Свобода в ритме сердца

Я вздохнул, отлип от двери и пошёл по коридору к своей комнате, чувствуя, как усталость наваливается на плечи ещё тяжелее с каждым шагом, как тело требует отдыха, а мозг никак не может успокоиться и продолжает прокручивать одни и те же мысли по кругу.

Моя комната встретила меня привычным беспорядком и тем особым уютом, который бывает только в собственном пространстве, где можно расслабиться и быть собой. Она была средних размеров, не маленькая, но и не огромная, достаточно просторная, чтобы не чувствовать себя в клетке, но достаточно уютная, чтобы ощущать защищённость. Односпальная кровать стояла у стены, застеленная небрежно, одеяло скомкано после вчерашнего сна, подушка помята. У окна располагался письменный стол из ИКЕА, современный, простой, функциональный, на котором в художественном беспорядке лежали ноутбук, тетради, ручки, какие-то записки и ноты. Стул с мягкой спинкой, на котором я проводил часы, когда учился или просто сидел в интернете. Встроенный белый шкаф занимал всю стену, вмещая мою одежду и вещи. На полке над столом теснились книги, Булгаков, Достоевский, Пушкин, сборники стихов, которые я любил перечитывать, когда хотелось отвлечься от реальности. На стенах висели постеры музыкальных групп, которые мне нравились, создавая ту атмосферу, в которой мне было комфортно. Большое окно выходило во двор, откуда виднелась детская площадка и деревья, которые сейчас, в темноте и под дождём, выглядели как тёмные силуэты.

И конечно, гитара, моя верная спутница, стояла на специальной стойке у кровати, всегда под рукой, всегда готовая к тому, чтобы я взял её и заиграл. Акустическая Yamaha, старая модель, купленная много лет назад на первые заработанные деньги, потёртая временем и использованием, но от этого ещё более дорогая сердцу. Лак стёрся в нескольких местах, особенно там, где моя рука постоянно лежала при игре, оставляя след от бесчисленных часов практики и выступлений. Но я ухаживал за ней, как за живым существом, менял струны регулярно, неделю назад поставил новые, протирал корпус после каждого выступления, настраивал её каждый день, и она отвечала мне чистым, красивым звуком.

Я закрыл за собой дверь комнаты, прислонился к ней спиной и вздохнул с облегчением, наконец-то оказавшись в своём убежище, где никто не будет задавать вопросы, никто не будет смотреть с укором или разочарованием, где можно просто быть собой и не притворяться. Дома, наконец-то дома, в своём пространстве, где стены знакомы до каждой трещинки, где каждая вещь на своём месте.

Я стянул с себя мокрую футболку, которая прилипла к телу и неприятно холодила кожу, потом джинсы, тоже влажные и тяжёлые, бросил всё это в корзину для белья в углу комнаты, взял чистое полотенце с полки и направился в ванную, предвкушая горячий душ, который смоет с меня не только грязь и воду, но и усталость этого длинного дня.

Ванная в нашей квартире была просторной и современной, с душевой кабиной, белой раковиной, унитазом, всё чистое, аккуратное, функциональное, и главное, горячая вода была всегда, в любое время дня и ночи, что в нашем городе было не такой уж частой роскошью.

Я включил воду в душевой кабине, подождал несколько секунд, пока она нагреется, разделся окончательно и зашёл под струи, которые сразу же ударили по телу горячим потоком, и я закрыл глаза, подставляя лицо под воду, чувствуя, как напряжение начинает понемногу уходить из мышц. Тепло, наконец-то тепло после холодного дождя и промозглого вечера, тепло, которое проникает в кожу, в кости, в душу.

Вода стекала по лицу, смывая капли дождя, по плечам, снимая усталость, по спине, расслабляя затёкшие мышцы. Пар поднимался вверх, заполняя кабину белой дымкой, делая воздух влажным и тёплым. Я стоял неподвижно, просто стоял под струями воды, не думая ни о чём, просто наслаждаясь этим моментом покоя, и впервые за весь этот бесконечный вечер я почувствовал, что действительно могу расслабиться, отпустить все мысли, все тревоги, все проблемы.

