
Полная версия:
Сахарная империя. Пределы дозволенного
Сент-Винсент выдержал небольшую паузу, затем кивнул, не выказав ни одобрения, ни неудовольствия.
— Всего доброго, графиня. Ваше высочество.
Он снова сел и придвинул к себе следующую стопку бумаг, а мы с Кларенсом направились к выходу.
После душного кабинета в коридоре было приятно прохладно. Седой лейтенант все так же сидел на скамье, только теперь бумага у него на коленях оказалась развернутой. Кларенс шагал рядом со мной, довольный так, словно лично выиграл сражение, и уже обещал рассказать о сегодняшнем деле в Буши, когда за спиной послышались торопливые шаги.
— Миледи! Миледи, одну минуту…
У лестницы нас догнал Бейтс. Он запыхался, лицо его пошло красными пятнами, и, прежде чем заговорить, он оглянулся в сторону кабинета Сент-Винсента.
— Ваше высочество, прошу прощения. Миледи, я хотел, чтобы вы знали. Список составлял не я. И не мои люди.
— Кто же?
— Его светлость сам вынул ваш договор из общей стопки. Его принесли ему отдельно, недели две тому назад, вместе с запиской. — Бейтс снова покосился на дверь кабинета и понизил голос. — Без подписи. Я видел ее мельком, когда подавал бумаги, там было про русских. Почти слово в слово, как после напечатали в газете.
Я невольно крепче сжала ремешок ридикюля. Значит, кто-то позаботился о моем договоре еще до появления статьи в «Морнинг пост».
— Где эта записка теперь, сэр Уильям?
— У его светлости.
Бейтс поклонился, еще раз попросил прощения у Кларенса и поспешил обратно, явно опасаясь, что его отсутствие заметят. Герцог проводил его взглядом и лишь тогда повернулся ко мне.
— Две недели, — проговорил он задумчиво. — Записка к Джервису, а следом статья в газете. На флоте, графиня, это называется взять в два огня.
— А если прибавить письмо от имени его высочества?
— Тогда в три. А в три огня берут только того, кого очень хотят потопить.
Больше мы об этом не говорили, хотя я видела, что Кларенс продолжает обдумывать услышанное. У кареты он еще раз пообещал никому не писать, кроме Мак-Магона, взял с меня слово сообщить ему, если удастся что-нибудь выяснить, и уехал в сторону Сент-Джеймсского дворца. Дик помог мне сесть, Симмс тронул лошадей, и вскоре мы выехали на Уайтхолл.
За окном остались ворота с конными гвардейцами, потянулись знакомые фасады, а я все пыталась разобраться в последовательности событий. Записку Сент-Винсенту передали почти за две недели до того, как письма пришли в Хавершем. Затем появилась статья в газете. Следом — приглашение от имени принца, подделанное настолько искусно, что даже родной брат не отличил почерка с первого взгляда. И наконец Дэвид, который два дня поджидал меня на эппингской дороге.
Свои переговоры с русскими я никогда не скрывала. Воронцов открыто гостил в Хавершеме, и добрая половина лондонских гостиных знала, что Петербургу требуется провиант для экспедиции. Ничего нового газета не сообщила, зато умело связала мое имя с Мальтой и русским флагом, представив обычную торговую сделку едва ли не изменой.
Письмо от имени принца было из того же ряда. Кларенс говорил о дамах, у которых остались письма брата, а леди Уилкс в свое время называла среди них и леди Джерси. Само по себе это ничего не значило, таких дам в Лондоне нашлось бы немало. Но именно леди Джерси оказалась в Хавершеме одновременно с Воронцовым, именно она просила меня передать слово одному из его людей и она же предупреждала, что я играю чужую партию. Слишком часто она оказывалась где-то рядом, чтобы я могла выбросить ее из головы.
Похоже, леди Джерси знала обо мне гораздо больше, чем мне хотелось бы. А вот я о ней — непростительно мало.
В обычное время я бы отправилась к леди Уилкс. Она наверняка знала всю историю, включая подробности, о которых остальные дамы предпочитали говорить шепотом. Но сейчас леди Уилкс находилась в Норфолке, а мое собственное положение не позволяло разъезжать с визитами и расспрашивать знакомых о бывших любовницах наследника престола. Значит, нужно было искать другой способ.
