Свобода в ритме сердца

— Девушка, всё в порядке? — услышала я мягкий женский голос рядом и вздрогнула, оторвавшись от своих мыслей.

Это была бариста, девушка лет двадцати с добрыми глазами и мягкой улыбкой, которая смотрела на меня с беспокойством.

— Я... да... простите, — пробормотала я, вытирая слёзы рукой, стараясь взять себя в руки.

— Не переживайте так, — сказала она успокаивающе. — Бывает. Вы промокли, займите свободный столик, я сейчас к вам подойду.

Я кивнула, не в силах говорить, и она ушла за стойку, оставив меня одну. Я сидела за столиком, глядя в окно на дождь, на мокрую улицу, на редких прохожих, и чувствовала себя совершенно опустошённой, усталой, разбитой. Первая попытка выйти в мир, и я уже всё испортила. Столкнулась с человеком, разбила его телефон, заставила его раздражаться. Что будет завтра, в университете, где будут сотни людей, где я не смогу спрятаться, где все будут смотреть на мои волосы и шептаться за спиной?

Бариста принесла мне чай в большой керамической чашке, поставила на стол вместе с сахаром и печеньем.

— Выпейте, станет легче.

— Спасибо, — прошептала я, обхватив чашку руками, чувствуя, как тепло разливается по ладоням, проникает в замёрзшие пальцы.

— Меня зовут Катя, — представилась она. — Вы здесь впервые?

— Да, — кивнула я. — Я... я Артемида.

— Красивое имя, — улыбнулась Катя. — Не переживай из-за телефона. Парень не злой, просто уставший. Он часто сюда заходит, музыкант, играет в клубе по соседству. Работает допоздна, устаёт. Не бери в голову.

Музыкант, подумала я, глядя в окно, пытаясь разглядеть его силуэт в темноте и дожде, но он уже давно ушёл, растворился в ночи. Музыкант с усталыми серыми глазами и треснутым телефоном, который я испортила.

Я просидела в кафе минут двадцать, как и обещала Игорю Петровичу, пила горячий чай маленькими глотками, пыталась успокоиться, привыкнуть к обстановке, к звукам кафе, к тихой музыке, которая играла из динамиков, к редким посетителям, которые заходили и уходили, бросая на меня любопытные взгляды. Волосы, конечно. Всегда волосы. Люди смотрели, пытались не пялиться, но всё равно смотрели, и я чувствовала эти взгляды кожей, каждой клеточкой тела, хотелось съёжиться, стать невидимой, исчезнуть.

Когда время вышло, я поблагодарила Катю, оставила деньги на столе с щедрыми чаевыми, потому что она была добра ко мне, и вышла из кафе. Игорь Петрович сидел в машине, читал что-то на планшете, и когда я села на заднее сиденье, просто кивнул и завёл двигатель, не задавая вопросов, за что я была ему благодарна.

Дома меня встретил Константин, как всегда встречал, даже когда я возвращалась с самых коротких прогулок, будто беспокоился, что я могу не вернуться, что что-то может случиться. Он помог мне снять мокрую куртку, проводил в комнату, принёс горячее какао, которое я так любила с детства.

— Как прошло, барышня? — спросил он мягко, садясь в кресло рядом с моей кроватью, где я устроилась с чашкой в руках.

— Нормально, — соврала я, не желая расстраивать его рассказом о том, как я испортила чужой телефон в первые же минуты. — Страшно было. Но я справилась.

— Я знал, что справитесь, — улыбнулся он тепло. — Вы сильнее, чем думаете. Завтра будет ещё немного страшно, но вы справитесь и с этим. Я верю в вас.

Я не рассказала ему про телефон, про парня-музыканта, про то, как я чуть не расплакалась прямо в кафе. Просто кивнула, поблагодарила его за поддержку и осталась одна, когда он ушёл, пожелав мне спокойной ночи.

Но ночь не была спокойной. Я ворочалась, не могла заснуть, думала о завтрашнем дне, о том, что меня ждёт, о сотнях незнакомых лиц, которые будут смотреть на мои белые волосы, шептаться, показывать пальцами, как в той школе восемь лет назад. И каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела усталое лицо того парня, его серые глаза, его треснутый телефон, слышала его слова: "Надо было смотреть внимательнее".

А теперь утро. Шесть утра. Через три часа мне нужно быть в университете.

