Свобода в ритме сердца

Артемида обернулась. Парень с рюкзаком на одной лямке ждал своей очереди, засунув руки в карманы.

— В смысле, он всегда так делает?

— Не всегда. Через раз где-то. — Он пожал плечами. — Тут фокус в том, чтобы бить не сверху, а сбоку. Вот сюда, — он показал на панель слева. — Не сильно. Ладонью.

— Это официальная инструкция?

— Это народная мудрость, — сказал он серьёзно. — Передаётся из поколения в поколение. Хочешь, покажу?

— Давай.

Он приложил свою карту, стукнул ладонью по левой панели — не сильно, действительно, — и автомат заурчал уже как-то иначе. В стаканчик пошло что-то коричневое.

— Вот, — сказал он с удовлетворением человека, доказавшего теорему. — Работает же.

— Спасибо.

— На здоровье. Только воду свою не выливай, там раковины нет на этаже, придётся тащить на второй.

Он забрал свой стаканчик и ушёл. Артемида ещё немного постояла с кипятком в одной руке и пустым карманом в другой, потом всё-таки выпила его — просто чтобы что-то тёплое, — и пошла на четвёртый этаж искать кафедру.

Дверь без таблички нашлась в конце коридора налево, ровно как было сказано. Артемида постучала, подождала, постучала ещё раз и открыла.

За столом у окна сидел мужчина лет шестидесяти и что-то писал от руки, обложившись бумагами. Он поднял голову с выражением человека, которому помешали, — и Артемида вспомнила, что её предупреждали, что вид у него всегда такой.

— Да?

— Здравствуйте. Мне нужен Кузнецов.

— Ну я Кузнецов.

— Я перевелась. У меня по вашей дисциплине разница.

— А-а. — Он положил ручку. — Понял. Фамилия?

Она назвала.

— Так. — Кузнецов порылся в стопке, ничего не нашёл, порылся во второй, тоже ничего не нашёл, потом достал из ящика затрёпанный блокнот. — Ирина мне что-то говорила, но я, честно говоря, не запомнил. Значит, смотри. Тебе нужно закрыть первый семестр, это две работы и коллоквиум. Работы я тебе дам сейчас, темы стандартные. Коллоквиум — в конце декабря, придёшь со всеми.

— Хорошо.

— Ты успеешь?

— Успею.

— Все так говорят, — заметил Кузнецов, записывая её фамилию в блокнот. — Потом приходят в декабре и говорят «я не думала, что будет столько». Вот и не надо думать, надо просто делать. Тетрадь есть?

— Есть.

— Записывай темы.

Он продиктовал две темы, длинные, с оборотами, которые пришлось переспрашивать дважды, и в конце добавил, что литературу можно брать любую, но если она возьмёт учебник Прохорова, то он это сразу увидит и обидится.

— Почему?

— Потому что Прохоров — дурак, — просто сказал Кузнецов и вернулся к своим бумагам.

В коридоре она остановилась у окна и перечитала темы. Обе были из того раздела, который в прошлом университете читали в первом семестре и который она пропустила почти целиком — и вовсе не из-за того, что не понимала, а просто потому, что в тот период никуда не ходила.

Она посчитала. До конца декабря было тринадцать недель. Две работы, коллоквиум, плюс два других предмета, плюс текущая программа, которую тоже никто не отменял.

Девять недель — это было нормально. Это было даже много. Просто когда она смотрела на цифры, всегда почему-то первым делом думала не про то, успеет ли, а про то, что будет, если не успеет. И дальше начиналась цепочка, которую она давно научилась обрывать в самом начале: не успеешь — отчислят, отчислят — придётся объяснять маме, маме придётся объяснять всё остальное, а всё остальное объяснять она не собиралась никогда и никому.

Артемида убрала телефон, на который зачем-то смотрела всё это время, не видя экрана, и пошла вниз.

* * *

Вторую пару она отсидела на том же месте. Ручку положила на край парты заранее, чтобы отдать сразу, как он придёт.

Он пришёл за минуту до звонка, запыхавшийся, сел, и она подвинула ручку в его сторону.

— Держи. Спасибо.

— Оставь, у меня есть ещё.

