Окна на Луару

Оштукатуренные стены облупились до дранки, потолок в двух местах провис бурыми пятнами, а половицы у окна отзывались на шаг таким прогибом, что я предпочла обойти их стороной.

Я замерла посреди третьей комнаты, где было выбито окно, и принялась считать. Штукатур, стекольщик, плотник на полы, известь, песок, доски. Даже если Дени с Жаком станут помогать по доброте душевной, материалы никто задаром не привезет.

Спустившись вниз, я вытащила из-под кровати сундук и откинула крышку. Куница лежала сверху, свернутая в рулон и переложенная холстиной: густая, темная, с ровным подшерстком, парижской выделки, стоившая когда-то как полгода жизни приличной семьи. В моей нынешней жизни она была куском еды и несколькими мешками извести. Жемчуг, серьги с гранатами, три кольца и крестик я трогать, пока не стала.

Мелькнула мысль о пяти сундуках, оставленных в Париже у мебельщика на улице Сен-Дени. Там платья, кружева, серебряные пряжки. Все это стоило денег, и немалых. Но ехать за ними сейчас? Прошло всего ничего, граф еще не отбесился после моего побега, а такие люди не любят, когда вещь вдруг решает, что принадлежит самой себе. Он вполне мог оставить человека приглядывать за мебельщиком — не из страсти, так из самолюбия. Так что пусть пока полежат. Через месяц-другой заберу, а сейчас соваться в Париж — все равно что самой явиться к нему в переднюю.

Я свернула куницу мехом внутрь и отложила на кровать, после чего заперла сундук и задвинула его обратно под кровать.

Теперь следовало переодеться. К скорняку с дорогим мехом, а потом по делам в город в мужской рубахе и штанах идти не хотелось. Я умылась, привела в порядок волосы, надела платье, подхватила сверток и, заперев дом, отправилась в город.

Куницу я отнесла к скорняку на улицу Бургонь. Тот развернул мех у окна, продул ворс, вывернул мездру, поскреб ее ногтем и заявил, что мех, конечно, недурен, но уже ношен, да и мода на такие воротники в провинции нынче не та. Я слушала его с каменным лицом, зная цену каждому слову, и молча начала заворачивать куницу обратно в холстину. Скорняк вздохнул и назвал вторую цену, потом третью, и, в конце концов, мы сошлись на сорока двух ливрах. Полгода назад эта куница стоила в Париже сто восемьдесят, но больше выторговать мне, к сожалению, не удалось.

Выйдя из лавки не в самом лучшем расположении духа, я свернула на соседнюю улицу, быстрым шагом прошла до переулка и направилась в сторону Шатле. Оставалось еще одно важное дело, которое я не хотела откладывать.

Контору мэтра Пико мне посоветовал разговорчивый писарь у входа в судебную палату. Пико держал ее в двух шагах от Шатле, на первом этаже, за низкой дверью с облупившейся синей краской. Сам он оказался человеком лет пятидесяти, обрюзгшим, в порыжевшем черном сюртуке, с чернильными пятнами на пальцах и манжете. Он выслушал меня, не перебивая, сложив руки на животе.

— Значит, письмо отправляю я, и мой адрес указываем для ответа?

— Именно.

— А ответы будут приходить сюда?

— Сюда.

Пико пожевал губами. Я приготовилась к вопросам, но их не последовало: он посмотрел на меня без всякого любопытства, как смотрят на мешок муки, который принесли взвесить.

— Ничего необычного, мадам. Половина моей переписки ведется таким образом. Один не желает, чтобы его нашли кредиторы, другая — семья, третья — муж. — Он окунул перо и подтянул к себе чистый лист. — Три ливра за отправку письма и полтора в месяц за то, что ваша корреспонденция будет лежать здесь и никто, кроме вас, ее не получит. Плата вперед за три месяца.

— Дорого.

— Дорого будет, если я запомню ваше лицо и начну рассказывать о нем каждому, кто спросит. — Он поднял глаза, и в них впервые мелькнуло что-то живое. — За молчание я денег не беру, мадам. Оно входит в цену.

Сошлись на семи ливрах и десяти су за три месяца. Письмо я писала тут же, на краю его стола, чужим почерком, который рука все еще помнила.

«Тибо, мне известно о твоем положении. Сообщи, сколько остается внесенным за твой пансион и до какого срока, а также в чем ты нуждаешься. Ответ передай через мэтра Пико, стряпчего в Орлеане, его адрес указан ниже. Более никому не пиши и об этом письме не говори».

