Окна на Луару

— Смотри-ка. Ну, может, и так. Ключи у мэтра Обри, нотариуса, на Бургонь, у него и доверенность от наследников. Надумаете смотреть — стукните в зеленую дверь, провожу. Одной по пустому дому лучше не ходить: наслушаетесь потом от кумушек.

Дом мы смотрели в тот же день, после полудня, втроем: я, Мадлен и конторский мальчишка от мэтра Обри, принесший ключи и откровенно зевавший.

Ключ был в ладонь длиной. Замок поддался со второго оборота, парадная дверь из дуба, окованная, в две мои ладони толщиной, пошла внутрь с долгим стоном, и на нас дохнуло: пылью, холодной золой, мышами и остановившимся временем.

Нижний этаж когда-то кормил проезжих, и это было видно с порога. Большая зала занимала весь перед дома, шагов двенадцать на восемь, с потолком в темных балках, с полом из широких, истертых подошвами досок. Вдоль стены тянулась лавка, в углу косо стоял стол на трех ногах, а всю торцевую стену занимал очаг, такой, что в нем можно было зажарить барана и еще осталось бы место для беседы: с крюками для котлов, с полкой над устьем, с выложенным камнем подом. Ставни мальчишка со скрипом отворил, и через мутные, чудом уцелевшие в свинцовых переплетах стекла в зал ворвалось солнце. Пыль тотчас поплыла в свету столбами, а под потолком, между балок, обнаружились кованые крюки.

— При Люсьо тут булавку негде было воткнуть, — Мадлен провела ладонью по лавке, стирая пыль. — В базарные дни возчики в три ряда сидели, жена его пироги с угрем пекла, с того берега за ними приезжали. — Она покосилась на черный зев очага. — Печи только шесть лет холодные стоят. Прежде чем топить, трубы гляньте: галки в нетопленых трубах гнезда вьют, потом дыму не оберетесь.

Я рассеянно кивнула, уже глядя мимо нее, на дверь в кухню.

Кухня была большая, два ее окна смотрели на север, поверх проулка и низкой кровли соседнего пакгауза, прямо на реку: на мачты у мучной пристани, на серую широкую воду, на дальний зеленый берег. Под окнами тянулся разделочный стол в ладонь толщиной, изрезанный ножами. У внутренней стены стоял очаг поменьше зального, а рядом с ним обнаружилось то, чему я обрадовалась: кирпичная плита, длинный приземистый постамент с четырьмя гнездами-жаровнями под угли. На таких плитах варили соусы, без бешеного пламени, тот, кто ставил эту кухню, понимал в деле. А в глубине пряталась и третья печь, хлебная, с круглым зевом и закопченной заслонкой. Сунув в нее голову по плечи и посветив огарком, я оглядела свод: цел, ни трещины.

— Мадемуазель в трубочисты метит? — буркнул мальчишка, заскучав окончательно.

— Мадемуазель метит выше, — отозвалась я из печи, и голос мой прогудел под сводом, как в бочке.

Погреб под кухней оказался глубоким, в два марша, со сводом. Я потрогала стены ладонью — они были сухие.

Наверху, куда вела крутая лестница с точеными балясинами, лежал жилой этаж: три комнаты окнами на улицу и на двор. В одной остался остов кровати и намертво приросший к стене шкаф, в другой только ласточкино гнездо под потолком и его последствия на полу. Выше тянулся чердак во весь дом, теплый от нагретой солнцем черепицы, заваленный хламом прежней жизни: колченогие табуреты, рассохшиеся бочонки, свернутый прогнивший полог. Покопавшись, я выудила из-под полога медную посуду: два таза, позеленевшие от времени, помятый шоколадник без крышки и большую рыбную форму с чешуйчатой чеканкой, которую тут же мысленно отчистила до сияния и поставила на полку своей будущей кухни.

