Свобода в ритме сердца

Маша, стоявшая рядом с двумя стаканчиками чая, один из которых предназначался Сергею, заметила, что вообще-то она разговаривала с Артемидой ещё до пар, в деканате, потому что документы носила именно она, как староста, и если кому-то интересно, то Артемида перевелась с того же направления, просто из другого университета.

— Из какого? — тут же спросил Сергей.

— Не спросила.

— Ты? Не спросила? Ты, которая знает, у кого какая справка и кто когда родился?

— Я староста, а не следователь, — спокойно сказала Маша. — Она отдала мне бумаги, спросила, где триста двенадцатая, я объяснила. Всё.

— И как она тебе?

Маша подумала, грея ладони о стаканчик.

— Нормально, — сказала она наконец. — Просто, мне кажется, ей сейчас не очень хочется, чтобы её обо всём расспрашивали. Она так стоит... ну, знаешь, как будто заранее готова, что сейчас начнут.

— Да ладно, первый день, все дёрганые, — отмахнулся Сергей. — Я бы вообще стоял как приклеенный, я в первый день на первом курсе полтора часа не мог найти туалет и стеснялся спросить.

— Ты? — Маша посмотрела на него поверх стаканчика. — Ты бы через десять минут знал всю группу по именам, кто откуда приехал и у кого какая собака, и создал бы чат.

— Ну да, — согласился Сергей без всякой скромности. — Я коммуникабельный. Но туалет я реально не нашёл.

После чего он плавно перешёл к более насущной теме: в буфете опять не привезли нормальные сосиски в тесте, а привезли какие-то с сыром, а сосиска с сыром — это принципиально другой продукт, и продавать его под тем же названием попросту нечестно по отношению к людям. Маша заметила, что он говорит это каждую неделю. Сергей ответил, что и будет говорить, пока справедливость не восторжествует, потому что если молчать, то так и будет.

Андрей слушал вполуха. Через стеклянные двери был виден вестибюль: гардероб, доска объявлений, поток людей — и в стороне от потока, у самой лестницы, белая голова. Артемида стояла одна, глядя в телефон, и как-то очень заметно никуда не шла. Не в буфет, не курить, не к своим — потому что своих у неё тут пока не было.

Он подумал, что мог бы подойти. Спросить, нашла ли она триста двенадцатую. Или где автомат с кофе. Или вообще что угодно.

И тут же подумал, что это будет выглядеть глупо. Что она явно не в настроении. Что подходить к незнакомому человеку в первый день с расспросами — примерно худшее, что можно придумать. Что вообще есть люди, которым такое даётся легко — вот Серёга подошёл бы и через минуту знал бы, как зовут её собаку, если бы собака была. А есть он.

— Андрюх! — позвал Сергей. — Ты идёшь?

— Куда?

— В буфет, я же говорю! Вдруг всё-таки привезли. Надежда умирает последней.

— Ты только что сказал, что не привезли.

— Я сказал, что не привезли утром. Утро — это не приговор!

Андрей ещё раз глянул через стекло. Артемида уже убрала телефон и шла куда-то по коридору, не оборачиваясь.

— Иду, — сказал он.

В буфете сосисок не оказалось ни с сыром, ни без, зато была очередь человек на пятнадцать и одна кассирша, обслуживавшая всех с одинаковым выражением спокойной обречённости.

— Ну и как это назвать? — вопрошал Сергей, вглядываясь в витрину поверх голов. — Одиннадцать часов. Одиннадцать! А там уже пусто, как будто война.

— Возьми булку.

— Булка — это не еда.

— Булка — это буквально еда.

— Булка — это то, что ты ешь, когда еды нет, — наставительно сказал Сергей. — Это как... ну вот представь, ты пришёл в кино, а тебе говорят: кина не будет, но вот тебе стул, посиди. О! Слойка есть!

— Ну вот.

— С повидлом.

— И?

— Ты издеваешься, да? — Сергей посмотрел на него с болью. — Ты же знаешь про повидло. Ты был там. Ты всё видел своими глазами.

Андрей действительно знал. Четвёртый класс, спор, шесть слоек подряд, героическое заявление «да мне вообще нормально» — и печальные последствия примерно на середине дороги домой. С тех пор прошло десять лет, повидло по-прежнему числилось в личных врагах, и всякий раз, когда речь заходила о выпечке, вся история всплывала целиком, во всех подробностях, независимо от того, хотел этого кто-нибудь или нет.

Очередь двигалась медленно. Впереди кто-то долго выяснял, работает ли терминал; потом оказалось, что терминал работает, а карта не та. Сергей за это время успел сообщить, что в четверг они собираются у него, потому что родители уезжают к тётке в область на три дня, и что Маша обещала что-нибудь приготовить, а раз Маша обещала — значит, это будет не как обычно.

— Что «не как обычно»?

— То есть не пельмени.

— Ты так говоришь, будто пельмени — это плохо.

— Пельмени — это база, — серьёзно сказал Сергей. — Пельмени — это фундамент. Но Маша готовит по-настоящему, ты же был в прошлый раз, когда она эту штуку делала с курицей и с этим... ну ты помнишь.

— Помню.

— Вот. Так что приходи. И это... — Он вдруг замялся, чего с ним обычно не случалось. — Ты можешь позвать кого-нибудь, если хочешь. Ну, если вдруг.

Андрей повернулся к нему.

— Кого?

— Ну я не знаю. Кого-нибудь. Мало ли.

— Серёж.

— Всё, молчу! — Сергей поднял руки и с преувеличенным интересом уставился на витрину. — О, смотри, с яблоком есть. С яблоком — это уже совсем другой разговор.