Подписать записку «Фанетта Гранье» или «мачеха» я не могла, поэтому вывела в углу одну букву «Ф».

Пико принял письмо, подписал конверт своей рукой, капнул сургуча и убрал его в ящик.

— С понедельничной почтой уйдет. Ответа ждите недели через три, если молодой человек расторопен. Через шесть, если нет.

— Спасибо.

Я кивнула и вышла на залитую солнцем улицу. Оставшиеся сорок ливров приятно оттягивали кошелек, и я решила немного пройтись.

Улица Руаяль сияла новизной. Под аркадами шла своя, отдельная от берега жизнь: приказчик выставлял на бархат карманные часы, из книжной лавки тянуло клеем и кожей, а у витрины кондитера стояли, почти приклеившись носами к стеклу, две девочки в чистых передниках. За стеклом лежали засахаренные фиалки и айвовое желе, нарезанное аккуратными ромбиками.

Я свернула к площади Мартруа. Там кричали разносчики, шел мелкий торг всякой всячиной, точильщик крутил колесо, и сноп искр летел прямо на мостовую. У колодца женщины полоскали белье и препирались с водовозом. Дальше начиналась улица Бургонь, кривая, темная, пахнущая вином и мокрым камнем, а над крышами торчали строительные леса собора, откуда доносился стук молотков.

Свернув на улицу Тапи, я едва успела сделать несколько шагов, когда дверь богатого дома, распахнулась с грохотом и на мостовую вылетела женщина. Ее буквально вытолкнули в спину. Она пробежала три шага, пытаясь удержаться на ногах, но все равно упала на колени. Следом на камни швырнули тюк, стянутый веревкой. Тюк ударился о мостовую, подскочил, и из него вывалился деревянный гребень.

— И больше здесь не показывайся! — рявкнули из дома, и дверь захлопнулась.

Женщина осталась стоять на коленях, глядя на свой гребень, и не двигалась. Мимо прошли двое, обогнув ее, как обходят лужу.

Я подняла гребень и присела рядом.

— Держите. Встать сможете?

Она подняла голову. Лет ей было хорошо за сорок: широкое лицо, обветренные щеки, глубокие складки у рта, руки в шрамах от ножа и старых ожогах.

— Смогу, — сказала она хрипло и не пошевелилась.

— Давайте помогу. А потом расскажете, что случилось.

Я поддержала ее за руку, помогая подняться, второй рукой подхватила тюк и повела женщину вглубь улицы, подальше от дома.

Некоторое время она молчала, но потом все же заговорила и, сбиваясь, то и дело всхлипывая, рассказала свою незавидную историю.

Звали ее Мартой. Родилась она неподалеку от Блуа, где ее отец много лет держал небольшой трактир у почтовой дороги. Мать умерла рано, так что Марта с детства помогала отцу на кухне: сперва чистила овощи и ощипывала птицу, потом отец начал подпускать ее к котлам и сковородам, а к двадцати годам она уже могла одна поставить на стол обед для двух десятков человек.

После смерти отца выяснилось, что трактир заложен едва ли не по самую вывеску. Кредиторы забрали дом, посуду, лошадь и все, что нашлось внутри, а Марте остался узел с одеждой да несколько ливров. Родни, готовой ее принять, не нашлось, и с тех пор она переходила из дома в дом: где служила кухонной девкой, где помогала кухарке, где бралась за любую работу, лишь бы давали место для сна и кормили.

В Орлеан она приехала три года назад. В доме на улице Тапи задержалась дольше всего — целых два года. Взяли ее посудомойкой. Платили мало, зато кормили исправно, спать позволяли при кухне, и Марта уже решила, что здесь, пожалуй, и останется.

Все изменилось в конце зимы, когда повар слег с грудной болезнью.

— Три дня он лежал. А хозяева как раз гостей ждали, я и сказала, что могу помочь.

— И вам позволили?

Марта пожала плечами.

— Сначала нет, а потом выбирать стало не из кого. Хозяйка велела готовить что сможем.

Тут Марта впервые за весь рассказ чуть оживилась. Оказалось, она сварила суп, взяла на себя два соуса и приготовила рагу по отцовскому рецепту — с луком, кореньями и вином, долго томившееся у самого края плиты, пока мясо не стало расходиться от одного прикосновения ложки.

— Рагу гостям понравилось больше всего. Хозяйка прислала узнать, кто его готовил. Я думала, ругать будут, а она велела выдать мне су на ленты.