Дома меня встретила Мэри с новостями о Норте. Он съел бульон и попросил добавки. Жар понемногу спадал, и я, убедившись, что раненый ни в чем не нуждается, поднялась к себе.
Сняв шляпку, я устроилась у окна и принялась перебирать в памяти лондонских знакомых. Одни были слишком молоды, чтобы помнить прежние увлечения принца, другие слишком осторожны, чтобы о них рассказывать.
Я уже почти решила, что придется писать в Норфолк, когда вспомнила леди Хартфилд.
Крошечная старушка в чепце, глуховатая, говорившая громче, чем полагала, она помнила Лондон таким, каким он был тридцать лет назад. При нашей последней встрече она задержала мою руку, велела беречь Артура, а затем шепнула на ухо пару наставлений, от которых леди Уилкс, пожалуй, порозовела бы. Такая женщина наверняка знала о любовницах принца не меньше, чем о собственных докторах, и, если ее хорошенько разговорить, охотно рассказала бы и то, и другое.
Приглашать ее к себе без повода я не могла, зато передать поклон от Артура старинной приятельнице дома не запрещал никакой траур.
Я достала бумагу с черной каймой и написала:
«Дорогая леди Хартфилд,
граф Хавершем просил меня, если я буду в Лондоне, справиться о вашем здоровье и передать, что ваш совет не пропал даром. Он каждый день гуляет в парке и, к большому неудовольствию доктора Морриса, выглядит бодрее прежнего.
Позвольте приложить к его поклону скромный гостинец из наших запасов. Граф уверяет, что от кашля нет средства лучше хавершемского меда.
Искренне ваша, Катрин Хавершем».
Кашляет ли леди Хартфилд, Артур, разумеется, не говорил. Но за гостинец положено благодарить, а благодарить такая старушка, скорее всего, приедет лично, хотя бы для того, чтобы посмотреть на графиню Хавершем без мужа и выяснить, что это за совет, которого она сама не помнила.
Я позвала Джейн и попросила принести из кладовой корзинку, жестянку того чая, что Артур пьет по утрам, и горшочек хавершемского меда. Она обернула горшочек чистой салфеткой, уложила все в корзину и спросила:
— Кому отнести, миледи?
— Леди Хартфилд. Ей за восемьдесят, и она глуховата, так что пусть посыльный не шепчет.
— Тогда она приедет, — заметила Джейн. — И не одна. Такие старушки одни не ездят.
— Вот и хорошо, — ответила я и запечатала письмо.
Глава 3
Леди Хартфилд приехала на следующий день, около полудня, и, как и предсказывала Джейн, не одна. О ее прибытии я узнала еще до того, как миссис Грант успела доложить о гостях. Снизу донесся хлопок входной двери, а следом раздался знакомый голос, громко осведомившийся, дома ли графиня и, если нет, где ее носит в такую погоду. Миссис Грант попыталась что-то ответить, но старушка тут же потребовала говорить громче, поскольку шептать при ней совершенно бесполезно, о чем, между прочим, давно знает весь Лондон.
Когда я спустилась в гостиную, леди Хартфилд уже успела занять лучшее кресло у камина. Трость она поставила между коленями, положив обе руки на набалдашник, и с явным удовольствием обозревала комнату. На диване чуть поодаль сидели две дамы, знакомые мне по приемам графини Уэстморленд. Полная, румяная леди Брукс, чью шляпку украшало столько перьев, что их хватило бы на небольшого страуса, с нескрываемым любопытством разглядывала обстановку. Миссис Палмер, напротив, сидела совершенно прямо, держа на коленях ридикюль, и при моем появлении первой поднялась навстречу.
— Графиня! — воскликнула леди Хартфилд, даже не подумав вставать. — Подойдите-ка ближе, дорогая, я вас отсюда толком не вижу. Еще немного. Вот теперь хорошо.
Она протянула руку, и мне пришлось наклониться, чтобы старушка могла взять мою ладонь. Несколько мгновений леди Хартфилд внимательно рассматривала меня, после чего неодобрительно покачала головой.
— Похудели. И вид у вас усталый. Траур никого не красит, а вас особенно. Я вот привезла Брукс и Палмер, потому что доктор запретил мне ездить одной. Глупости, конечно, но с ним проще согласиться, чем спорить. К тому же Брукс и сама собиралась вас навестить, только все сомневалась, удобно ли.
Леди Брукс заметно порозовела.