Большую перемену Андрей честно потратил на Лизу и её классификацию. Они сидели в пустой аудитории на втором этаже: он объяснял, она записывала, кивала, задавала вопросы — и всё понимала с первого раза настолько уверенно, что минут через десять он начал подозревать, что тема была не такая уж и непонятная.

— Слушай, ты гений, — сказала Лиза, закрывая тетрадь. — Нет, правда. Я две пары сидела и ничего, а тут пятнадцать минут — и всё, всё разложилось.

— Да там несложно.

— Ну вот опять! Тебе несложно, а мне сложно, это разные вещи вообще-то.

— Просто плохо объяснили изначально.

— Ага, — сказала Лиза и почему-то улыбнулась, глядя на него чуть дольше, чем требовалось. — Слушай, а ты в пятницу вечером что делаешь?

— В пятницу? — Андрей задумался. — Работаю. Хотя нет, стоп, в пятницу как раз не работаю, у меня суббота. А что, ещё что-то объяснить надо?

Лиза посмотрела на него секунды три.

— Ага, — сказала она наконец. — Надо. Я тебе напишу.

— Ну пиши, конечно.

Она собрала вещи и ушла. Андрей ещё минуту сидел один в пустой аудитории, допивая остывший кофе из термоса, и думал, что объяснять ему, в общем-то, несложно и что если бы все преподаватели объясняли нормально, никому бы вообще не приходилось никого догонять.

Потом посмотрел на часы, обнаружил, что до пары четыре минуты, и побежал.

Артемида уже сидела на своём — теперь, видимо, своём — месте. Перед ней лежала та же потрёпанная тетрадь, а рядом с тетрадью — его ручка.

— Держи, — сказала она, когда он сел. — Спасибо.

— Оставь, у меня есть ещё.

— У меня тоже есть. Просто та не пишет.

— Ну вот и оставь эту.

Артемида посмотрела на него — коротко, одним видимым глазом, — и, кажется, что-то прикинула про себя.

— Ладно, — сказала она, убирая ручку в пенал. — Верну потом.

— Да не надо.

— Верну, — повторила она таким тоном, что стало ясно: спорить бессмысленно.

— Ну хорошо.

Он хотел добавить что-нибудь ещё — что-нибудь простое и необязательное, вроде того, что триста двенадцатая на самом деле на третьем этаже, хотя логика подсказывает второй, и что все первое время путаются, и он сам на первом курсе минут двадцать её искал. Он даже открыл рот.

Но тут вошла Витальевна, все зашуршали тетрадями, Сергей на задней парте немедленно начал что-то шептать Маше, Маша так же немедленно велела ему замолчать, кто-то опоздал и извинялся в дверях, а за окном опять начинался дождь.

Андрей закрыл рот и записал число.

После пар они с Сергеем поехали домой вместе. В автобусе было битком, они стояли зажатые между окном и чьим-то рюкзаком, и Сергей — как всегда в таких условиях — разговаривал громче, чем требовалось.

— Слушай, а Витальевна правда каждую вторую неделю семинары ставить будет? Это же кошмар какой-то.

— Она так сказала.

— По четвергам?

— По вторникам.

— Ну хоть так, — с искренним облегчением сказал Сергей. — А то у тебя же четверг занят.

Андрей кивнул. Странным образом именно Сергей был единственным человеком, который никогда не спрашивал, зачем ему это пение, и ни разу не сказал, что это несерьёзно. Он вообще относился к этому как к погоде: есть и есть, чего обсуждать. Один раз, ещё в школе, он притащил из дома старую отцовскую гитару, они три часа просидели в подъезде на подоконнике между этажами, и Андрей впервые в жизни спел при ком-то целиком, не бросив на середине. Сергей тогда сказал только: «Ну ты нормально поёшь вообще-то». И всё. Больше они это никогда не обсуждали.

— В четверг у меня, — напомнил Сергей на выходе. — Не забудь.

— Не забуду.

— Забудешь.

— Не забуду.

— Я тебе напишу три раза.

— Напиши два, хватит.

— Напишу четыре, — сказал Сергей и ушёл к своему подъезду, махнув рукой не оборачиваясь.

Во дворе было темно и мокро, у первого подъезда стояла чья-то машина с включёнными фарами, и в свете фар было видно, как летит мелкая морось. Андрей поднялся к себе, обошёл мешки со стройматериалами, которые никуда не делись, и открыл дверь.

В прихожей врозь валялись Аринины кроссовки. Из кухни пахло едой и слышались голоса — мамин и ещё один, бабушкин, по громкой связи.

— ...ну а я и говорю: значит, будем работать дальше! — говорила мама. — Она вообще-то на два года младше половины из них, ты понимаешь? На два года!

Андрей стянул мокрую куртку и заглянул на кухню.

— Ну как?

— Прошла! — Мама обернулась, и лицо у неё было такое, ради которого в этой квартире, в общем, всё и происходило. — Вторая по сумме, представляешь? Вторая! И это при том, что она с этим своим коленом ещё в августе...

— Круто, — сказал он, и это было правдой. — А где она?

— Спит уже. Пришла, поела и вырубилась, устала как не знаю кто.

— Понятно.

— Там суп, поешь только сам разогрей.

— Ага.

Он налил себе супа, сел за стол и стал есть, слушая вполуха, как мама пересказывает бабушке подробности: кто как выступил, что сказала Полина Сергеевна, почему у второй девочки сняли баллы и что это вообще было спорное решение, если честно. Отец пришёл минут через десять, повесил пиджак, спросил, все ли дома, и, узнав про второе место, ск