— И повар об этом узнал.

— Еще как узнал. — Марта криво усмехнулась. — Когда поднялся, ему уже успели рассказать и про рагу, и про хозяйку, и про этот несчастный су.

Но на прежнее место Марту не вернули. Хозяйка распорядилась поставить ее помощницей при кухне: жалованье прибавили, позволили заниматься заготовками, следить за жарким и соусами, а в обычные дни доверяли несколько блюд.

— Повар ничего не сказал, — продолжила Марта. — При хозяйке даже поздравил. А потом началось.

Сперва мелочи. Соль, оставленная под рукой, оказывалась вовсе не там, где Марта ее поставила. Приготовленное ею блюдо уходило наверх недосоленным, хотя она могла поклясться, что пробовала его перед подачей. Потом кто-то снял с огня рыбу раньше времени, а виноватой осталась она. То пропадал нужный нож, то уже очищенные коренья обнаруживались в помоях.

А три дня назад хозяева принимали за столом двенадцать человек.

— Я готовила соус и вышла только на одну минуту, мадам, клянусь вам!

К ночи в доме поднялся крик. К утру вызвали врача. Господа и гости, все двенадцать, провели ночь известным образом; беготня стояла по всем этажам, а в доме второй день не смолкали разговоры о том, чем травят господ на собственной кухне.

— А виноватой сделали меня, — Марта развела руками. — Соус готовила я, и больше ничего общего у всех за столом не было. Хозяин и слушать не пожелал. Выгнал, жалованье за полгода не отдал, бумаги не дал.

Без рекомендательной бумаги в этом городе ей не открылась бы ни одна приличная дверь, и она знала это не хуже меня.

— Доказать, что вас подставил повар, вы не сможете, — сказала я честно. — А хозяин вас слушать не станет.

— Не станет, — согласилась Марта и снова заплакала, вытирая лицо запястьем, потому что ладони были грязными.

Я дала ей выплакаться. Потом спросила, есть ли ей куда идти. Она мотнула головой. Спросила, остались ли деньги. Марта усмехнулась и раскрыла ладонь: три су.

— Пойдемте ко мне, — сказала я. — Кровать у меня одна, придется покупать вторую. Будете помогать мне на кухне. Жалованье пока обещать не могу, зато получите стол и место для ночлега, а дальше посмотрим.

Марта уставилась на меня с недоверием.

— Кто вы, мадам?

— Вдова. Купила дом у моста, «Старый паром». Тот самый, про который говорят, будто он проклят.

— Хуже, чем на этой мостовой, мне все равно уже не будет.

К старьевщице мы зашли вместе. Та узнала меня, узнала адрес, посмотрела на Марту, на ее тюк, все поняла и цену за тюфяк с подушкой и одеялом назвала сразу невысокую, а сбавила без спора: то ли прониклась, то ли решила, что проклятому дому лучше не перечить. Доставить все обещали к вечеру, до калитки.

Домой мы шли берегом. Марта молчала, а на подходе к проулку вдруг остановилась и оглядела дом с фасада, от крыльца до конька.

— Хороший дом, — сказала она. — Крепкий. Кто вам крышу перекрывал, мадам?

— Соседи.

— А-а, — протянула Марта и больше ничего не спросила.

Пока Марта мылась во дворе у колодца, я взялась за ужин. Мясо от вчерашней курицы лежало в погребе, уже разобранное с костей, а на дне котелка оставалось немного крепкого бульона, за ночь схватившегося почти в желе.

Тесто я завела на воде, покруче: мука, соль, ложка масла. Сначала оно упрямо липло к пальцам, потом собралось в плотный ком и, наконец, стало гладким, тугим, послушно пружинящим под ладонями. Я вымесила его как следует, скатала в шар, накрыла миской и оставила отдохнуть.

Курицу разобрала на тонкие волокна руками. Мясо за ночь застыло, но стоило поставить рядом с огнем, как на поверхности снова проступил жирный блеск. Чеснок в июне был молодой, сочный, еще не такой злой, как зимний. Я раздавила зубчики плоскостью ножа, присыпала солью и растерла в светлую кашицу. Перец пришлось экономить. Горошины я покупала едва ли не по счету, поэтому завернула несколько штук в тряпицу и раздавила рукоятью ножа. Зато запах от них пошел такой, что добавлять больше и не требовалось.

