Окна на Луару

— Вот и все, — проворчал он, поднимаясь и вытирая ладони о штаны. — Гнезд в трубе нет, тяга хорошая.

— Спасибо вам огромное, — искренне выдохнула я. — Я бы тут до ночи с этой печью возилась. Сколько я вам должна, мэтр?

Старик глянул на меня из-под нахлобученного колпака, и в его выцветших глазах заплясало что-то похожее на лукавую насмешку:

— За то, что задвижку поправил, монету брать? — Он покачал головой, вышел из дома и, подхватив свои удочки с мокрым мешком, неспешно покинул двор не попрощавшись.

— Спасибо, — вдогонку крикнула я и отправилась на кухню, живот каждую минуту напоминал о себе грозным рычанием.

Тесто я завела простое: мука, вода, соль, ложка масла. Вымешивала прямо на выскобленном столе, пока оно не стало упругим и податливым под ладонями, накрыла влажной и чистой ветошью и оставила отдыхать.

А сама перешла к телятине. Мясорубок в этом веке еще не водилось, и я тосковала по своей двадцать минут, ровно столько времени мне потребовалось нарубить мясо ножом на доске, пока лопатка не превратилась в фарш. К мясу я добавила мелко искрошенную луковицу, крупную соль, черный перец, раздавленный плашмя тяжелым лезвием, и щепоть душистого тимьяна.

Отдохнувшее тесто я раскатала в тонкие круглые лепешки размером с ладонь и еще половину. На каждую намазала начинку от края до края, тонким слоем, будто сливочное масло на хлеб.

Сковороду поставила на угли, и едва металл набрал жар, я выложила лепешки мясом вниз.

Кухня мгновенно заполнилась густым ароматом. Мясо с сочным треском прикипало к раскаленному дну, шипело, пуская сок, который тут же впитывался в тесто. Я выдерживала лепешку на мясной стороне, пока фарш не схватывался румяной корочкой, а затем переворачивала, и нижняя сторона тут же вспучивалась золотистыми пузырями, надуваясь и доходя на жару.

Пока шипела последняя партия, я быстро приготовила соус. Сняла с молока сливки, растерла в них мелко порубленную зелень: петрушку, кервель, перья лука и сочный щавель, который дал соусу острую кислинку. Присолила и добавила свежерастертого перца. Затем отрезала от круга сыра несколько тонких, почти прозрачных стружек. Щедро промазала сливочным с зеленью соусом горячие лепешки, выложила сверху сырные ломтики — от жара мяса они тут же начали плавиться янтарным глянцем — и сложила конверты пополам.

В котелке к этому времени уже закипала вода. Чай в Орлеане продавался, но сейчас был мне совершенно не по карману. Зато прекрасно подошла свежая мята с рынка, горсть липового цвета и сорванные во дворе листья малины и смородины. Я заварила травяной сбор, накрыла тарелкой и вынесла все во двор: конверты, пузатый котелок и свою новую кружку с синими цветами.

Двор уже погрузился в предвечерний зной. Нагретый камень отдавал накопленное за день тепло, крапива у сарая застыла без единого движения, а над колодцем висела стрекоза.

Я опустилась на нагретый каменный бортик, устроила тарелку на коленях и взяла первый конверт. Он был горячий, хрустел по краю и отзывался внутри сочной, подплавленной сыром мясной мякотью со свежим сливочным ароматом зелени. Это было настолько вкусно, что я на секунду зажмурилась, смакуя каждый оттенок.

На какое-то мгновение мир замер: было слышно только плеск воды, жужжание пчел и… скрип несмазанных петель деревянной калитки.

Я неохотно открыла глаза и повернула голову. Старик снова шел по двору с удочками на плече, глядя себе под ноги, и явно намеревался пересечь его насквозь.

— Погодите! — окликнула я его, чуть подавшись вперед. — Погодите, мэтр!

Он замер и неторопливо повернулся на голос. Я приподняла тарелку, показывая ему истекающие паром и соком румяные конверты.