— Леди Хартфилд, я вовсе не собиралась…
— Собирались, дорогая, не отпирайтесь. Вы мне вчера за чаем все уши прожужжали. — Старушка отпустила мою руку и поудобнее устроилась в кресле. — Кстати, благодарю за мед, графиня. Кашля у меня нет и не было ни разу за восемьдесят четыре года, но мед превосходный, так что непременно съем. А теперь расскажите, что это за совет, который, по словам Хавершема, не пропал даром? Я ему столько всего советовала, что теперь и не припомню.
— Вы велели ему стоять, леди Хартфилд, и сказали, что это пойдет ему на пользу.
Она ненадолго задумалась, а затем удовлетворенно кивнула.
— Ну вот, значит, я была права. Я вообще редко ошибаюсь, только окружающие почему-то упорно отказываются это признавать. Да садитесь же, графиня, не стойте надо мной. Мне приходится задирать голову, а в моем возрасте это удовольствие сомнительное.
Я заняла кресло напротив и распорядилась подать чай. Миссис Грант, впрочем, уже обо всем позаботилась, и вскоре перед нами поставили поднос с чайником, чашками, тонко нарезанным кексом и небольшой вазочкой меда.
Леди Хартфилд тоже заметила мед, одобрительно хмыкнула и потребовала положить ей две полные ложки прямо в чашку. Миссис Палмер едва заметно поморщилась, зато леди Брукс, притихшая после отповеди леди Хартфилд, с таким интересом принялась разглядывать кекс, что я предложила ей кусочек.
За чаем разговор некоторое время не выходил за пределы обычных светских любезностей. Леди Хартфилд расспросила об Эдмунде и, узнав, что леди Уилкс взялась учить его раскладывать пасьянс, расхохоталась так громко, что миссис Палмер даже вздрогнула. Леди Брукс выразила сочувствие по поводу моего траура и тут же заметила, что черное мне удивительно к лицу, хотя леди Хартфилд несколькими минутами раньше утверждала совершенно обратное. Обе дамы старались поддерживать беседу, но чувствовали себя не вполне свободно и всякий раз, когда наступало молчание, обменивались быстрыми взглядами.
Я предложила гостям еще чаю, передала леди Брукс тарелку с кексом и, дождавшись удобного момента, поинтересовалась:
— Кстати, я слышала, что графиня Уэстморленд нездорова. Надеюсь, ничего серьезного?
Миссис Палмер сразу опустила глаза, зато леди Брукс, кажется, только и ждала случая поговорить о чем-нибудь более занимательном.
— Ах, графиня, если бы мы сами знали! — Она подалась вперед. — С самой зимы никого не принимает. Шторы задернуты, дворецкий всем отвечает одно и то же: мигрень. Мы ведь теперь даже не собираемся! Леди Олдридж попробовала было пригласить всех к себе в прошлый вторник, но никто не приехал, кроме миссис Фицпатрик. Впрочем, та поедет куда угодно, лишь бы там подавали хорошие пирожные.
— Леди Брукс, — негромко одернула ее миссис Палмер.
— А что такого я сказала? Если наш кружок больше не собирается, какой смысл делать вид, будто это тайна? — Леди Брукс досадливо махнула рукой и снова обратилась ко мне. — Мы теперь точно корабль без капитана, графиня. Все чего-то ждут, а чего именно, никто не понимает. И, признаться, многие уже поглядывают в вашу сторону.
— Леди Брукс имеет в виду, что все мы искренне сочувствуем вашему горю, — поспешила вмешаться миссис Палмер.
— Разумеется, и это тоже. — Ее подруга нисколько не смутилась. — Но вы только представьте, графиня, никто ведь до сих пор не знает, что происходит с леди Уэстморленд. Одна дочь к ней и ездит. Я сама видела, у меня окна как раз на ту сторону площади выходят. Карета леди Джерси появляется у ее подъезда чуть ли не каждую неделю и стоит по два часа, а то и дольше. Согласитесь, для женщины, которая никого не принимает, у нашей графини удивительно разговорчивая мигрень.
Я сделала глоток чаю, припомнив разговор в галерее Хавершем-холла. Тогда леди Джерси уверяла меня, что ее мать не желает видеть даже собственных дочерей. Выходило, либо обстоятельства с тех пор изменились, либо мне намеренно солгали.