Я заставила себя встать с кровати, хотя всё тело протестовало, хотелось зарыться обратно под одеяло и не вылезать никогда. Подошла к окну, отодвинула тяжёлую штору и посмотрела на город, который медленно просыпался в предрассветных сумерках. Небо было серым, затянутым облаками, обещающими новый дождь. Улицы блестели от вчерашней воды, фонари ещё горели, хотя уже начинало светать.

Первый день, прошептала я своему отражению в оконном стекле. Первый раз за восемь лет. Ты справишься. Ты должна справиться.

Я прошла в ванную, умылась холодной водой, пытаясь прогнать остатки сна и тревоги, посмотрела на себя в зеркало. Бледное лицо, тёмные круги под глазами от бессонной ночи, белые волосы, рассыпавшиеся по плечам. Я провела по ним рукой, подумала, не собрать ли их в пучок, не спрятать ли под шапкой, но отмахнулась от этой мысли. Нет. Если я буду прятаться, то буду прятаться всю жизнь. Надо принять себя такой, какая я есть. Константин всегда говорил мне это. Мама тоже говорила, когда была жива... или когда была рядом... я не знаю, жива ли она, просто знаю, что её нет уже восемь лет.

Я оделась медленно, выбирая одежду тщательно, хотя в гардеробе было много вещей, отец не экономил на моём гардеробе, даже если я почти никуда не выходила. Выбрала простые тёмно-синие джинсы, белую блузку, серый кардиган, удобные кроссовки. Ничего яркого, ничего привлекающего внимание, кроме волос, которые и так привлекут всё внимание мира.

Спустилась вниз на кухню, где меня уже ждал завтрак. Константин стоял у плиты, готовил что-то, и когда я вошла, обернулся с улыбкой.

— Доброе утро, барышня. Как спалось?

— Плохо, — призналась я честно, садясь за стол. — Почти не спала.

— Это понятно, — кивнул он сочувственно. — Волнение. Но вы увидите, всё будет хорошо. Я приготовил вам омлет и тосты. Ваш любимый завтрак.

Он поставил передо мной тарелку с пушистым омлетом и хрустящими тостами, налил апельсиновый сок в стакан. Я попыталась есть, но еда не шла, горло было сжато от волнения, желудок был комком нервов.

— Ну как вчера? — спросил Константин, садясь напротив меня с чашкой кофе в руках. — Справились с кафе?

Я кивнула, проглотив кусочек омлета.

— Было страшно, — призналась я. — Очень. Но я справилась. Села, выпила чаю, посидела немного. Катя, бариста, была очень доброй.

— Вот видите, — улыбнулся Константин. — Люди не так страшны, как кажется. Большинство добрые, понимающие.

Я хотела рассказать ему про инцидент с телефоном, но слова застряли в горле. Вместо этого я просто сказала:

— Я случайно столкнулась с кем-то у входа. Разбила ему телефон. Было очень неловко.

Константин нахмурился, но не осуждающе, а с беспокойством.

— Вы не ушиблись?

— Нет, всё в порядке. Просто... стыдно было. Я предложила заплатить, но он отказался. Сказал "забудь" и ушёл.

— Значит, он не злился, — заключил Константин. — Раз отказался от компенсации. Просто случайность, барышня. Такое бывает. Не корите себя.

Но я корила. Не могла не корить.

Мы позавтракали в относительной тишине. Константин рассказывал мне что-то про университет, про то, что на первом курсе всегда проходят организационные собрания, что преподаватели обычно добрые, что однокурсники могут быть любопытными, но это нормально, что главное — быть собой и не бояться. Я слушала вполуха, кивала, пыталась запомнить его советы, но мысли разбегались, возвращались к тревоге, к страху перед тем, что ждёт меня через пару часов.

— Ваш отец уже уехал в командировку, — сказал Константин между делом, наливая мне ещё сока. — Рано утром. Вернётся через неделю.

— Он не попрощался, — констатировала я без эмоций, потому что привыкла уже к этому, к тому, что отец появляется и исчезает из моей жизни, как призрак, всегда занятой, всегда в разъездах, всегда где-то, но не здесь, не со мной.

— Он не хотел вас будить, — мягко сказал Константин, но я знала, что это всего лишь вежливая ложь, что отец просто не подумал попрощаться, потому что у него были дела поважнее, чем дочь, которая идёт в университет впервые за восемь лет.

Я допила сок, доела омлет, хотя каждый кусок давался с трудом, и поднялась из-за стола.