Старик едва заметно повел носом, прищурился на запеченную корочку и постоял секунду в раздумье. Затем снял с плеча свои удочки и прислонил их к каменной стене сарая...

Трехногий стол мы выносили во двор вдвоем, подсунув под четвертый угол обломок доски. Я принесла из кухни вторую тарелку и опустилась на перевернутую бочку, старик устроился на каменном бортике колодца, и мы принялись за еду.

Ел он молча, аккуратно придерживая сочный конверт кончиками пальцев и подставляя широкую ладонь под подбородок, чтобы не уронить на камни ни единой крошки.

— Крыша на доме съехала, черепица сползла, — вдруг заговорил старик, расправившись с первым конвертом и глядя куда-то поверх моей головы.

— Знаю.

— Ничего ты не знаешь, — отозвался он спокойно. — Веревка на колодце гнилая, вся перетерлась. Оборвется вместе с ведром, сама за ним полезешь?

Я перевела взгляд на канат, вытертый до глянца чужими руками, и с невольной досадой поняла, что за весь этот день мне даже в голову не пришло его проверить.

— Разберусь, — ответила я тихо. — Понемногу.

Старик покачал головой, поднялся на ноги и, подхватив удочки, молча дошел до калитки и уже у самого выхода, так и не оборачиваясь, обронил через плечо:

— За ужин спасибо…

И скрылся за поворотом проулка.

Глава 5

— Еще одна такая ночь, и я буду ходить скрученная, как креветка, — проворчала я, со стоном поднимаясь с матраса, бросив сердитый взгляд на разобранную кровать у стены.

Привезли ее вчера, еще засветло, как и обещали. Двое подмастерьев докатили тачку до калитки, сгрузили все на траву и дальше не сделали ни шагу. Матрас с подушкой я принимала прямо через жерди, чувствуя себя хозяйкой чумного барака, а тяжелые перекладины таскала в дом сама, в четыре захода. Но собрать раму так и не сумела. Рама сходилась на шипах и клиньях, клинья требовалось загонять молотком, а его у меня не оказалось. После получаса бессмысленной возни, во время которой я загнала под ноготь занозу и высказала мебельному ремеслу все, что о нем думаю, я бросила матрас прямо на пол у печи и легла спать так.

— Ох! Да что б тебя… — пискнула я, тут же падая обратно от острой, прострелившей поясницу боли.

Вторая попытка подняться тоже провалилась. На третью, тихо кляня изнеженное тело Фанетты, я на карачках доползла до разделочного стола и, держась за край, все же сумела подняться на ноги.

Умывалась с осторожностью, боясь лишний раз согнуться или сделать резкое движение. И только спустя несколько минут, немного расходившись по кухне, смогла завязать ремешки на башмаках. Зачерпнув кружкой свежей воды из ведра, я, наконец, вышла во двор.

Солнце едва поднялось над крышей речного амбара, но припекало уже в полную силу. По коньку конюшни расхаживал воробей, он крутил головой и так дерзко орал, будто требовал с меня платы за постой. Со стороны Луары доносился привычный гул портовой жизни: скрип корабельных воротов, перекличка грузчиков, плеск воды и чей-то зычный бас, задававший грузчикам ритм.

Неторопливо обходя свои владения, я подошла к кустам смородины, раздвинула ветки и нашла у самой земли, в густой тени, несколько буроватых кистей. Сорвала одну ягоду, раскусила — и тут же сморщилась. Кислятина. Через неделю-другую ягоды нальются сладостью, и вот тогда можно будет прийти с миской.

Дикая малина за конюшней вымахала выше моего роста и буйно цвела, переплетаясь с крапивой. Я протянула руку, прикидывая, как вообще пробиться к этим зарослям, и в этот момент у калитки тихо скрипнула петля.

Через мой двор неторопливо шла женщина. Немолодая, в сером платье и белом переднике, с плоской корзиной на локте. Поравнявшись со мной, она кивнула, будто мы виделись только вчера, и спокойно скрылась в проулке, ведущем к городским воротам.