— Джерси? — переспросила леди Хартфилд, оторвавшись наконец от своей чашки. Судя по всему, из последних рассуждений леди Брукс она расслышала только это имя. — Вы о леди Джерси говорите? Ох, та еще штучка! Вся в мать, только мать хоть ума никогда не теряла, а эта потеряла. И знаете из-за кого?
— Леди Хартфилд, — миссис Палмер повысила голос, — графиня в трауре…
— Я вижу, что она в трауре, дорогая. Я не слепая, я глухая! — отрезала старушка и снова повернулась ко мне. — Так вот, Джерси совершенно потеряла голову из-за принца. Года три, а то и четыре весь Лондон наблюдал, как она разъезжает в Карлтон-хаус, пока его законная супруга сидит у себя и плачет. Бедняжку Каролину едва успели привезти из Брауншвейга, а Джерси уже распоряжалась там точно у себя дома. Поговаривали даже, будто она сама помогала принцу выбирать невесту и нарочно подыскала такую, которая ему не понравится. Не берусь судить, правда ли это, но на Джерси очень похоже.
Леди Брукс прикрыла рот ладонью, хотя по блеску ее глаз было нетрудно догадаться, с каким удовольствием она слушает старушку. Миссис Палмер, напротив, отвернулась к окну, всем своим видом показывая, что не желает иметь к этому разговору никакого отношения.
— А потом еще история с письмами приключилась, — продолжала леди Хартфилд, не понижая голоса. — Принцесса писала матери в Брауншвейг, а письма вдруг оказались у королевы. Как они туда попали, никто будто бы не знал, хотя все прекрасно помнили, в чьих руках они побывали перед отправкой. Королева после этого целый месяц не разговаривала с Каролиной, а Каролина с Джерси, насколько мне известно, не разговаривает до сих пор.
— Леди Хартфилд, право же, к чему вспоминать такую давнюю историю? — не выдержала миссис Палмер.
— Давнюю? — Старушка возмущенно фыркнула. — В мое время давней называли историю, случившуюся при Георге Втором, а это было чуть ли не вчера! — Она допила чай и протянула мне пустую чашку. — Ну а потом принц вернулся к своей Фицгерберт. Представляете? Католичка, на шесть лет его старше, а он все равно к ней вернулся. Джерси этого ему так и не простила. Говорят, он потом потребовал вернуть свои письма, но она не отдала ни одного. Уверяла, будто все сожгла. А Фицгерберт, между прочим, достойнейшая женщина, хоть и папистка. И семейство у нее замечательное! Одни Уэлды чего стоят. У них в Лулворте даже сам король гостил.
— Кстати, графиня, — воспользовалась паузой леди Брукс, — миссис Фицгерберт о вас спрашивала еще зимой, у леди Сефтон. Говорила, что хотела бы с вами познакомиться.
— Мы уже имели удовольствие познакомиться на приеме в Карлтон-хаусе, — ответила я. — Правда, поговорить тогда почти не удалось. Буду рада возобновить знакомство, когда закончится траур.
Я долила чаю леди Хартфилд и, поймав ее взгляд, вернулась к интересовавшему меня разговору.
— Должно быть, принц часто писал леди Джерси?
— Часто? — Старушка посмотрела на меня так, словно я спросила, бывает ли в Лондоне дождь. — Да он ей каждый день писал! Впрочем, Джордж всем пишет без меры. Мне однажды написал, когда мой покойный муж продал ему лошадь. Три страницы исписал, а о самой лошади всего одну строчку! — Она заглянула в чашку, попробовала чай и недовольно нахмурилась. — Меду маловато. Положите еще ложечку, будьте добры.
К счастью для миссис Палмер, на этом воспоминания о любовницах принца закончились. Она поспешила заговорить о погоде и держалась за эту безопасную тему с таким упорством, что даже леди Брукс в конце концов перестала пытаться вернуть разговор к лондонским сплетням и принялась рассказывать о новой постановке в Друри-Лейн. Леди Хартфилд к тому времени задремала в кресле. Время от времени она открывала глаза, вставляла замечание, имевшее весьма отдаленное отношение к обсуждаемому предмету, и снова погружалась в дремоту.
Примерно через полчаса миссис Палмер объявила, что им пора. Леди Брукс поднялась с явной неохотой, а леди Хартфилд, разбуженная их сборами, потребовала свою трость и, опершись на мою руку, поднялась. До дверей гостиной мы дошли вместе, причем старушка всю дорогу ворчала, что в ее возрасте люди почему-то считают своим долгом распоряжаться чужим временем.