Она посмотрела на него — коротко, тем единственным глазом, который был виден, — и подумала, что человек, который дважды за день отдаёт свою ручку незнакомому человеку, скорее всего, отдаёт её просто так, а не для того, чтобы завтра было о чём заговорить. Хотя проверить это было невозможно.

— Ладно, — сказала она, убирая ручку в пенал. — Верну потом.

— Да не надо.

— Верну.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, — она это заметила, — но тут вошла Витальевна, все зашуршали, кто-то опоздал и извинялся в дверях, и он закрыл рот и стал записывать число.

Артемида тоже записала число. И подумала — совершенно не к месту, потому что Витальевна уже начала диктовать, — что за весь день ни один человек не спросил её про волосы.

* * *

После пар её догнала Маша — на лестнице, с той же папкой под мышкой и с телефоном, зажатым между ухом и плечом.

— Секунду, — сказала она в трубку и повернулась к Артемиде: — Слушай, я тебя добавила в чат, ты видела?

— Видела.

— Там ужас, конечно, но ты не отписывайся, там иногда бывает важное. Раз в месяц. — Маша сдвинула телефон обратно к уху. — Да, Серёж, я слушаю. Нет. Нет! Я сказала — в четверг, а не в среду... Потому что в среду у меня работа, я тебе это говорила три раза... Всё, я перезвоню.

Она убрала телефон и выдохнула.

— Извини. Так вот. Как первый день?

Артемида подумала. Вопрос был из тех, на которые полагается отвечать «нормально», и она уже открыла рот, чтобы так и ответить.

— Меня автомат обманул, — сказала она вместо этого. — Налил кипяток без кофе.

— А, этот. — Маша даже не удивилась. — Он всех обманывает. Ты по нему стучала?

— Мне показали.

— Ну вот, значит, ты уже освоилась, — сказала Маша совершенно серьёзно. — У нас тут это как посвящение. Ладно, я побежала, мне ещё справки сдавать. Пиши, если что.

И убежала вниз, перепрыгивая через ступеньку, — на ходу здороваясь с кем-то у гардероба и одновременно снова доставая телефон.

* * *

Домой она поехала в четвёртом часу. Автобус шёл полупустой, дождь то начинался, то переставал, и стёкла запотели так, что улицу приходилось угадывать по остановкам.

На Тельмана в салон зашла компания — четверо, судя по всему, с её курса или около того, — и заняли задние сиденья, громко обсуждая, кто кому должен за пиццу. Артемида смотрела в окно и слушала вполуха. Ничего интересного они не говорили. Просто у них было то, чего у неё не было уже год: возможность не думать, как ты выглядишь со стороны, когда смеёшься.

Телефон завибрировал. Её добавили в чат — «2 курс, 4 группа», двадцать шесть участников, восемьдесят непрочитанных.

Она пролистала вверх. Восемьдесят сообщений оказались следующими: кто-то спрашивал, будет ли физра; кто-то отвечал, что физры не будет; кто-то присылал скриншот расписания, где физра была; после этого началось обсуждение на сорок сообщений, в котором участвовали человек шесть и никто ни к чему не пришёл. Потом кто-то прислал картинку с котом. Потом ещё одну. Потом Маша написала: «Ребят, кто не сдал справки — сдайте справки», и это сообщение осталось единственным, на которое никто не ответил.

Ниже висело новое:

Маша: ребят, у нас в группе новенькая, Артемида, будьте людьми

Маша: это значит не надо писать ей в личку всякую ерунду

Сергей: а неотерунду можно?

Маша: Серёж

Сергей: понял, молчу

Артемида смотрела на экран, пока автобус не тряхнуло на повороте.

Она не стала ничего писать в ответ — в общих чатах она не писала уже давно, там любое твоё сообщение читают двадцать шесть человек, из которых ты знаешь двоих. Но телефон почему-то убрала не сразу.

Дома было тихо. Мама вернулась раньше — на кухне горел свет и работал телевизор без звука, что означало, что она смотрела его минут двадцать, потом отвлеклась и забыла выключить.

— Я пришла.

— Угу.