— Мне пора собираться, — сказала я.

— Игорь Петрович отвезёт вас, — кивнул Константин. — Машина будет готова через полчаса.

Я вернулась в комнату, взяла рюкзак, который приготовила вчера вечером, проверила, всё ли на месте: блокнот, ручки, карандаши, альбом для рисования на всякий случай, телефон, кошелёк. Всё было на месте. Я посмотрела на себя в зеркало в последний раз, провела рукой по волосам, белым, длинным, распущенным. Может, собрать в хвост? Нет. Пусть так. Пусть видят. Пусть привыкают.

Константин проводил меня до машины. Игорь Петрович уже сидел за рулём, ждал. Я села на заднее сиденье, и Константин наклонился к окну.

— Вы справитесь, барышня, — сказал он тепло. — Я верю в вас. Если что-то случится, звоните мне немедленно. Я приеду.

— Спасибо, Константин, — улыбнулась я слабо. — За всё.

Машина тронулась, и я смотрела в окно на уходящий дом, на Константина, который стоял и махал мне рукой, и чувствовала, как тревога нарастает с каждой секундой, с каждым метром, который отделял меня от безопасного убежища моего дома и приближал к университету, к людям, к новой жизни, к которой я была совершенно не готова.

Мы ехали минут двадцать, и всё это время я смотрела в окно, наблюдая за городом, который просыпался, за людьми, которые спешили на работу, за машинами, которые стояли в пробках. Город был огромным, шумным, чужим, и я чувствовала себя в нём крошечной, невидимой, затерянной.

Когда мы подъехали к университету, я попросила Игоря Петровича остановиться за квартал до входа.

— Я пройдусь пешком, — сказала я.

— Артемида Георгиевна, я могу подвезти ближе, — возразил он.

— Нет, спасибо. Я хочу пройтись.

Он не стал спорить, просто кивнул, припарковался у обочины. Я вышла из машины, закинула рюкзак на плечо и пошла по направлению к университету, чувствуя, как сердце колотится всё быстрее и быстрее.

Не хотела, чтобы все видели дорогую машину, водителя в форме, чтобы сразу понимали, что я из богатой семьи. Не хотела дополнительного внимания, которого и так будет достаточно из-за волос.

Университет был большим, внушительным зданием из красного кирпича с белыми колоннами у входа. Студенты толпились у дверей, болтали, смеялись, курили, некоторые опаздывали и бежали внутрь. Я остановилась метрах в двадцати от входа, просто стояла и смотрела на эту толпу, на этих людей, которые казались такими уверенными, такими живыми, такими свободными.

А я боялась сделать шаг вперёд.

Ты справишься, сказала я себе. Ты должна справиться. Просто один шаг. Потом ещё один. И ещё.

Я сделала шаг. Потом ещё один. И пошла к входу, стараясь не смотреть по сторонам, стараясь не замечать взглядов, которые уже начали цепляться за мои волосы, за мою фигуру, за меня.

Зашла в здание. Большой холл, высокие потолки, мраморный пол, студенты везде, шум, голоса, смех. Я остановилась, не зная, куда идти, и достала телефон, чтобы посмотреть расписание, номер аудитории.

Группа ИН-101. Аудитория 2-15. Второй этаж.

Я пошла по коридору, ища лестницу, и чувствовала, как все смотрят на меня, как шепчутся за спиной, как показывают друг другу. Слышала обрывки фраз:

— Смотри, какие волосы...

— Седая что ли?

— Может, покрасила?

— Странная какая...

Я сжала зубы, ускорила шаг, нашла лестницу и поднялась на второй этаж, стараясь не слушать, не обращать внимания, не реагировать.

Нашла аудиторию 2-15. Дверь была открыта. Зашла внутрь.

Аудитория была средних размеров, ряды столов, доска впереди, окна вдоль одной стены. Студенты уже сидели, человек двадцать, может, тридцать, болтали, смеялись, знакомились. Я прошла вдоль стены, стараясь быть незаметной, хотя понимала, что это невозможно с моими волосами, и села на последний ряд у окна, в самом углу, где можно было спрятаться за спинами других.

Достала блокнот, ручку, положила на стол перед собой, опустила глаза, стараясь не смотреть по сторонам, не встречаться ни с кем взглядом.

Но чувствовала. Чувствовала, как смотрят. Как шепчутся. Как обсуждают.