Отдохнувшее тесто раскатывалось куда охотнее. Я довела пласт почти до прозрачности — сквозь него уже угадывались темные прожилки дубовой столешницы — и нарезала ромбиками шириной в два пальца. Бульона было мало, поэтому долила воды, посолила крепче обычного и дождалась хорошего кипения.

Ромбики опускала по одному. Они на миг исчезали в мутноватом бульоне, потом всплывали, становясь пухлее и светлее, и начинали кружиться у поверхности. Через несколько минут я выловила первый, подула и попробовала краешек. Мягкий, но еще упругий. Пора.

Шумовки у меня по-прежнему не было, и я мысленно внесла ее в список покупок, пока вылавливала ромбики обычной ложкой.

В сотейнике уже таяло масло. Я бросила в него чеснок, следом растолченный перец. Тут же отправила туда горячие ромбики, куриное мясо и плеснула несколько ложек бульона.

Затем подхватила содержимое сотейника снизу и несколько раз осторожно перевернула. Тонкое тесто стало блестящим от масла, чесночная кашица разошлась по нему, забилась в складки, куриные волокна снова сделались мягкими и сочными. А на дне осталось совсем немного густой, маслянистой жидкости — ровно столько, чтобы обволакивать каждый кусочек, а не превращать ужин в суп.

Марта уже стояла в дверях.

— Не суп? — спросила она, принюхиваясь.

— Нет, — ответила я, выловив один ромбик вместе с кусочком курицы, подула и отправила в рот. Мягкое горячее тесто, крепкий вкус куриного бульона, сладковатое мясо и молодой чеснок, который сначала почти не чувствовался, а потом разливался по языку теплой остротой. Перец появлялся последним, заставляя тут же тянуться за следующим кусочком.

— Так готовил мой отец, — сказала я, попробовав еще раз. — Называл бешбармаком, хотя многие с ним бы поспорили.

Мы вынесли сотейник во двор, к столу. Марта первую порцию взяла осторожно, словно еще не решила, можно ли доверять женщине, которая кладет столько чеснока в одно блюдо. Подцепила ромбик, вместе с ним потянулось куриное волокно, подула, отправила в рот и долго жевала.

Потом молча подцепила второй. Уже побольше.

— Чеснока не жалеете, — заметила она наконец.

— Не жалею.

— И правильно.

Калитка скрипнула, когда сотейник был уже наполовину пуст. Бастьен вошел во двор, привычно придерживая створку, чтобы не хлопнула. В руках у него был молоток, а под мышкой торчала железная полоса.

— Петлю принес, — сообщил он вместо приветствия и направился прямиком к конюшне.

Я поднялась, но он уже возился с воротами, и мешать ему было бессмысленно. Створку, висевшую на одной петле с самого моего приезда, Бастьен снял, уложил на землю и принялся обстукивать старое гнездо, выбирая из него труху.

Провозился он с полчаса. Потом навесил створку обратно, качнул раз, другой, что-то поправил и притворил без единого скрипа.

— Садитесь ужинать, — сказала я. — Это Марта. Она теперь живет здесь.

Бастьен кивнул, устроился на ставшем уже привычным месте за столом и, разжевав первый кусок, поднял брови точь-в-точь как Марта, но ничего не спросил.

Наливая ему отвар, я решила больше не ходить вокруг да около.

— Бастьен, почему вы мне помогаете?

— Стар я, — ответил он просто. — Семьдесят третий год пошел. На барки уже не берут, грузчики тоже не зовут, а без дела сидеть я не умею. Всю жизнь работал.

— Но я могла бы вам платить.

— Нечем тебе платить, — отрезал он. — А мне куда девать день? Все одно без работы сижу. Отсюда до моста три сотни шагов, ближе ничего нет.

— От моста? — переспросила Марта.

— От моста, — подтвердил Бастьен и, немного помолчав, добавил: — С той стороны, где вторая опора. Там сухо, если вода не поднимается.

Марта поставила кружку на стол. Она ничего не сказала, но я, сидевшая напротив, заметила, как у нее сжались губы и как она отвела глаза в сторону конюшни.

Бастьен доел, поблагодарил коротким кивком, забрал молоток и ушел, пообещав завтра заглянуть и проверить ставни.

Калитка стукнула. Марта проводила его взглядом до самого проулка и только тогда повернулась ко мне.

— Он под мостом живет, мадам, — сказала она тихо. — Не в доме у моста. Под самим мостом, между опорами...