У самого порога она остановилась и посмотрела на меня.
— Передайте Хавершему, что осенью я его жду. И пусть непременно привезет мальчика. — Она неожиданно крепко сжала мой локоть своими маленькими пальцами и, понизив голос настолько, насколько вообще была способна, добавила: — А еще, дорогая, не верьте ни единому слову из того, что здесь сегодня наговорили. Кроме моих, разумеется.
Я с трудом удержалась от улыбки и пообещала передать Артуру ее приглашение.
Леди Брукс, проходя мимо, успела шепнуть, что с удовольствием навестит меня еще раз, если я позволю. Миссис Палмер ограничилась сдержанным реверансом, однако уже в дверях обернулась, словно собиралась что-то сказать. Я остановилась, ожидая, но снизу раздался нетерпеливый голос леди Хартфилд, требовавшей немедленно подать ей руку, и миссис Палмер поспешила следом за остальными.
Проводив гостей, я вернулась в гостиную и подошла к окну. Лакей как раз помогал леди Хартфилд устроиться в карете, пока леди Брукс поправляла примятые перья на шляпке, а миссис Палмер дожидалась своей очереди у подножки, то и дело поглядывая на наши окна. Когда все трое наконец расселись, лакей захлопнул дверцу, и экипаж покатил по Кинг-стрит.
Около пяти приехал Финч, с привычным портфелем под мышкой и озабоченной складкой между бровей. Едва мы устроились в кабинете, он достал бумаги, присланные утром Бейтсом, и разложил их передо мной.
— Новый договор с Адмиралтейством, миледи. Я уже ознакомился с условиями, но хотел бы обсудить один пункт.
Я пробежала глазами знакомые строки. Снижение цены на четверть, срок действия два года, право Адмиралтейства направлять своих представителей на производство в Саутуорке в любое время и без предварительного уведомления. Все в точности так, как мы договорились с Сент-Винсентом.
— Четверть я еще могу понять, — продолжил Финч, дождавшись, пока я дочитаю. — Мир есть мир, и рано или поздно нам все равно пришлось бы уступить. Двухлетний срок даже лучше, чем я надеялся. Но вот это… — Он указал на последний пункт. — Неограниченный доступ в цеха и к книгам? Вы представляете, сколько неудобств нам может доставить такой проверяющий?
— Пусть проверяет, мистер Финч. Нам нечего скрывать.
— Скрывать, возможно, и нечего, — проворчал он. — Однако человек, которому позволено являться без приглашения и заглядывать куда вздумается, рано или поздно непременно к чему-нибудь придерется. Хотя бы для того, чтобы оправдать свое жалованье.
— Сент-Винсент привык полагаться на собственные глаза и на донесения людей, которым доверяет. Если его представитель убедится, что мы поставляем именно то мясо, за которое получаем деньги, у милорда будет меньше причин сомневаться в нас. По-моему, это куда выгоднее, чем каждый квартал доказывать, что я не обкрадываю казну.
Финч недовольно поджал губы, придвинул чернильницу и принялся за бумаги. Следующий час мы провели над условиями договора. В двух местах, касавшихся порядка приемки товара, он предложил уточнить формулировки, чтобы впоследствии у ведомства не возникло возможности толковать их в свою пользу. Я согласилась, и мы условились, что в пятницу он отвезет окончательный вариант в Сомерсет-хаус и подпишет от моего имени.
Закончив с поправками, Финч аккуратно собрал листы, но убирать их в портфель не спешил.
— Скажите, миледи, после статьи в «Морнинг пост», его светлость не спрашивал вас о русских?
— Спросил.
— Так я и думал. — Финч снял очки и потер переносицу. — В Сити сейчас только и разговоров, что о Мальте. Банковские клерки спорят, в конторах на Ломбард-стрит заключают пари, выведем мы войска с острова или нет. По мирному договору, насколько мне известно, Мальту должны вернуть рыцарскому ордену, а Россия входит в число держав, которые за этим присматривают. Покойный император Павел ведь даже был у них великим магистром, вот в Петербурге и считают, что имеют на остров особые права. Русские требуют исполнения договора, а наши с уходом не торопятся. Я, конечно, не берусь судить о делах министров, миледи, но когда о русских спорят в каждой кофейне, человеку, который ведет с ними торговлю, лучше лишний раз не привлекать к себе внимания.