Первый раз за восемь лет. И ничего не изменилось. Всё то же самое, что и в той школе. Те же взгляды. Те же шёпоты.

Я сжала ручку в руке так сильно, что пальцы побелели, стараясь дышать ровно и спокойно, стараясь не думать о том, как сильно хочется встать прямо сейчас и убежать отсюда, вернуться домой, к Константину, к безопасности своей комнаты, где нет этих взглядов, этих шёпотов, этого давящего ощущения чужих глаз на моих волосах.

Внезапно дверь аудитории распахнулась с таким грохотом, что я вздрогнула всем телом и невольно подняла глаза от блокнота, в который бессмысленно смотрела последние несколько минут, пытаясь стать невидимой. В аудиторию вбежал опоздавший парень, растрёпанный, запыхавшийся, с рюкзаком, небрежно перекинутым через одно плечо, и в первую секунду я просто отметила его появление, не вглядываясь в детали, но потом что-то заставило меня присмотреться внимательнее, и сердце ёкнуло, когда я поняла, кого вижу.

Серые глаза, тёмные волосы, всё такое же усталое лицо, которое я видела вчера вечером в дверях кафе. Тот самый парень, которому я разбила телефон, тот самый музыкант, который сказал мне "надо было смотреть внимательнее" и ушёл под дождь, оставив меня стоять с чувством вины и стыда.

Он остановился в дверях, окинул аудиторию быстрым оценивающим взглядом, явно ища свободное место, и в этот момент наши взгляды встретились, и я увидела, как в его глазах на мгновение мелькнуло узнавание. Он тоже узнал меня, это было очевидно по тому, как его глаза расширились на долю секунды, как он замер на месте, как будто не ожидал увидеть меня здесь, в этой аудитории, среди всех этих людей.

Я быстро отвела взгляд, уставившись в блокнот перед собой, чувствуя, как краснеют щёки, как учащается дыхание, как внутри всё сжимается от неловкости и стыда, который снова накатывает волной, напоминая о вчерашнем инциденте, о треснутом телефоне, о моей неуклюжести и глупости.

Краем глаза я видела, как он оглядывает аудиторию снова, более внимательно, ищет место, и с тонущим сердцем поняла, что единственное свободное место в аудитории находится прямо рядом со мной, потому что все остальные студенты уже расселись парами или группами, заняв все столы, кроме этого, рядом со странной девушкой с белыми волосами, от которой все инстинктивно держались подальше.

Он шагнул вперёд, решительно прошёл по проходу между рядами, поравнялся с моим столом и, не глядя на меня, сел на стул рядом, бросив рюкзак на пол у своих ног с глухим стуком. Не повернулся в мою сторону, не поздоровался, не признал моё существование никаким образом, просто достал из рюкзака тетрадь и ручку, положил их на стол перед собой и уставился в доску впереди, где пока ничего не было написано, как будто она представляла собой невероятно интересное зрелище.

Я тоже продолжала смотреть в доску, не смея повернуть голову в его сторону, не смея сказать ни слова, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, как руки предательски дрожат, как неловкость заполняет всё пространство между нами, делая воздух густым и тяжёлым. Мы сидели рядом, всего в каких-то тридцати сантиметрах друг от друга, тот парень, которому я разбила телефон вчера вечером, и я, девушка с белыми волосами, которая не умеет смотреть, куда идёт.

В одной группе, поняла я с каким-то отстранённым ужасом. Мы в одной группе. Это значит, что я буду видеть его каждый день, на каждой паре, что я буду постоянно натыкаться на него в коридорах, что мне придётся сидеть рядом с напоминанием о моей неуклюжести и о том, как я всё порчу, куда бы ни пошла.

Это не может быть правдой, думала я, глядя в доску невидящими глазами, это какой-то кошмар, какая-то жестокая шутка судьбы, которая решила, что одной изоляции в течение восьми лет мне было недостаточно, и теперь добавляет ещё и этот ежедневный стыд, это постоянное напоминание о том, что я не умею быть среди людей, что я всё делаю неправильно.

Минуты тянулись мучительно медленно, каждая секунда казалась вечностью, наполненной неловкостью и напряжением, которое исходило от парня рядом со мной. Слышала, как шуршит его тетрадь, когда открывает её, как щёлкает ручка, когда нажимает на кнопку сверху, эти обыденные звуки казались оглушительно громкими в тишине, которая повисла между нами невидимой стеной.