Но расслабление длилось недолго, потому что мысли снова начали возвращаться, одна за другой, как волны, накатывающие на берег, и я не мог их остановить, не мог выключить этот бесконечный внутренний монолог. Я устал, понял я, устал не только физически, хотя и тело требовало отдыха после трёх часов на сцене и прогулки под дождём, но и морально, душевно, устал от всего, что происходит в моей жизни.

Устал от отца и его вечного давления, от его слов "брось музыку", которые он повторял так часто, что они превратились в фоновый шум, в постоянное напоминание о том, что я его разочаровываю. Устал от того, как он смотрит на меня с этим явным разочарованием в глазах, с этой усталостью от моего существования, как будто я для него не сын, а обуза, от которой он не может избавиться. Как будто он устал от меня, от моих выборов, от моего упрямства, от того, что я не такой, каким он хотел бы меня видеть.

Устал от бесконечных сравнений с Артуром, от того, что каждый раз, когда отец смотрит на меня, я знаю, что он думает: "Вот Артур, успешный, вот он, молодец, архитектор в Москве, деньги хорошие, невеста красивая, жизнь налажена. А ты? Ты что делаешь? Играешь в клубе за копейки и тратишь своё время впустую?"

Устал от этой жизни, от этого института, в который я не хотел поступать, но поступил, потому что отец настоял и я не видел смысла сопротивляться. Устал от специальности, которая мне неинтересна, от будущего, которое мне навязали, от перспективы провести следующие пять лет, изучая то, что мне не нужно и не хочется знать.

Вода лилась и лилась, горячая, бесконечная, и я стоял под ней, пытаясь хоть на минуту остановить эти мысли, но они продолжали крутиться в голове, возвращаясь снова и снова к одному и тому же.

Отец говорит, что музыка это хобби, а не профессия, что ею нельзя прокормиться, что нужно думать о будущем, о деньгах, о стабильности. Мать обычно молчит, когда заходит разговор о музыке, но я вижу в её глазах то же самое, ту же уверенность в том, что родители правы, что музыка это несерьёзно, баловство, трата времени, которое можно было бы потратить на что-то более полезное и перспективное.

Может быть, они действительно правы, думал я, стоя под горячими струями воды, может быть, я и правда зря трачу своё время, играя по три часа в клубе за две с половиной тысячи рублей, откладывая эти деньги на струны и оборудование, которое мне, в общем-то, не так уж и нужно. А зачем всё это? Чтобы что? Чтобы всю жизнь играть в таких же клубах, перед такой же публикой, зарабатывая копейки, в то время как Артур в Москве зарабатывает в сто раз больше, живёт в хорошей квартире, ездит на своей машине и планирует свадьбу?

Может быть, правда стоит бросить всё это, закончить институт, получить диплом инженера, найти нормальную работу, где платят нормальные деньги, жить как все нормальные люди, снять квартиру, потом купить свою, купить машину, жениться на какой-нибудь хорошей девушке, завести детей, вести размеренную, предсказуемую, стабильную жизнь, в которой нет места мечтам о сцене и аплодисментах?

Но даже думая об этом, я чувствовал, как что-то внутри сопротивляется этой мысли, отторгает её, как организм отторгает чужеродное тело. Потому что музыка это не просто хобби, не просто способ заработать карманные деньги, это единственное, что у меня по-настоящему есть, единственное, что я умею делать хорошо, единственное, когда я чувствую себя живым, настоящим, собой.

Когда я на сцене, когда держу в руках гитару, когда играю и пою, я не думаю ни о чём другом, все проблемы, все тревоги, все сомнения отступают куда-то на задний план и перестают существовать. Ни отца, ни его разочарования, ни денег, которых вечно не хватает, ни мыслей о том, что я неудачник по сравнению с Артуром. Только музыка, только я и гитара, только звук, который рождается под моими пальцами и заполняет пространство вокруг. Там, на сцене, я настоящий, там я не боюсь быть собой, не сомневаюсь в своём праве существовать таким, какой я есть. Там я свободен от всех этих ожиданий, требований, сравнений.

Без музыки я кто? Никто, просто ещё один безликий студент, который учится тому, что ему неинтересно, работает на работе, которая ему не нравится, и живёт жизнью, которую выбрал не он сам.

Нет, решил я, стоя под душем и чувствуя, как решимость крепнет внутри. Не брошу. Пока не брошу, по крайней мере. Может быть, когда-нибудь я действительно пробьюсь, может быть, однажды отец увидит меня на настоящей сцене, в настоящем зале, перед настоящей публикой, и поймёт, что я был прав, что музыка это не ерунда. Может быть...