Глава 7

— Мясо тщательно вымыть, — сказала я, отбирая у Марты кусок говядины, который она уже нацелилась сунуть мокрым в чугунок. — И насухо обтереть тряпицей. Мокрое мясо в жире не подрумянится, воду отдаст и в ней же начнет тушиться. Получится серое, как подошва, а нам нужна корочка.

Мясо мы принесли утром с рынка, и было оно самое что ни на есть бросовое. Мясник, тот самый, что советовал мне телячью лопатку, сегодня был весьма удивлен:

— Огузок? Мадам, да он же жилистый, старая корова! Его три часа вари и все равно не разжуешь. Возьмите вырезки, у меня нынче хорошая.

— Вырезка мне не по карману, а этот кусок вы отдадите за полцены, потому что до вечера его никто не возьмет.

Мясник крякнул, но кусок все-таки отдал: три фунта темного, плотного мяса с тонкими прожилками жира и толстой белой пленкой. Пленку эту я потом добрых полчаса снимала острым ножом, поддевая кончиком и стягивая длинными полосами, пока под ней не осталось чистое красное мясо.

Кроме говядины взяли соленого сала с мясными прожилками, две моркови, связку лука, головку чеснока, пучок тимьяна у зеленщицы, лавровый лист у бакалейщика и бутылку красного вина у виноторговца в проулке. Вино стоило шесть су — простое, местное, терпкое, из тех, что здесь пили каждый день, разбавляя водой.

С луком вышла отдельная история. Мне нужны были самые мелкие головки, не больше крупной вишни, и я перебирала связку, откладывая их одну за другой, а торговка смотрела на меня как на помешанную.

— Мадам, да что же вы одну мелочь выбираете? Вон какие есть, крепкие, ядреные!

— Крупные придется резать, а эти я положу целиком.

— Целиком? В горшок? — Она даже привстала. — Да от них же кисель останется!

— Не останется, если положить вовремя.

Мелочь эта шла у нее почти даром, довеском, и торговка отсыпала мне две щедрые горсти, качая головой и явно решив, что вдова из проклятого дома окончательно тронулась умом.

А я всю дорогу домой улыбалась. Быть во Франции, стоять на собственной кухне с окнами на Луару, иметь в корзине три фунта говядины, тимьян и бутылку красного и не приготовить любимое блюдо? Да это было бы просто неприлично.

В прошлой жизни я готовила беф бургиньон по воскресеньям. Ставила тяжелую кастрюлю в духовку и уходила заниматься своими делами, а через час уже начинала беспричинно заглядывать на кухню. Еще через час запах расползался по всей квартире, и заниматься делами становилось решительно невозможно.

Здесь духовки не было. Зато были печь, чугунок и целый день впереди.

Мясо я нарезала крупными кубиками, в два пальца, не мельче. Каждый кусок получался увесистым, с тонкой белой прожилкой жира где-нибудь сбоку.

— Крупно как, — заметила Марта.

— Они еще ужмутся. Сделаем мельче через четыре часа будем ловить в соусе одни волокна.

Сало я нарезала короткими брусочками и первым отправила в чугунок, на небольшой огонь. Сначала ничего не происходило. Потом один кусочек тихонько зашипел, за ним второй, на дне проступила прозрачная капля жира. Через минуту уже шкворчало все. Белое сало становилось прозрачным по краям, мясные прожилки темнели, сжимались, а на дне собирался золотистый жир. Запах пошел такой, что Марта, до того возившаяся у стола, незаметно придвинулась ближе.

Я дождалась, пока шкварки станут румяными и хрусткими, выловила их ложкой, сложила в миску и вернулась к мясу. Еще раз прошлась по кускам чистой тряпицей и стала выкладывать их в раскаленный жир — не все сразу, а по горсти, оставляя между ними место.

Чугунок тотчас ответил сердитым шипением.

— Отчего не все? Быстрее же.

— Быстрее, да не лучше. Набьем полный чугунок — мясо остудит жир, пустит сок и начнет вариться. А нам нужно, чтобы оно жарилось.

Первую минуту я к кускам даже не прикасалась. Как ни хотелось поддеть, посмотреть, не пригорело ли, — не трогала. Потом попробовала сдвинуть один. Он сам легко отстал от дна, и на нижнем боку обнаружилась именно та корочка, которой я ждала: темно-коричневая, блестящая от жира, кое-где почти каштановая.

— Теперь можно. — Я перевернула кусок, жир зашипел еще громче.