Про крышу мальчишка честно сказал: течет в северо-западном углу. Про стекла я видела сама: битых треть. Про мышей говорил запах, про копоть стены, про полы мои подошвы. Дом был запущен давно и обстоятельно, на годы работы.

Но потом мы вышли во двор, и мои последние сомнения кончились.

Двор был замкнутый, мощенный крупным булыжником, сквозь который пробилась трава. Посередине стоял колодец под навесом-шатром, с воротом и отполированной ладонями веревкой. Опустив ведро и вытянув его, я попробовала воду: холодная, чистая, со сладким каменным привкусом. По левую руку тянулась конюшня на шесть денников, крепкая, только ворота перекосило. По правую чернело то, что осталось от сгоревшего сарая: обгорелые столбы да задняя стена, за шесть лет обросшая крапивой в мой рост, среди которой угадывалась малина. За конюшней открывался бывший огород, соток пять бурьяна, посреди которого героически стояла одичалая смородина, а вдоль южной стены по шпалере тянулась старая виноградная лоза, живая: поскребя кору, я нашла под серым зеленое. И в дальней стене двора, в той, что смотрела к реке, обнаружилась калитка, низкая, на ржавых петлях. За ней проулок выводил в двадцать шагов прямо на угол мучной пристани, к воде.

— Ну и что скажете? — полюбопытствовала Мадлен, наблюдавшая за мной все это время с откровенным удовольствием.

— Скажу, что хочу знать цену. Настоящую, ту, что в афишах, я уже читала.

Настоящую цену мне назвал мэтр Обри, сухонький нотариус в старомодном парике, с конторой на улице Бургонь.

— Наследники Люсьо просят девятьсот ливров, — сообщил он, сложив пальцы домиком. — И, говоря между нами, мадам, просят уже без надежды. Дом требует крыши, стекол и рук. Сверх того, у дома... репутация. Я уполномочен доверенностью принять всякое разумное предложение.

— Семьсот, — сказала я.

— Восемьсот, — отозвался мэтр Обри, — и я беру на себя убедить наследников, что это дар небес.

— Семьсот пятьдесят. И я не прошу их чинить крышу, стеклить окна и косить крапиву, хотя по совести за такую крапиву полагается скидка отдельной строкой.

Мэтр Обри воззрился на меня поверх очков, и в его глазах мелькнуло нечто, отдаленно похожее на удовольствие.

— Семьсот пятьдесят, — согласился он. — Сверх того пошлины, гербовая бумага и мои труды, считайте еще пятьдесят пять. Задаток сейчас, акт послезавтра, деньги счетом при подписании. Позвольте узнать имя для акта.

— Фанетта Мерсье, вдова.

Перо заскрипело. Я смотрела, как мое имя, теперь уже окончательно мое, ложится на бумагу, и быстро считала в уме. Шестьсот пятнадцать у меня было. Сто семьдесят даст ювелир за часы с незабудками — итого семьсот восемьдесят пять. После акта у меня оставалось на жизнь без малого тридцать ливров, куница, одно шелковое платье, жемчуг, серьги, кольца и крестик...

Переезжала я в тот же день, что подписала акт, прямо от нотариуса, забрав у мадам Гоше сундук и расплатившись за постой. Хозяйка, узнав, что я купила «Старый паром», всплеснула руками и выложила мне все, что об этом думает, присовокупив три истории о доме, одна другой страшнее. Я поблагодарила, оставила ей на счастье парижских лент и наняла во дворе крючника с тачкой.

Мы прошли через город наискось. Тачка гремела по булыжнику, крючник насвистывал, я несла корзину, в которой лежали хлеб, сыр, свечи, кресало, связка лука и дюжина яиц, всученная мне Мадлен со словами «в пустой дом с пустыми руками не входят». Сверху, завернутая в холстину, ехала половина ломтя Джованниной поленты. К закату я во второй раз отперла дубовую дверь, теперь своим ключом, снятым с общего кольца и повешенным на шею, под косынку: карманам я пока доверяла меньше.