Я выключил воду, которая уже начала остывать, вышел из кабины, взял полотенце и вытерся энергичными движениями, растирая кожу до красноты, прогоняя остатки холода. Оделся в домашнее, старую мягкую футболку и спортивные штаны, в которых было удобно и тепло, и вернулся в свою комнату, чувствуя себя чуть лучше, чем до душа.

Я сел за стол, пододвинул к себе стул, открыл ноутбук и нажал кнопку включения, потом стал ждать, пока система загрузится, что занимало обычно минуты две-три, потому что ноутбук был уже не новый и порядком подтормаживал. Наконец экран загорелся, появился рабочий стол, и я открыл браузер, зашёл в свою почту, где обычно скапливались десятки непрочитанных писем, большинство из которых были спамом.

Так и есть, в папке "Входящие" лежало несколько новых писем, в основном спам и реклама, уведомления из социальных сетей о том, что кто-то поставил лайк или написал комментарий, ничего интересного или важного. Но одно письмо выделялось среди остальных, его тема была официальной и серьёзной: "Государственный Институт Инженерии и биоинженерии. Информация для первокурсников".

Я кликнул на него, и письмо открылось на весь экран.

"Уважаемый Андрей Викторович Карамзин!

Напоминаем Вам, что занятия для студентов первого курса начинаются 1 сентября 202* года в 9:00. Просим Вас явиться в главный корпус института для прохождения организационного собрания.

С уважением,Деканат ГИИБИ"

Я перечитал письмо ещё раз, медленно, вдумчиваясь в каждое слово, хотя там не было ничего нового или неожиданного, просто стандартное уведомление о начале учебного года, о том, что завтра, первого сентября, в девять утра мне нужно явиться в главный корпус института для прохождения организационного собрания. Закрыл письмо, откинулся на спинку стула и посмотрел в окно, где за стеклом уже совсем стемнело и только огни фонарей мигали сквозь капли дождя.

Завтра начинается первый день в институте, новая жизнь, которую я не выбирал и которая мне совершенно не нужна, но отступать некуда, потому что решение уже принято, документы поданы, экзамены сданы, и теперь я студент Государственного Института Инженерии и биоинженерии, буду учиться на инженера, сидеть на лекциях по высшей математике и сопромату, решать задачи, которые мне неинтересны, общаться с людьми, которых я не знаю и не хочу знать.

Я не хотел туда, не хотел учиться на инженера, не хотел вообще ничего из этого, но отец настоял, как всегда настаивал на своём, не спрашивая, чего хочу я, не интересуясь моим мнением, просто ставя передо мной факт: поступай, говорил он, это твоё будущее, музыка это хобби, инженерия это профессия, ты должен думать о своём будущем, о деньгах, о стабильности, а не витать в облаках с гитарой в руках.

Я не сопротивлялся, не спорил, не доказывал, что музыка для меня не хобби, а нечто большее, потому что не видел смысла, знал, что всё равно ничего не изменится, отец всё равно настоит на своём, мать промолчит, как всегда молчит, когда отец принимает решения, и мне останется только подчиниться. Просто поступил туда, куда он сказал, сдал экзамены, прошёл конкурс, получил письмо о зачислении, и вот теперь завтра первый день моей новой, навязанной, чужой жизни.

Может, это не так плохо, думал я, глядя в темноту за окном, может, я привыкну к этому институту, к этим предметам, к этим людям вокруг, может, мне даже понравится, может, я найду что-то интересное в этой инженерии, что-то, что зацепит меня, увлечёт, заставит забыть о музыке и о том, что я на самом деле хочу делать со своей жизнью.

Нет, не понравится, я знаю это точно, знаю всем своим существом, каждой клеточкой тела, каждой струной души, что мне там будет скучно, тяжело, невыносимо, что каждый день я буду просыпаться с мыслью о том, что не хочу туда идти, что это не моё, что я трачу время впустую, что жизнь проходит мимо, а я сижу на лекциях и делаю вид, что мне это интересно.