Хотелось сказать что-то, извиниться снова, объяснить, что вчера было темно и я не видела, что выходила из кафе слишком быстро, что не хотела причинить неприятностей, но слова застревали в горле, отказывались выходить наружу, потому что казалось, что любые слова сейчас только ухудшат ситуацию, сделают эту неловкость ещё более невыносимой.

Дверь аудитории снова открылась, на этот раз тихо, без грохота, и вошёл преподаватель, мужчина лет пятидесяти с седеющими волосами и добрым лицом, в очках и с потёртым портфелем в руке. Разговоры в аудитории постепенно стихли, студенты повернулись к доске, приготовились слушать.

Профессор поставил портфель на стол, оглядел аудиторию внимательным взглядом, который задержался на каждом лице на долю секунды, как будто запоминал, кто здесь присутствует, и когда его взгляд скользнул по мне, задержался на моих волосах на мгновение дольше, чем на остальных, но в глазах не было осуждения или насмешки, только лёгкое любопытство, которое быстро сменилось профессиональной нейтральностью.

— Здравствуйте, — сказал он, голос звучал спокойно и уверенно, располагал к себе. — Я Виктор Петрович Соколов, буду вести у вас высшую математику. Первое занятие будет вводным, познакомимся, обсудим программу курса.

Начал говорить о программе, о том, что их ждёт в этом семестре, какие темы будут изучать, какие экзамены сдавать, но слова проходили мимо моего сознания, не задерживаясь, не откладываясь в памяти, потому что всё моё внимание было сосредоточено на парне рядом, на том, как близко сидит, как чувствую его присутствие каждой клеточкой тела, как пахнет от него дождём и чем-то ещё, чем-то свежим и чистым.

— Давайте для начала решим одну небольшую задачу, — сказал Виктор Петрович, поворачиваясь к доске и взяв мел. — Посмотрим, кто что помнит из школьной программы.

Начал писать на доске уравнение, длинное, со многими переменными и степенями, и я посмотрела на него, автоматически начала анализировать, раскладывать на составляющие, искать решение. Математика всегда давалась мне легко, слишком легко, один из немногих предметов, где не нужно было общаться с людьми, где всё было логично, предсказуемо, где существовал правильный ответ и путь к нему.

Константин учил меня математике с детства, начиная с простых задач на сложение и вычитание, постепенно переходя к более сложным темам, к алгебре, геометрии, началам анализа. Говорил, что у меня талант к точным наукам, что думаю структурно, вижу закономерности там, где другие видят хаос. Репетиторы, которых нанимал отец, подтверждали это, удивлялись моей способности решать задачи, которые обычно давались студентам старших курсов.

Уравнение на доске складывалось в голове само собой, переменные группировались, степени сокращались, путь к решению вырисовывался чётко и ясно. Взяла ручку, открыла блокнот на чистой странице и начала писать, быстро, уверенными движениями, выводя формулы одну за другой, сокращая, упрощая, приходя к финальному ответу.

Закончила раньше, чем Виктор Петрович дописал условие задачи до конца, положила ручку и посмотрела на свои записи, проверяя, нет ли ошибки, но всё было правильно, решение было верным, в этом не было сомнений.

Краем глаза заметила движение справа, парень рядом наклонился чуть ближе, и поняла, что смотрит на мой блокнот, на моё решение. Инстинктивно прикрыла страницу рукой, не желая, чтобы видел, чтобы думал, что списываю или хвастаюсь, но было уже поздно, он уже видел.

Почувствовала, как краснеют щёки, как хочется закрыть блокнот совсем, спрятать его под столом, но руки не слушались, замерли на месте. Рискнула быстро взглянуть на него боковым зрением и увидела, как смотрит на моё решение с выражением лёгкого удивления на лице, брови приподняты, губы чуть приоткрыты, как будто не ожидал увидеть то, что увидел.

Потом он поднял глаза и посмотрел на меня, прямо, в упор, серые глаза встретились с моими на долю секунды, которая показалась вечностью, и в этом взгляде не было раздражения или злости, только какое-то странное любопытство, смешанное с чем-то ещё, чего не смогла определить.

Быстро отвела взгляд, уставилась обратно в доску, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как дыхание сбивается, становится частым и поверхностным. Что он подумал, увидев решение? Что я выскочка, которая хочет показать, какая умная? Или что списала откуда-то, подготовилась заранее? Или вообще ничего не подумал, просто посмотрел и забыл?