Пройдя через гулкую залу на кухню, я поставила корзину на стол и первым делом отворила окно. Рама поддалась со второго раза, и в кухню вошел вечер: шум реки, скрип снастей, далекий голос, мерно считавший на пристани мешки. Под этот счет я зажгла свечу и устроилась ужинать на перевернутой бочке, посреди собственной кухни.

Ужин был холодным: хлеб, сыр, лук и Джованнина полента, но это был лучший ужин за обе мои жизни.

Голос на пристани все считал, и я, доедая, принялась считать вместе с ним, загибая пальцы: трубочист, стекольщик, кровельщик. Известь, щелок, песок для чистки меди. Метлы, ведра, щетки. Дрова, много дров. Мышеловки, десяток, и тюфяк, пока хоть соломенный. Выходило ливров двадцать из моих тридцати, и это если торговаться за каждый су.

Свеча догорала. Постелив плащ у холодного очага, я легла, укрылась мехом и долго слушала, как поскрипывает и вздыхает мой дом, как возится под полом мышь, которой недолго осталось хозяйничать, и как за окном, в двадцати шагах, шумит река.

Глава 4

Большая, наглая и закаленная близостью мучной пристани муха, была весьма настойчива. Она с прицельной точностью садилась то на лоб, то на кончик носа, взлетая за мгновение до того, как моя ладонь со звонким хлопком опускалась на собственное лицо. Поняв, что уговоры и проклятия на насекомое не действуют, я сдалась и со стоном села.

Болело все… Шею заклинило, затекшее плечо одеревенело, а бедро ныло после ночи на голых досках. Меховая накидка, которой я укрывалась, за ночь сползла и валялась в пыли, приобретя вид уличной кошки, ночевавшей под лодкой.

Поднявшись и кряхтя не хуже старухи Мадлен, я прошагала к окну. Плеснула в лицо остатками остывшей воды из кувшина, утерлась косынкой и ощутила себя почти человеком. Завтрак состоял из вчерашнего хлеба, сыра и мыслей о будущем. Устроившись на той же бочке, я медленно дожевывала хлеб и придирчиво оглядывала свои новые владения.

Паутина висела под потолком пышными серыми полотнищами, разбухшая от многолетней сажи, провисшая, точно мокрое белье на ветру. По балкам ее было столько, что потолок казался задрапированным. На полу лежал слой мусора в палец толщиной: щепа, черепки, мышиный помет, обрывки соломы, чей-то башмак без подошвы. В простенке между окон чернело огромное, в человеческий рост, пятно копоти. А сам разделочный стол покрывала пыль такой плотности, что на ней можно было вести приходную книгу. Кто-то, впрочем, уже попробовал: детская рука вывела у края кривую букву «М», а рядом изобразила не то коня, не то собаку.

Я дожевала хлеб, задрала голову к паутине под потолком и поняла, что в платье я туда не полезу. Юбка может зацепиться за что-нибудь, я слечу вниз головой и стану украшением квартальных сплетен: сглаженный дом убил новую хозяйку в первое же утро.

Мне нужна рабочая одежда: штаны, рубаха и куртка. Дальше список только рос, с каждым взглядом на пустые углы добавляя все новые и новые статьи расходов. Ведра, таз, щелок, ветошь, щетка, метла. А еще кровать, матрас и подушка, потому что накануне вечером я проявила непростительное самодовольство, решив, будто смогу обходиться плащом на голом полу.

С посудой дело обстояло не лучше: кухонные полки зияли пустотой. В доме не нашлось ни одного ножа, ни глиняной тарелки, ни самого простого медного котелка, в котором можно было бы заварить травяной отвар или хотя бы вскипятить воду.

Отряхнув подол юбки, я закрыла окна, заперла дверь и отправилась на городскую толкучку, которую приметила еще в первые дни своих скитаний по Орлеану.