— Но я собираюсь поставлять продовольствие для их экспедиции, мистер Финч, а не снабжать русскую эскадру в Средиземном море.
— Боюсь, газетчиков подобные различия мало занимают. Да и в палате общин найдутся люди, которые предпочтут их не замечать.
— И что же вы предлагаете? Отказаться от русских?
— Ни в коем случае! — Финч даже выпрямился в кресле. — Теперь это было бы худшим из возможных решений. Отказ немедленно сочтут признанием, что сделка действительно заслуживает осуждения. К тому же контракт выгодный, и я не вижу причин от него отказываться.
Он снова надел очки, поправил бумаги и после небольшого раздумья добавил:
— К счастью, русские расплачиваются с нами не золотом, а железом. Золото в таком случае осталось бы за границей, тогда как железо поступает в Англию, и любой заводчик в Бирмингеме подтвердит, что в этом нет ничего предосудительного. Если кто-нибудь в палате общин вздумает спросить, кого именно кормит графиня Хавершем, я сумею подготовить ответ, после которого спрашивавший пожалеет о своем любопытстве. Хотя, признаться, предпочел бы, чтобы до этого не дошло.
— Я тоже, мистер Финч, — согласилась я.
Он уже собирался убрать бумаги в портфель, когда я вспомнила о конверте. Достав его из ящика, я положила перед Финчем письмо с тремя перьями.
— Мистер Финч, вы много лет служили в Докторс-Коммонс. Скажите, вам приходилось сталкиваться с поддельными печатями?
— Приходилось, миледи, и чаще, чем хотелось бы. — Он взял конверт, поднес к свету сломанную сургучную печать и внимательно осмотрел ее. — А что именно вас интересует?
— Можно ли изготовить такую печать, ни разу не держа в руках саму печатку?
— Разумеется. Для этого достаточно иметь хороший оттиск. Берут письмо с неповрежденным сургучом, снимают слепок при помощи мякиша белого хлеба или гипса, а затем по нему изготавливают новую печатку. Умелому мастеру хватит одного вечера.
— И отличить подделку невозможно?
— С первого взгляда едва ли. — Финч еще раз посмотрел на сургуч, прежде чем отложить конверт. — Помнится, лет пять назад в Докторс-Коммонс разбирали завещание одного торговца из Чипсайда. Наследники утверждали, что покойный никогда не снимал своего перстня и даже похоронен был с ним. Между тем на завещании стояла его печать, совершенно такая же, как на прежних документах. Сын клялся, что отец подписал бумагу в его присутствии, и доказать обман удалось лишь по счастливой случайности. На старом счете, с которого мошенники сняли слепок, в сургуч попал волосок. Он отпечатался и на подделке, тоненькой полоской, которую сперва приняли за царапину.
— Значит, человек, изготовивший эту печать, мог никогда не держать в руках печатку его высочества?
— Вполне мог, миледи. Ему достаточно было получить хотя бы одно письмо от его высочества, а лучше несколько, чтобы выбрать самый четкий оттиск. Впрочем, подобными вещами занимаются и на почте, причем совершенно официально. В Секретной канцелярии умеют вскрывать письма и запечатывать их заново так искусно, что адресат ничего не замечает. Один стряпчий, прежде служивший там, рассказывал мне, будто у них хранится целый шкаф с чужими печатками. Не меньше сотни, если ему верить.
— У меня к вам есть еще одно дело, мистер Финч.
— Слушаю вас, миледи.
— Мне необходимо выяснить, где держит свои деньги леди Джерси. Каким банком пользуется, через каких поверенных ведет дела и имеются ли у нее долги.
— Долги? — Финч взглянул на меня поверх очков. — Миледи, леди Джерси не держит деньги в банке. Леди Джерси сама банк.
— Не понимаю вас.
— «Чайлд и компания», на Флит-стрит, возле самого Темпл-бара. Один из старейших банков Лондона. Покойный мистер Роберт Чайлд приходился ее матери отцом. Когда его дочь сбежала в Гретна-Грин с лордом Уэстморлендом, старик пришел в такую ярость, что решил не оставлять банк ни дочери, ни зятю. Вместо этого он завещал его их будущему ребенку. А ребенком, как вы понимаете, оказалась нынешняя леди Джерси.