Но выбора нет, просто нет, потому что я не могу пойти против отца, не могу разочаровать его ещё больше, чем уже разочаровал своей любовью к музыке, своими выступлениями в клубе, своим нежеланием быть таким, как Артур, успешным, правильным, идеальным сыном, которым можно гордиться.

Я посмотрел на гитару, которая стояла на стойке у кровати, тихая, терпеливая, словно ждала, когда я снова возьму её в руки, когда снова заиграю, когда снова почувствую себя живым, настоящим, свободным. Встал со стула, подошёл к ней медленно, протянул руку и взял её в руки, ощущая знакомую тяжесть, знакомую форму корпуса, гладкость грифа под пальцами.

Она была лёгкой и тяжёлой одновременно. Лёгкой физически, весила около двух килограммов. Но тяжёлой по смыслу. Это была моя первая гитара. Я купил её в шестнадцать лет, на первые заработанные деньги. Работал курьером всё лето, копил, потом пошёл в музыкальный магазин и купил. Yamaha F310. Недорогая, но хорошая. Продавец сказал: "Это отличная гитара для начинающих". Я не был начинающим, играл уже три года на старой, одолженной у друга. Но это была моя первая собственная гитара.

С тех пор прошло два года. Лак стёрся. Корпус поцарапан. Но я ухаживал за ней. Протирал после каждого выступления. Менял струны раз в месяц. Настраивал каждый день. Она была частью меня.

Сел на кровать. Положил гитару на колени. Перебрал струны. Звук чистый, но чуть-чуть расстроилась. Я подкрутил колки, подстроил.

Начал играть. Тихо, медленно. Пальцы сами находили нужные лады, сами перебирали струны. Я закрыл глаза. Погрузился в музыку.

Музыка, это когда я чувствую себя живым. Когда играю, я не думаю ни о чём. Ни об отце, ни о деньгах, ни о том, что я неудачник. Только музыка. Только я и гитара. На сцене я настоящий. Там я не боюсь. Не сомневаюсь. Там я свободен.

Играл несколько минут, может, пять, может, десять, не считал, просто играл и чувствовал, как напряжение понемногу уходит из плеч, из шеи, из всего тела. Музыка всегда так действовала на меня, как будто вымывала всё лишнее, всю грязь дня, все раздражения и усталости, оставляя только чистый звук и тишину внутри. Потом остановился, положил гитару обратно на стойку, аккуратно, бережно, как живое существо, которое нуждается в заботе и внимании.

Лёг на кровать, не раздеваясь, просто рухнул на неё всем телом и посмотрел в потолок. Потолок был белым, ровным, без единого пятна или трещины. Я смотрел на него и думал обо всём и ни о чём одновременно, мысли плыли медленно, вязко, как будто сквозь мёд.

Вспомнил девушку из кафе. Белые волосы, странные, необычные, такие, каких я никогда раньше не видел. Испуганные глаза, широко распахнутые, полные какого-то ужаса, несоразмерного ситуации. Дрожащие руки, прижатые к груди, как будто она пыталась защититься от удара.

Странная.

Почему так испугалась? Я же не накричал на неё, не обозвал, не ударил. Просто сказал, чтобы смотрела, куда идёт. Обычные слова, которые говорят сотни раз в день сотни людей. Но она отреагировала так, будто я её чуть ли не убить собрался.

Ладно. Не моё дело. Больше не увижу её, наверное. Город большой, институт другой, жизни наши не пересекутся. Просто случайная встреча, случайное столкновение, разбитый телефон и всё. Завтра я об этом даже не вспомню.

Отмахнулся от мыслей, закрыл глаза и почувствовал, как усталость накрывает меня тяжёлым, тёплым одеялом, медленно затягивает вниз, в глубину, туда, где нет ни мыслей, ни беспокойства, ни завтрашнего дня. Я почувствовал, как проваливаюсь в сон, глубокий, тяжёлый, без сновидений, в котором не было ничего, кроме темноты и тишины.

Последняя мысль, которая мелькнула перед тем, как я окончательно заснул: завтра институт, первый день, новая жизнь, которую я не выбирал, но которую придётся прожить. Интересно, каким он будет, этот первый день? Скучным, наверное. Организационное собрание, знакомство с одногруппниками, расписание, правила. Ничего интересного. Но надо идти. Отец проверит. Он всегда проверяет.

Глава 2:Первый раз за восемь лет

«Утро — это всегда проверка нажелание жить дальше.»