Она бурлила за зданием Шатле, в стороне от чистых торговых рядов, уходя вдоль старой стены вглубь кривого, вечно затененного переулка. Здесь царствовали старьевщики, ветошники, бродячие лудильщики и продавцы всего того товара, который уже отжил одну жизнь и упорно просился на вторую. Продавали прямо с земли, с рогожи, с телег или просто держа товар перед собой на вытянутых руках.

Я неспешно прошла весь ряд, ни к чему не прикасаясь и лишь прислушиваясь к выкрикам и ценам. Затем вернулась к самому началу, подтянула косынку и принялась за дело.

Охапка мужского платья нашлась у ветошника с длинным унылым лицом. Ловко вытянув из пестрого вороха штаны из грубого холста, рубаху и суконную куртку с аккуратной заплатой на локте, он придирчиво оглядел меня с головы до ног и осведомился:

— Какого роста ваш супруг, мадам?

— С меня, — ответила я, не моргнув глазом. — И ровно того же сложения.

Ветошник удивленно хлопнул ресницами, на мгновение задумался и разумно решил не задавать лишних вопросов:

— Что ж... Раз так, берите эти. Малому шились, да подмастерье вырос раньше, чем износил. Три ливра десять су за весь комплект.

— Два ливра, — отрезала я.

— Побойтесь бога, мадам! Да тут за один только холст на рубаху полтора ливра отдашь!

Сошлись на двух ливрах и пяти су. Впрочем, куртку он отдавал с таким трагичным видом, будто отрывал ее от собственного сердца, а напоследок проворчал вслед:

— Если хозяину окажется узко в плечах, назад не несите. У меня здесь рынок, а не модная лавка на улице Руаяль!

После этой победы дело пошло живее. Два крепких дубовых ведра обошлись в двенадцать су. Помотавшись между телегами, я добавила к покупкам медный таз, метлу, жесткую щетку со свиной щетиной, мешок чистой ветоши, моток пеньковой веревки и горшок щелока, который мне отдала бесплатно сердобольная женщина.

У самого края рыночной площади, где стояли прислоненные к каменной стене деревянные остовы, спинки и доски, коротала день старуха в чепце с накрахмаленными крыльями. Среди ее товара я выбрала самую простую кровать — на четырех столбиках, без полога, с натянутой веревочной сеткой вместо досок. Веревки, конечно, провисли от времени, зато дуб оказался крепким, без единого следа древоточца.

— Пять ливров, — объявила торговка, едва я коснулась столбика.

— Три, — ответила я, обходя кровать по кругу. — Веревки менять, да на левой ножке трещина.

— Три с половиной, мадам! Но с условием, что и тюфяк вы возьмете у меня. Настоящий шерстяной, а не какая-нибудь сенная труха для бродяг.

Тюфяк и вправду оказался весьма достойным: плотный полосатый тик, набитый шерстью пополам с упругим конским волосом, без малейшего намека на залежалый дух. За него, за подушку с пером и одеяло цвета ржавчины она запросила девять ливров. Я упорно довела цену до семи с четвертью, и на этом мой торговый азарт окончательно иссяк.

— Куда прикажете везти? — спросила старуха, доставая из кармана передника огрызок карандаша.

— На набережную, за мучную пристань, — продиктовала я. — Бывшее подворье, «Старый паром».

Карандаш замер над бумагой.

— Куда-куда?

— «Старый паром», — повторила я четко и раздельно. — Второй дом от проулка.

Стоявший неподалеку парень лет двадцати, с широкой шеей городского грузчика, замер и вперился в меня во все глаза. Старуха перевела взгляд с него на меня, отложила бумагу и размашисто перекрестилась:

— Вы... живете там, мадам?

— Купила, — коротко пояснила я.

— Проклятый дом... — тихо выдохнул парень, стирая пот со лба.

— Так доставите товар? — поинтересовалась я, убирая кошелек.

