренний спор, к которому он отношения не имеет.

Звонок прозвенел в девять тридцать. Ольга Витальевна — которую все звали просто Витальевной и которая на это давно перестала обижаться — вошла, поставила сумку на стол и начала писать на доске тему, попутно объясняя, что семинары будут каждую вторую неделю, что отчётность накопительная и что не надо потом приходить к ней в декабре с глазами. Аудитория привычно записывала.

Дверь открылась минут через семь.

— А, да, — сказала Витальевна, обернувшись. — Минуту внимания, товарищи. У нас пополнение, к нам переводом.

Девушка, вошедшая в аудиторию, остановилась у доски и обвела зал коротким, совершенно спокойным взглядом — так смотрят на очередь в поликлинике. Первое, что заметил Андрей, — волосы. Белые, коротко подстриженные, с чёлкой, из-под которой был виден только один глаз. Не осветлённые под блонд, а именно белые, и от этого весь остальной её вид — тёмная куртка, обычный рюкзак, обычные кроссовки — выглядел как маскировка, которая не сработала.

— Представьтесь, — попросила Витальевна.

— Артемида.

Она сказала это ровно и коротко, без всякого выражения, но по аудитории всё равно прошло то короткое общее движение, которое потом обычно превращается в шёпот на задних рядах. Кто-то переспросил соседа. Кто-то хмыкнул. Кто-то уже печатал в телефоне.

— Красивое имя, — одобрительно сказала Витальевна. — Редкое. Так, место... — Она обвела аудиторию взглядом. — Вон там, у Андрея свободно, садитесь.

Артемида пошла по проходу, не глядя по сторонам, и села рядом. Поставила рюкзак на колени, достала оттуда тетрадь — обычную, в клетку, изрядно потрёпанную по углам, — и пенал.

— Привет, — сказал Андрей.

— Привет.

— Я Андрей.

— Я слышала.

Она открыла тетрадь, щёлкнула ручкой и стала смотреть на доску. По всему выходило, что разговор закончен и продолжения не предполагается. Андрей тоже повернулся к доске и минуты через две обнаружил, что почему-то улыбается, и не смог толком объяснить себе чему.

— Ручка не пишет, — сказала Артемида, не поворачивая головы.

Он молча протянул ей свою.

Она взяла, проверила на полях, кивнула — не ему, а как бы в целом, — и стала записывать. Больше за всю пару не сказала ни слова. Писала быстро, мелко, ни разу не переспросила и ни разу не заглянула в чужую тетрадь, хотя тему явно давали не с начала.

Витальевна между тем добралась до самого нелюбимого своего места — до списка литературы, — и в аудитории поднялся характерный шум, который возникает, когда двадцать человек одновременно осознают, что придётся что-то записывать. Кто-то попросил повторить фамилию. Кто-то спросил, будет ли это в электронке. Витальевна ответила, что будет, но записать всё равно надо, потому что электронка — вещь ненадёжная, а тетрадь ещё никого не подводила.

В какой-то момент Андрей поймал себя на том, что косится в сторону соседки, и тут же уставился в собственный конспект с преувеличенным вниманием. Стало неловко — не потому, что она заметила, она не заметила, а потому, что он вообще этим занимается. Он перевернул страницу, честно записал два пункта из списка, потом ещё один, а потом увидел, что на полях её тетради, у самого края, нарисован угол здания. Не каракули от скуки, какие рисуют все, а именно рисунок: несколько линий, тень, окно. Сделано было за те же секунды, за которые остальные успевают начеркать спираль.

Он отвёл глаза и до конца пары в её сторону больше не смотрел. Почти.

На перемене их вынесло на крыльцо вместе со всем потоком. Дождь к этому времени перестал, зато поднялся ветер, и все стояли, зябко втянув головы в воротники, изображая, что вышли не мёрзнуть, а по делу.

— Ну? — сказал Сергей, едва они отошли от дверей.

— Что «ну»?

— Новенькая!

— Что новенькая?

— Андрюх. — Сергей посмотрел на него с бесконечной укоризной. — Она сидела рядом с тобой полтора часа. Полтора часа! За это время можно жизнь прожить.

— Я сказал ей «привет».

— И?

— И она сказала «привет».

— Всё?

— Ещё она попросила ручку.

— Ну вот! — торжествующе сказал Сергей. — Уже больше, чем у всех остальных. Ты понимаешь, что ты сегодня единственный человек в этой аудитории, с которым она разговаривала?