Артемида разулась, повесила куртку и постояла в прихожей чуть дольше, чем требовалось. На тумбочке лежала стопка почты, в основном реклама. Сверху — квитанции, перетянутые резинкой. Раньше их разбирал отец, он делал это по субботам, сидя тут же на табуретке, и всегда вслух возмущался тарифами, обращаясь неизвестно к кому. Теперь квитанции просто лежали, пока не набиралось много, а потом мама уносила их на кухню и разбирала за десять минут, молча.

Артемида заглянула на кухню. Мама сидела за столом с ноутбуком, в очках, разложив вокруг какие-то распечатки.

— Ты ела? — спросила мама, не поднимая головы.

— В университете перекусила.

— Там суп есть, — сказала мама, так и не отрываясь от экрана.

— Я не хочу, спасибо.

— Ну как хочешь.

Артемида налила себе воды и постояла у стола. Мама что-то печатала, изредка сверяясь с распечаткой. На плите стояла кастрюля, накрытая крышкой. За окном было уже почти темно.

— Мам.

— М?

— У меня три хвоста оказалось. По разнице в программах.

Мама подняла голову.

— Сколько?

— Три. До декабря надо закрыть.

— Ну так закрывай. — Она сняла очки и потёрла переносицу. — Ты же не думала, что тебе всё просто так перезачтут?

— Я не думала.

— Три — это ещё нормально. — Мама снова надела очки. — Могло быть больше.

— Могло, — согласилась Артемида, разглядывая свой стакан с водой.

— Тебе помочь чем-то? — спросила мама уже мягче.

— Нет, я сама разберусь.

— Ну хорошо.

Это был весь разговор. Он был не злой, не обидный, в нём не было ни одного слова, за которое можно было бы зацепиться, — и именно поэтому после него всегда оставалось ощущение, будто ты позвонил куда-то и попал на автоответчик.

Раньше на этой кухне разговаривали иначе. Отец умел спрашивать так, что отвечать приходилось подробно, даже если не собирался: он не отставал, переспрашивал, лез с уточнениями, доводил до того, что она в конце концов рассказывала всё, включая то, о чём вообще не планировала. Это бесило. Она сто раз говорила ему, что это невозможно, что нельзя так допрашивать человека, который просто пришёл домой, и он каждый раз соглашался, а потом делал то же самое.

Мама так не умела никогда. Раньше это было не важно, потому что был он. Теперь оказалось, что это была довольно существенная часть конструкции.

— Мам.

— Что?

— Ничего.

Мама подняла голову и посмотрела на неё поверх очков — секунды две, не больше.

— Ты нормально доехала?

— Нормально.

— Ну хорошо.

Она вернулась к ноутбуку. Артемида допила воду, поставила стакан в раковину и пошла к себе.

* * *

— Мам, а ты помнишь, где коробка с моими карандашами?

— Какими карандашами?

— Ну которые в жестянке. Большие.

— Понятия не имею. — Мама уже снова смотрела в ноутбук. — Посмотри в кладовке, там всё, что мы летом убирали.

В кладовке жестянки не было. Была в тумбочке, в комнате, за коробкой со старыми зарядками — там, где она сама её и оставила в июне, о чём благополучно забыла.

Артемида села на пол у кровати, поставила жестянку рядом, достала скетчбук и открыла на первой чистой странице. Страница была где-то ближе к концу: за лето она заполнила почти всё, потому что рисовать было единственным занятием, которое не требовало ни с кем разговаривать.

Она пролистала назад, не задерживаясь. Июнь, июль, август — окна, руки, чашки, спинка стула, чужая собака во дворе, снова окна. Ни одного человека целиком. Она заметила это ещё в июле и тогда же решила, что это ничего не значит.

Собиралась она нарисовать окно. Окно она рисовала часто, оно всегда было под рукой, и его можно было делать почти механически, не думая.

Через двадцать минут на странице был угол здания, водосточная труба и кусок неба над стеной соседнего корпуса.

В дверь постучали. Мама приоткрыла её, не заходя, — она всегда останавливалась именно так, на пороге, держась за ручку.

— Ты завтра во сколько?

— В девять тридцать.

— Ага. — Мама помолчала. — Я в семь уйду, у меня совещание.