— Доставим, — ответила старуха, приходя в себя. — Только до калитки, мадам. Внутрь двора мои парни не пойдут ни за какие деньги.

— Внутрь я перетащу сама, — миролюбиво согласилась я.

Из ветошных рядов я выходила со стойким ощущением, что за моей спиной уже сложилась и вовсю пошла гулять по Орлеану свежая городская байка, а к вечеру «Старый паром» в умах местных жителей гарантированно обзаведется еще одним привидением...

Следующим по списку был рынок, и там я отвела душу. Мучник на углу, у которого я на днях брала муку на пробу, признал меня издали и приподнял потертую шляпу:

— А, мадам! Мое почтение! Хорош ли вышел хлеб из моего мешка?

— Мука славная, мэтр, — улыбнулась я. — Отвесьте мне полмешка той же, из свежего босского зерна. Чтобы с легким ореховым духом, как в прошлый раз.

— Покорнейший слуга, мадам! Для знающей толк дамы только лучшее зерно с верха ларя, — польщено проворчал он, зачерпывая бархатистую муку совком.

У мясной лавки стоял густой запах парного мяса и влажных опилок. Мясник в переднике, заляпанном темными пятнами, как раз укладывал на массивную колоду телячью тушу.

— Что посоветуете на ужин, мэтр?

— Лопатку, мадам, клянусь святым Антонием! — он с сочным хрустом отрубил край отборного мяса. — Телятина нежнейшая, вчера еще бегала по лугам, ночью забили. Заверну в свежий капустный лист, донесете до дома в лучшем виде.

— Заворачивайте. И отрежьте еще вот этот кусок подкопченной свиной грудинки с широкими мясными прожилками.

За чечевицей пришлось пройти пару шагов к бакалейщику, у которого вдоль стены выстроились открытые мешки. Я набрала мешочек сухой босской чечевицы про запас, если завтра затянут дела.

Сливочное масло и молоко я взяла у молочницы.

— Свежайшее, мадам, утром сбили! — уверяла торговка, заворачивая брусок в прохладные влажные листья щавеля.

— Дайте еще вот этот круг твердого сыра, — ответила я, выкладывая монеты.

А за пряными травами я прошла к лотку зеленщицы. Там я выбрала тугие, умытые росой пучки: петрушки с темным резным листом, душистый кервель, перья зеленого лука, пряный тимьян и сочный, кислый щавель.

У торговца растопкой пришлось поторговаться за пучок сухой соломы и вязанку смолистой щепы. С посудой и утварью дело затянулось: я проверяла каждую вещь на ощупь, оценивая вес, баланс и толщину металла, не обращая внимания на ядовитые ухмылки старьевщиков.

У лотка со старым железом хмурый торговец крутил в руках тяжелую сковороду:

— Четырнадцать су, мадам, и ни денье меньше! Сковорода вечная, хоть на угли, хоть в печь!

— За четырнадцать су, мэтр, на ней должен быть герб самого короля, — возразила я. — Ручка шатается. Десять.

— Ну и хватка у вас, мадам... — буркнул он, сплюнув себе под ноги. — Двенадцать, и по рукам.

Чугунный котелок для супов и тяжелый медный сотейник с потемневшим боком, вылуженный изнутри свежим оловом, я купила у соседнего лотка. К ним добавились буковая доска для резки, длинная ложка и глубокий точеный черпак, чтобы не обжигать руки над пламенем очага.

Четыре фаянсовые тарелки с синим ободком — из тех, что бьются от неловкого вздоха, зато отдаются по четыре су за штуку, — старьевщик отдал без споров. Нож я выбирала с особым трепетом. Торговец предлагал то пышные рукояти, то широкие тесаки, но я взяла узкий, с темным клинком из хорошей стали и рукоятью из ясеня — он лег в ладонь как родной, идеального веса и заточки, и о цене я даже не стала торговаться.

А потом я увидела кружку. Она стояла на краю прилавка среди простых фаянсовых мисок — белая, с изящной росписью: тонкая веточка с синими цветами шла по боку и плавно обнимала ручку.