Постепенно мясо менялось прямо на глазах. Сырая краснота исчезала под румяной коркой, жир на прожилках становился прозрачным, края чуть прихватывались, и кухня наполнялась густым жареным духом, от которого желудок немедленно вспоминал, что завтрак был уже очень давно.

Марта шумно сглотнула.

— И это еще только начало, — предупредила я.

— Лучше бы вы этого не говорили.

Готовые куски я перекладывала в глиняную миску. На дне быстро собирался темный мясной сок, а чугунок после третьей партии выглядел так, будто его безнадежно испортили: дно покрылось коричневой, местами почти черной корочкой.

Марта заглянула внутрь.

— Прихватилось.

— Вот и прекрасно.

Теперь в чугунок пошла морковь, нарезанная толстыми кружками, и крупный лук четвертинками. Они зашипели в мясном жире, быстро подобрали все, что осталось после говядины, и запах сразу изменился. К жареному мясу прибавилась сладость горячего лука. Морковь заблестела и начала золотиться по краям.

Я помешала, дала луку чуть осесть и только тогда бросила чеснок, раздавленный плоскостью ножа. Чесноку хватило нескольких мгновений. Он зашипел в жире, запах стал острее, теплее, — потянулся из кухни в коридор и, кажется, дальше во двор.

— Теперь мука.

Я присыпала овощи полной ложкой и быстро перемешала. Белая пыль исчезла в жире, налипла на лук и морковь. Сначала пахнуло сырым тестом, но через минуту этот запах ушел, сменившись чуть ореховым.

— Чтобы соус не был жидким, — объяснила я. — Только муку надо прогреть, иначе будет клейстер.

Мясо вернулось в чугунок вместе со всем соком, который успело отдать в миску. Я перевернула куски, перемешала с овощами и, наконец, взялась за бутылку.

— А теперь вино. — Пробка вышла с тихим хлопком. Я плеснула немного в кружку, попробовала. Вино оказалось кисленьким, терпким, но для мяса именно то, что нужно. Оставив себе на донышке, я вылила бутылку в чугунок.

Шипение было такое, что Марта отшатнулась.

Над чугунком сразу поднялся густой пар, ударивший в лицо вином, мясом и чесноком. Я сунула деревянную ложку на самое дно и начала отскребать коричневую корочку. Она отходила понемногу, растворялась в горячем вине, и жидкость на глазах меняла цвет: из красной становилась темной, густо-бордовой, почти коричневой.

— Вот теперь смотри, — сказала я. — Это самое важное.

Марта уже и без приглашения смотрела.

— Все, что пристало ко дну после мяса, должно уйти сюда. Не соскоблим, половину вкуса оставим чугунку.

Я провела ложкой несколько раз, пока под ней показалось чистое дно, а соус стал еще темнее.

Марта наклонилась над чугунком и втянула воздух так глубоко, что чепец качнулся.

— Святые угодники, как пахнет...

— А ведь он еще даже не готов, — рассмеялась я и добавила в чугунок тимьян, два лавровых листа, соль и толченый перец. Вина оказалось недостаточно, чтобы почти прикрыть мясо, и пришлось долить воды. В другой раз здесь был бы бульон, но вчера мы его доели.

Я дождалась первых пузырей, накрыла чугунок крышкой и переставила его на самый край плиты, где угли лежали ровным серым слоем без единого языка пламени.

— И все? — недоверчиво спросила Марта.

— Пока все.

— Сколько ему стоять?

— Часа три. Лучше четыре.

— Четыре?! — Она всплеснула руками. — Мадам, да за четыре часа два обеда сготовить можно!

— Можно. А можно один такой, что потом будут спрашивать, когда вы его снова приготовите.

Я приподняла крышку, проверила: соус едва шевелился, выпуская один ленивый пузырь за другим.

— Здесь спешить нельзя. Жесткое мясо от сильного огня только сожмется. — Добавила я и взялась за мелкий лук. Ошпарила головки кипятком, бросила в холодную воду, и после этого тонкая кожица снималась почти чулком — достаточно было подрезать корешок и чуть сдавить луковку пальцами.

На сковороде я разогрела ложку жира и высыпала туда всю мелочь. Луковки покатились по дну, зашипели. Я время от времени встряхивала сковороду, и постепенно белые бока покрывались медовыми пятнами, потом почти карамельными, но внутри они еще оставались плотными, и именно такими мне были нужны.

— Их тоже туда? — Марта кивнула на чугунок.