Франц КафкаАртемида

Я проснулась от будильника раньше, чем обычно, хотя на самом деле не спала толком всю ночь, ворочалась, вслушивалась в тишину большого дома, пыталась заснуть и не могла, потому что мысли крутились в голове бесконечной каруселью, не давая покоя. Шесть утра, показывал телефон на прикроватной тумбочке, и за окном ещё было темно, только далёкие огни города мерцали в предрассветной мгле, создавая иллюзию звёздного неба, спустившегося на землю.

Я лежала в кровати ещё несколько минут, глядя в потолок своей комнаты, высокий, белый, с лепниной по краям, такой знакомый, что я могла описать каждую деталь с закрытыми глазами. Моя комната была большой, слишком большой для одного человека, с высокими окнами, выходящими на центральную часть города, с тяжёлыми шторами из бархата, которые днём пропускали мягкий рассеянный свет, а ночью надёжно скрывали меня от внешнего мира. Кровать с балдахином стояла у стены, мягкая, удобная, с горой подушек, в которых можно было утонуть. У противоположной стены располагался старинный письменный стол, подаренный отцом на четырнадцатилетие, хотя я подозревала, что выбирал его не он, а Константин. На столе аккуратно лежали альбомы для рисования, карандаши, краски, кисти, всё то, чем я заполняла свои дни последние восемь лет. Рядом стоял мольберт с недописанным пейзажем, который я начала неделю назад и никак не могла закончить, потому что не могла поймать нужное настроение. Книжный стеллаж занимал целую стену, полки были заставлены книгами, классикой и современной литературой, фантастикой и поэзией, всем, что Константин приносил мне по моей просьбе или по своему выбору, зная мой вкус лучше, чем я сама.

Сегодня первый день, подумала я, глядя в потолок и чувствуя, как тревога сжимает горло, делает дыхание частым и поверхностным. Первый день в университете. Первый раз за восемь лет я выйду в мир, не просто на короткую прогулку в сопровождении Константина или водителя, а по-настоящему, одна, среди людей, среди незнакомых лиц, среди шума и суеты, которых я так долго избегала.

Восемь лет назад я перестала ходить в школу. Мне было девять, почти десять, когда отец принял решение забрать меня оттуда навсегда после того инцидента, о котором я до сих пор старалась не думать, потому что воспоминания были слишком болезненными, слишком яркими, слишком живыми даже спустя столько лет. С тех пор я училась дома, с репетиторами, которых нанимал отец, с Константином, который был для меня и учителем, и наставником, и единственным близким человеком в этом большом пустом доме. Восемь лет я прожила в изоляции, в своём маленьком мире, ограниченном стенами дома и сада, изредка выходя на улицу только в сопровождении, только в безопасные места, где было мало людей.

А теперь я должна пойти в университет. Среди сотен незнакомых людей. Которые будут смотреть. Которые будут шептаться. Которые будут показывать пальцами на мои волосы.

Я подняла руку и провела пальцами по волосам, рассыпанным по подушке. Белые волосы, моё проклятие и моя особенность, то, что делало меня заметной везде, где бы я ни появилась, то, из-за чего меня травили в школе, из-за чего я так и не смогла вписаться в детский коллектив, из-за чего я стала затворницей в собственном доме. Они стали белыми, когда мне было восемь лет, после того как мама ушла, просто исчезла из моей жизни в один день, не объяснив причины, не попрощавшись, не оставив ничего, кроме пустоты и боли. Врачи говорили, что это стресс, что это редкое явление, но возможное, что волосы могут поседеть от сильного эмоционального потрясения даже у ребёнка. Отец водил меня по специалистам, пытался найти лечение, способ вернуть нормальный цвет, но ничего не помогало. Волосы остались белыми, и я научилась жить с этим, хотя так и не смирилась до конца.

Вчера вечером Константин убедил меня съездить в кафе. "Барышня, — сказал он своим мягким, успокаивающим голосом, который всегда действовал на меня как бальзам на рану, — завтра вам предстоит большой день. Первый день в университете. Будет много людей, много новых лиц, много внимания. Вам нужно немного потренироваться быть среди людей, чтобы завтра было не так страшно. Съездите в кафе, посидите там немного, привыкните к обстановке. Я попрошу Игоря Петровича отвезти вас".