— Берите, мадам, клянусь Святым Дени, не пожалеете! — тут же запричитала торговка. — Настоящий привозной фарфор, из самой Вены! Вчера только из барки выгрузили, отдаю считай даром — за восемнадцать су!

— Вы, верно, смеетесь надо мной, — я повертела кружку в руках, ощущая приятную плотность и тепло фаянса. — Фарфором тут и не пахло. Добротный невэрский фаянс. Двенадцать су.

— Пресвятая Дева, да вы меня разорите! — всплеснула она руками, но монету приняла мгновенно.

В доме, где еще нет ни нормальной ложки, покупать красивую кружку было чистым безумием. Но пить из нее отвар, сидя вечером на крыльце и глядя, как речной туман ложится на воды Луары, — это было настоящее наслаждение...

Донести всю эту кладь в одиночку я не могла даже теоретически. Пришлось нанять на площади носильщика с двухколесной тачкой. Он вместе с сыном втащил мои пожитки во двор, свалил все у крыльца и, сжав в кулаке свои четыре су, удалился быстрее, чем я успела предложить им воды.

Проводив их насмешливым взглядом, я села на нижнюю ступеньку и пересчитала монеты. Из тридцати ливров оставалось пять с мелочью.

Девять ливров, дом с четырьмя печами, крыша, текущая в северо-западном углу, пять соток крапивы и небольшой неприкосновенный запас в сундуке, о котором я старательно пыталась не думать.

— Что ж, и на том спасибо, — сказала я вслух, поднимаясь. — Пора за дело.

Переодевалась я на кухне, задернув окно куском грубого холста и чувствуя себя при этом настоящей заговорщицей. Штаны сели свободно, рубаха оказалась широка в плечах, но подпоясавшись веревкой, закатав рукава и убрав волосы под повязанный надо лбом платок, я обрела полную свободу движений. Прошлась, присела, потянулась к балкам и легко шагнула через скамью.

Обвязав метлу ветошью, я влезла на разделочный стол и принялась за потолок.

Паутина сходила пластами вместе с многолетней сажей, коконами и мумиями мух. Она валилась на плечи, на платок, на лицо; я отплевывалась, чихала, но упорно продвигалась от балки к балке. Мыши за дощатой обшивкой затаились. Из щели над окном выпорхнула бабочка, изумленно покружила в мутном луче и вылетела вон.

Обмахнув потолок и стены, я отворила все окна настежь, и кухню тут же подуло речным ветром.

Мусор я сгребала в кучи, ссыпала в ведро и выносила во двор, сваливая у обгорелого остова сарая. Потребовалось больше десятка заходов. Старый башмак с оторванной подошвой я вертела в руках, размышляя, не сгодится ли на подкладку, но все же выбросила. Черепки сложила отдельно, ими, как я подсмотрела у старьевщиков, хорошо отчищать медь.

Когда с пылью было кончено, я наносила из колодца воды, плеснула в ведро щелока, и с щеткой да ветошью принялась намывать стены, разделочный стол, скребя дерево до тех пор, пока под слоем въевшейся грязи не показался чистый, светлый дуб.

Стекла я мыла в последнюю очередь. Мутная грязь сходила черными потеками. Когда я протерла последний ромб и отступила, сквозь них стало видно реку: мачты у пристани, серую широкую воду и зеленый дальний берег.

Я стояла с мокрой ветошью в руках, опираясь на край стола, и глупо улыбалась. Тело ломило, ноги предательски дрожали от усталости, но от осознания, что дело движется, становилось на душе тепло.

От разглядывания вымытых стекол меня отвлек мальчишеский хохот и оглушительный грохот. Я вышла на крыльцо и прислонилась к дверному косяку. По проулку мимо калитки, подняв пыль, неслась орава сорванцов.