— Так, — сказал Виктор Петрович, отходя от доски и поворачиваясь к аудитории. — Кто-нибудь уже решил?

Тишина повисла в воздухе, студенты переглядывались, кто-то что-то чёркал в тетради, явно пытаясь дойти до ответа, но никто не поднимал руку, не признавался, что справился.

— Никто? — переспросил профессор с лёгкой улыбкой. — Ну что же, тогда давайте вместе разберём.

Начал объяснять решение, писать на доске пошагово, и его путь был точно таким же, как мой, те же самые преобразования, те же сокращения, тот же финальный ответ. Слушала вполуха, уже зная всё, что говорит, просто сидела и смотрела в доску, стараясь не думать о парне рядом, о его взгляде, о том, что он видел моё решение и теперь знает, что я не такая тупая, какой, возможно, кажусь с моими белыми волосами и испуганными глазами.

Пара тянулась бесконечно долго, каждая минута казалась часом, и когда наконец прозвенел звонок, возвещающий об окончании занятия, почувствовала такое облегчение, что чуть не вздохнула в голос. Виктор Петрович попрощался, напомнил о следующей паре, когда она будет, что принести, и студенты начали собираться, шумно разговаривая, обсуждая первое впечатление от университета, от преподавателей, от всего нового.

Я тоже начала собирать свои вещи, положила блокнот и ручку обратно в рюкзак, медленно, не торопясь, в надежде, что парень рядом соберётся быстрее и уйдёт первым, что не придётся вставать одновременно, идти к выходу рядом, продолжать эту мучительную неловкость.

Но не тут-то было. Он тоже собирался медленно, будто нарочно, складывал тетрадь и ручку в рюкзак с той же неспешностью, что и я, и когда я наконец закинула рюкзак на плечо и встала, он тоже встал, практически одновременно со мной.

Наши взгляды встретились снова, на мгновение, и я видела, как открывает рот, будто хочет что-то сказать, но потом закрывает его обратно, передумав, просто кивает коротко, нейтрально, и поворачивается к выходу, идёт к двери быстрыми шагами, не оглядываясь.

Я осталась стоять на месте ещё несколько секунд, глядя ему вслед, на его спину, на тёмные волосы, на рюкзак, перекинутый через плечо, и чувствовала, как внутри поднимается целая буря противоречивых эмоций. Облегчение от того, что первая пара закончилась, что не нужно больше сидеть рядом с ним в этой напряжённой тишине. Разочарование от того, что он так и не заговорил со мной, не сказал ни слова, даже не поздоровался. Стыд от вчерашнего инцидента, который продолжал грызть изнутри. И что-то ещё, что-то странное и непонятное, что шевелилось где-то в груди, когда вспоминала, как он смотрел на моё решение, как удивился, как посмотрел на меня потом.

Отмахнулась от этих мыслей, заставила себя двигаться, пошла к выходу из аудитории вслед за остальными студентами, которые уже рассеялись по коридору, разбившись на группки, обсуждая что-то, смеясь, знакомясь друг с другом.

Я прошла мимо них, не останавливаясь, не пытаясь присоединиться к разговорам, зная, что всё равно не смогу, что не умею вливаться в компании, не умею быть лёгкой и непринуждённой, как эти девушки, которые уже успели обменяться номерами телефонов и договориться встретиться после пар в кафе.

Вышла из здания университета, вдохнула полной грудью свежий воздух, который казался таким чистым после душной аудитории, полной людей и их взглядов. Небо всё ещё было затянуто облаками, но дождь прекратился, только лужи на асфальте напоминали о вчерашнем ливне.

Достала телефон из кармана, написала Игорю Петровичу, что пара закончилась, что можно забирать. Он ответил почти мгновенно, что выезжает, будет через десять минут.

Я отошла от входа в университет, прошла к небольшому скверику неподалёку, где стояли скамейки под голыми деревьями, села на одну из них, положила рюкзак рядом и просто сидела, глядя в никуда, пытаясь осмыслить то, что произошло за это утро.

Первый день в университете. Первый раз за восемь лет среди людей. И что в итоге? Я испортила чужой телефон, столкнувшись с парнем, который оказался моим одногруппником. Просидела всю пару в мучительной тишине рядом с ним, не решившись сказать ни слова. Все смотрели на мои волосы, шептались за спиной, как в той школе, как всегда.