— Хорошо.

— Ключи не забудь, я вторые куда-то дела.

— Не забуду.

Мама постояла ещё секунду, глядя не на неё, а куда-то в район стола, где лежал раскрытый скетчбук.

— Спокойной ночи, — сказала она и прикрыла дверь.

Артемида дорисовала трубу до конца, стёрла и провела линию заново.

Глава 3

«Начало — самая трудная часть

любого дела.»

Платон Андрей

К четвергу выяснилось, что с Артемидой можно нормально сидеть рядом.

Это оказалось не так очевидно, как звучит. Обычно, если рядом с тобой человек, который молчит, ты начинаешь чувствовать себя обязанным что-то говорить, и дальше всё катится по известному сценарию: ты выдаёшь какую-нибудь ерунду, человек вежливо отвечает, повисает пауза, и вы оба весь оставшийся час сидите и делаете вид, что очень заняты конспектом. С Артемидой этого почему-то не происходило. Она молчала так, что молчать рядом с ней было можно.

В среду на второй паре она вдруг спросила:

— Ты Кузнецова знаешь?

— Знаю. Он у нас в прошлом году вёл.

— Он всегда такой?

— Какой?

— Как будто ты пришёл и всё испортил.

— А, ну да. — Андрей подумал. — Это у него не про людей, это просто лицо. Он на самом деле нормальный. Он мне в прошлом году три раза пересдачу переносил, потому что я работал.

— Мне надо ему две работы сдать до ноября.

— Успеешь.

— Все так говорят, — сказала она. — Он мне это же и сказал.

— Ну, значит, не вижу проблем.

Она посмотрела на него — коротко, как всегда, — и вернулась к тетради. Но Андрей заметил, что уголок рта у неё дёрнулся. Не улыбка даже, а так, на четверть.

В среду перед парой в аудиторию заглянул Лёха с четвёртого ряда и громко спросил, у кого есть зарядка, потому что у него телефон садится, а ему обязательно надо дожить до вечера. Зарядки не было ни у кого. Артемида молча достала из рюкзака провод и протянула ему через проход.

— О, спасибо! — обрадовался Лёха. — Ты моя спасительница. Я верну.

— Верни.

— Верну-верну. Ты Артемида, да?

— Да.

— А я Лёха. — Он немного постоял, явно ожидая продолжения, и, не дождавшись, кивнул и ушёл к себе.

Провод он, кстати, вернул — через две пары, и ещё принёс за это шоколадку, которую Артемида взяла с таким лицом, будто ей вручили повестку.

— Вот приколист, конечно, вечно он забывает зарядку, — сказал Андрей.

— По нему так и не скажешь.

— Я тоже так думал, только вот он в прошлом году то у меня, то у Сергея стрелял зарядку.

— О как, — сказала Артемида и убрала шоколадку в рюкзак.

Больше за неделю ничего особенного не случилось. Она приходила ровно к началу, садилась, доставала свою потрёпанную тетрадь, писала, уходила. На переменах её не было видно — то есть она где-то была, но не там, где все. Один раз он заметил её на лестнице между вторым и третьим этажом: она стояла у окна с телефоном, но телефон был выключен, экран чёрный, и она просто держала его в руках.

А в среду в конце пары Витальевна раздала темы для семинара и велела разбиться по двое. В аудитории немедленно началось то, что всегда начинается в таких случаях: все повернулись друг к другу, кто-то замахал рукой через весь ряд, кто-то громко объявил, что он уже с Лёхой, а Лёха ответил, что вообще-то он не в курсе.

Андрей повернулся к Артемиде.

Она смотрела в тетрадь с таким видом, будто происходящее её не касается, и он вдруг понял, что она заранее знает, чем это кончится. Останется одна. Витальевна скажет: «Ну, тогда работайте втроём с кем-нибудь», — и её припишут к чужой паре, и это будет отдельный маленький позор, который она, судя по всему, проходила уже не раз.

— Записывай меня, — сказал он.

Она подняла голову.

— Ты уверен?

— В смысле уверен?

— Ну, у тебя тут друзья.