— Держи, Пьер! Заворачивай к реке! — на бегу верещал самый мелкий, подпрыгивая от восторга.

— Не упусти, давай левей! — хохотал второй, подгоняя палкой подскочивший железный обруч.

Замыкавший кавалькаду мальчишка со взъерошенным чубом бежал чуть позади, держа в обеих руках румяную булку.

— Эй, Жан, дай откусить! — закричал мелкий, оглядываясь. — Ну дай, тебе жалко, что ли?

— Обойдешься! — отмахнулся тот, на ходу вонзая зубы в золотистую корку. — Я за нее два часа мешки у пекаря таскал!

Длинные тени от деревьев уже перегородили проулок, теплый вечерний свет заскользил по черепичным крышам, и только тут до меня дошло: день неумолимо клонится к закату, а я не ела с самого утра.

От одного вида этой свежей выпечки в животе тотчас откликнулось требовательное урчание. Сглотнув подступившую слюну, я повернулась обратно в кухню и решительно шагнула к малому очагу.

Первым делом я, как и советовала Мадлен, заглянула в дымоход снизу, но ничего кроме темноты не увидела. Тогда, оторвав от ветоши лоскут, подпалила его и подняла на кончике палки к устью, смотрела, как поведет дым. Тонкая струйка неуверенно потянулась вверх. Обрадовавшись, я сложила на поду щепу, а сверху приладила две сухие ножки от колченогого табурета, притащенного с чердака.

Занялось весело. Дым поднялся к очажному своду, покружился, подумал и… плотным серым клубом повалил мне прямо в лицо. Он валил из устья, мгновенно затягивая кухню, поднимаясь к очищенному потолку. Я кинулась было заливать очаг водой, но вовремя спохватилась, что разведенная сажа зальет весь пол и я полдня буду выгребать жидкую грязь. Схватила за ножку, обожгла пальцы, зашипела и, кашляя до слез, выскочила на крыльцо.

— Да чтоб тебя! — заорала я во дворе, судорожно глотая воздух. — Шесть лет простоял, еще бы столько же простоял, гад...

Дальше я перешла на родной язык — сочно и от всей души.

— Горишь, что ли? — прервал мои ругательства голос, раздавшийся от калитки со стороны проулка.

Я резко обернулась и увидела зашедшего во двор старика. Лет ему было изрядно за семьдесят: сухой, жилистый, в вылинявшей синей суконной куртке и вязаном колпаке, с густой седой щетиной на впалых щеках. В руке он держал связку удочек и мокрый мешок, от которого густо пахло тиной и рыбой.

— Нет... труба забилась, — просипела я, вытирая слезы рукавом.

Старик прислонил удочки к каменному срубу колодца, поставил мешок и шагнул в дом. Я устремилась за ним, застыв у двери и внимательно следя за каждым его движением.

Он тем временем уже присел перед очагом на корточки, сунул руку в глубину дымохода почти по локоть, пошарил там и со ржавым скрежетом металла что-то с усилием повернул.

— Задвижка закрыта была, — буркнул он, не поворачивая головы. — Кто-то, уходя, притворил, а за шесть лет чугун и прикипел к каменной кладке.

— Я тягу тряпкой проверяла, — попыталась оправдаться я. — Потянуло же.

— Твоя тряпка дыму дает с наперсток, ей и щелочки хватит, — он выгреб щипцами мои дымящие деревяшки в сторону, взял из вязанки пучок соломы, скрутил его тугим жгутом, поджег от угля и поднял к самому устью, придерживая на весу. — Труба-то выстыла. Шесть зим простояла без огня, теперь холодный воздух с крыши давит вниз, как вода. Ее прогреть надо, чтобы пробка ушла. Гляди.

Огонь от соломенного жгута сперва метнулся вбок, дрогнул, а затем выпрямился и с гулом втянулся в горло дымохода длинным алым языком. Старик подержал его еще немного, подбросил второй жгут и только после этого вернул на под подпаленную щепу.