Я согласилась, хотя идея казалась мне ужасной, потому что Константин был прав, как всегда был прав, и я понимала, что если я не сделаю хотя бы маленький шаг навстречу миру сегодня, то завтра мне будет ещё страшнее. Игорь Петрович, водитель отца, молчаливый мужчина средних лет с серьёзным лицом и военной выправкой, отвёз меня в кафе "Легенда-кафе", небольшое уютное заведение рядом с каким-то клубом, где, по словам Константина, было тихо и спокойно по вечерам.

Поездка прошла в молчании. Игорь Петрович никогда не был разговорчивым, да я и не ожидала разговоров, просто сидела на заднем сиденье чёрного седана, смотрела в окно на вечерний город, на дождь, который лил не переставая, превращая улицы в реки, а людей в серые размытые силуэты под зонтами. Город казался чужим и враждебным, слишком большим, слишком шумным, слишком наполненным жизнью, к которой я не принадлежала.

Когда мы подъехали к кафе, я попросила Игоря Петровича подождать меня в машине, сказала, что недолго, минут двадцать, не больше, просто зайду, посижу, выпью чаю и вернусь. Он кивнул, припарковался напротив входа, и я вышла из машины, сразу почувствовав на лице холодные капли дождя, которые тут же начали мочить волосы, одежду, кожу. Я быстро добежала до входа в кафе, толкнула дверь и...

И столкнулась с кем-то, кто выходил в этот момент.

Удар был лёгким, почти невесомым, но я не ожидала, не была готова, и от неожиданности отшатнулась назад, чуть не упав. Услышала резкий звук, что-то упало на пол, и я сразу поняла, что это моя вина, что я была невнимательна, что я врезалась в человека и что-то испортила.

Я посмотрела вниз и увидела телефон на полу, экран которого был весь в трещинах, паутина расползлась от угла до угла, превращая дисплей в мозаику из осколков. Парень, в которого я врезалась, наклонился и поднял телефон, и я увидела его лицо, молодое, усталое, с тёмными волосами, растрёпанными от дождя, с серыми глазами, в которых читалось раздражение.

— Ой! — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. — Простите! Я не хотела! Я не специально!

Голос звучал тонко, дрожал от волнения и страха, руки сами собой сжались в кулаки, прижались к груди в защитном жесте, который я не могла контролировать. Внутри всё сжалось от стыда и вины, от осознания того, что я только что испортила чужую вещь, что я причинила кому-то неприятность, что я снова всё испортила, как всегда всё порчу.

Он посмотрел на меня, потом на телефон, и я видела, как на его лице отражается раздражение, усталость, нежелание разбираться с этой ситуацией.

— Надо было смотреть внимательнее, — сказал он, и голос прозвучал устало, немного резко, но не грубо, просто так, как говорит человек, у которого закончились силы на вежливость.

Слова ударили больнее, чем если бы он накричал на меня, потому что в них не было злости, только разочарование и усталость, и я почувствовала, как вина разрастается внутри ещё сильнее, заполняет всю грудь тяжестью.

— Я... я заплачу! — быстро проговорила я, слова сыпались одно за другим, я не могла остановиться, хотела исправить ситуацию, загладить вину любой ценой. — Я возмещу ущерб! Сколько это стоит? Сколько стоит ремонт? Я заплачу, обещаю! Простите, пожалуйста!

Руки дрожали, я заметила это и быстро прижала их к груди покрепче, пытаясь скрыть дрожь, пытаясь взять себя в руки, но не получалось, волнение было слишком сильным, стыд слишком жгучим.

Он посмотрел на меня ещё раз, долгим оценивающим взглядом, и я почувствовала, как краснею под этим взглядом, как хочется провалиться сквозь землю и исчезнуть, чтобы не стоять здесь под его усталыми серыми глазами.

— Забудь, — сказал он коротко, сунул телефон в карман и вышел на улицу, под дождь, не оглядываясь.

Я осталась стоять в дверном проёме, не в состоянии двинуться с места, чувствуя, как по щекам катятся слёзы, смешиваясь с каплями дождя, которые попали на лицо, когда дверь открылась. Забудь, сказал он, но как я могу забыть, когда я испортила его телефон, когда я причинила ему неудобство, когда я снова всё испортила, как всегда.