— Друзья у меня на задней парте, — сказал Андрей. — Они всё равно запишутся вдвоём, и потом всё делает Маша.

Артемида посмотрела на него ещё секунду, будто проверяя, нет ли тут подвоха. Потом кивнула и записала обе фамилии в углу страницы — свою и его, — аккуратно, печатными буквами.

— Я не подведу, — сказала она. — Не волнуйся.

— Я и не волнуюсь, на крайний случай сам все сделаю.

— Командная работа... — сказала она, не поднимая головы. — Это когдараб.

***

— Ты какой-то тухлый, — сообщил Сергей в четверг утром, когда они стояли на остановке. — Второй день. Ты чего?

— Нормально всё.

— Ну вот, опять. «Нормально всё». Знаешь, кто так говорит? Люди, у которых не нормально.

— Серёж.

— Нет, ты послушай, это же научный факт, — Сергей развернулся к нему всем корпусом, заслоняя от ветра. — У человека спрашивают, как дела. Если у него правда всё нормально, он говорит: «Да нормуль, вчера вот кино посмотрел». А если он говорит просто «нормально» и всё, значит там внутри катастрофа.

— У меня нет катастрофы.

— Ну и хорошо! — обрадовался Сергей. — Тогда сегодня в семь у меня, я всё, я свободен, родители уехали в среду вечером, ключи у меня, квартира моя, я царь.

— Ты помнишь, что у тебя в семь я не могу?

— Почему?

— Четверг.

— А. — Сергей хлопнул себя по лбу. — Точно. Ну тогда после. Во сколько ты освободишься?

— В полдевятого где-то.

— Отлично, значит, в девять. Маша сказала, что придёт в семь, потому что ей надо готовить, а я, цитирую, «только мешаюсь под ногами и всё пробую».

— Ты действительно всё пробуешь.

— Я дегустирую! — возмутился Сергей. — Это принципиально разные вещи. Дегустация — это часть процесса. Без дегустации вообще нельзя понять, соли хватает или нет.

— Ты в прошлый раз сожрал половину начинки.

— Треть.

— Половину.

— Ну хорошо, — сказал Сергей после короткой внутренней борьбы. — Но я оставил самое главное.

Между парами и репетицией у Андрея был перерыв часа в полтора, и он заехал домой — переодеться и закинуть в рюкзак сменную футболку, потому что в двести пятой всегда было жарко, как в бане, независимо от того, что творилось на улице.

Дома оказалась мама — вернулась раньше обычного, с двумя тяжёлыми пакетами, и стояла посреди кухни, вытаскивая из них то пачку гречки, то пакет молока, раскладывая всё по местам с той автоматической скоростью, с которой обычно делают дело в двадцатый раз за неделю.

— О, ты рано, — сказала она, не оборачиваясь, будто узнала его по шагам.

— Я на полчаса. Потом на репетицию.

— На репетицию, — повторила мама с лёгкой, беззлобной усмешкой, продолжая разбирать пакеты. — Ладно, раз на репетицию.

Она наконец обернулась, вытирая руки о полотенце, висевшее на плече, и посмотрела на него тем взглядом, каким обычно смотрят перед тем, как попросить о чём-то неудобном.

— Слушай, ты не мог бы Арину в субботу забрать? У неё тренировка в двенадцать, а мне к бабушке — у неё опять с давлением, а я разорваться не могу физически, хоть тресни.

— Заберу, — сказал он, не раздумывая.

— Правда? — Она даже отложила пакет, будто это требовало её полного внимания. — Точно сможешь?

— Смогу, мам. Я же сказал.

— Ты меня просто спасаешь. — Она снова полезла в пакет, но уже как-то легче, будто с плеч упало что-то ощутимое. — И вот ещё: у неё купальник новый, я его в стирку кинула, повешу сушиться, но ты проверь, высох ли, а то если нет — придётся старый доставать, а она его на дух не переносит, будет полдня скандал вместо тренировки.

— Проверю.

Она на секунду замерла, окинула его тем быстрым, привычным материнским взглядом, который умеет оценить сразу и одежду, и лицо, и настроение.

— Ты вообще ел сегодня?

— Ел.

— Что ел?

— В буфете что-то, — уклончиво сказал он.

— Это не еда, это оправдание, — сказала мама тем же тоном, каким обычно Сергей рассуждал про булку — с тем же непререкаемым убеждением, что вопрос закрыт. — Возьми с собой хоть что-нибудь, в холодильнике котлеты остались, я вчера жарила.

Он взял две котлеты, завернул в фольгу и положил в рюкзак. Мама тем временем нашла в пакете что-то не то, вздохнула, сказала «ну конечно», и стало ясно, что она забыла купить главное, зачем, собственно, и ходила.

— Мам.

— М?

— Арина в субботу во сколько закончит?

— В два где-то. Или в полтретьего. Или... — Мама задумалась. — Я тебе напишу.

Она не написала. Но он знал, что не напишет, и заранее решил, что приедет к двум.

Репетиции проходили в двести пятом — маленькой аудитории в дальнем корпусе, где стояло пианино, накрытое покрывалом, три стула и вешалка, на которую никто никогда ничего не вешал. Формально это называлось «студенческий вокально-инструментальный коллектив», в реальности это были Даня с гитарой, Настя, которая играла на всём подряд и лучше всего на клавишах, Игорь, приходивший через раз, и Андрей.

— О, явился, — сказал Даня, не отрываясь от колка. — Мы уже думали, ты нас бросил.

— Я на прошлой неделе был.

— На прошлой был, а позапрошлой не был.

— На позапрошлой я работал.

— Вот, — торжественно сказал Даня в пространство. — Он работает. Он взрослый человек. А мы тут, значит, играем в кружок.

Настя, не поднимая головы от телефона, заметила, что Даня сам пропустил три репетиции подряд в мае, и что вообще у него нет морального права. Даня сказал, что в мае была сессия. Настя сказала, что сессия была у всех. Даня сказал, что у него была особенно тяжёлая сессия. На этом дискуссия традиционно закончилась, потому что она повторялась каждый месяц и никогда ничем не заканчивалась.

— Ладно, давайте, — сказала Настя, убирая телефон. — С чего начнём? Игорь опять не придёт?

— Он написал, что придёт.

— Он всегда пишет, что придёт.

Начали с той вещи, которую разбирали третью неделю. Она не шла: у Дани не получался переход в середине, Настя настаивала, что переход не получается не у Дани, а вообще, потому что он изначально написан криво, а Даня отвечал, что он написан так, как написан, и не ему это менять.

— Спой просто, — сказала Настя Андрею. — Целиком, без остановок. Чтобы понять, где оно ломается.

— С начала?

— С начала.

Андрей встал у окна — он всегда почему-то вставал у окна, хотя микрофона не было и стоять можно было где угодно, — и подождал, пока Даня возьмёт первый аккорд.

Дальше происходило то, что происходило всегда и что он никому никогда не пытался объяснить, потому что объяснить это было невозможно, а звучало бы глупо.

Просто в какой-то момент исчезал он сам.

Не в смысле «уносился в другой мир» — ничего такого. Он прекрасно видел и Даню, и покрывало на пианино, и облупившуюся краску на подоконнике, и человека, который прошёл по коридору за дверью. Просто пропадал тот, кто обычно сидел у него в голове и комментировал: сейчас ты выглядишь глупо, сейчас ты сказал ерунду, сейчас на тебя смотрят. Этот комментатор работал у Андрея примерно круглосуточно, с перерывом на сон, и единственное, что его отключало, — вот это.

Он допел до конца. Даня взял последний аккорд и подержал его, пока не затих.

— Ну вот, — сказала Настя. — Слышал? Ломается не там, где ты думал. Ломается на третьей строчке, потому что ты туда не успеваешь.

— Я успеваю.

— Ты не успеваешь, ты добираешь дыхание в середине слова. Андрюх, скажи ему.

— Он добирает, — согласился Андрей.

— Спелись, — мрачно сказал Даня. — Вы вообще спелись. Ладно, ещё раз.

Ещё раз получилось лучше. Потом прошли второй кусок, потом Настя предложила попробовать в другой тональности, и это неожиданно всё исправило, и минут двадцать они просто играли, потому что стало хорошо и никому не хотелось останавливаться.