Я осталась стоять с кружкой в руке, в полном изумлении глядя ей вслед. Не прошло и двух минут, как в калитку, громко переговариваясь, ввалились двое парней в холщовых рубахах с засученными рукавами. У первого через плечо висел моток пенькового каната. Он-то, завидев меня, и остановился, стянул с головы колпак и расплылся в белозубой улыбке:

— Доброго утра, красавица! — воскликнул он, задорно толкая спутника локтем. — Кола, ты только глянь, какие цветущие розы у нас на берегу водятся! Куда путь держите? Одной-то по берегу скучно, давайте провожу, мне как раз по дороге.

— Далеко идти, — хмыкнула я. — Вон до того крыльца. Я здесь живу.

Парень заморгал, оглянулся на дом, на распахнутую дверь кухни, на выставленный у стены таз и виновато пробормотал:

— Так это... так это вы, стало быть, «Паром» купили?

— Купила.

— Пресвятая дева, — с чувством произнес Кола, оказавшийся старше и рассудительнее. — А мы тут ходим...

— Проходим мимо, — подхватил первый, заливаясь краской до самых ушей. — Мадам, вы не ругайтесь, мы ж без дурного умысла! Тут от реки срезать проще, тропа давняя, а дом-то пустой стоял...

— Я уже поняла, — с улыбкой ответила я, подумав, что слухи о дурной славе этого дома ничуть не мешали горожанам хаживать через двор.

— Так, может, помочь чем? — Он уже оглядывал двор хозяйским глазом. — Гляжу, створка у конюшни на одной петле висит. И черепицы на скате не хватает, отсюда видать. Я плотницкое дело знаю, у меня отец плотник.

— Хорошая работа денег стоит, а платить мне пока нечем.

— Да я и не за деньги...

— Дени! — Кола дернул его за рукав. — Барка савойская стоит, там уже полберега собралось. Без нас разгрузят, и останемся мы с тобой при своем красноречии.

Дени охнул, мгновенно крутанулся на пятках, отвесил мне такой низкий поклон, будто прощался с герцогиней, и оба выскочили за калитку. У самого поворота он обернулся, чуть не сшибив приятеля, и махнул колпаком.

Допив воду, я повернулась к дому. К очагу подходила с опаской: вчерашнее дымовое облако помнилось слишком свежо. И прежде чем закладывать дрова, я скрутила из соломы тугой жгут, подпалила его и подняла к устью, как показывал вчера старик. Серый язычок пламени качнулся, вытянулся и ушел в дымоход. Печь взялась смирно, будто вчерашнего бунта и не бывало.

Из четырех яиц я собрала омлет: разбила их в глиняную миску, присолила, взбила мутовкой, добавила ложку молока и бросила мелко накрошенные перья лука. Масло на сковороде вспенилось и осело, яичная масса сразу схватилась по краям. Я сдвинула подрумяненную массу лопаткой, дала растечься жидкому верху и сложила омлет пополам.

Завтракать я устроилась прямо на матрасе, сложив ноги по-турецки, глядя через распахнутую дверь во двор и время от времени, переводя взгляд на разобранную кровать, стоящую в углу с вызывающе невозмутимым видом.

Расправившись с едой, я с тихим стоном расправила затекшие ноги, поднялась, но едва сделала шаг к столу, как со стороны проулка в третий раз скрипнула калитка.

Я высунулась из дверей и увидела входящую во двор маленькую, сухонькую старушку, в белоснежном чепце с накрахмаленной оборкой, с пустой корзиной на локте. Заметив меня на крыльце, она приостановилась и первой вежливо наклонила голову:

— Доброго утра... Мадлен сказала, дом купили. Уж вы простите старуху, ноги совсем не те стали, чтобы весь квартал обходить. Через ваш-то двор к воде ровно вдвое ближе выйдет.

— Ходите на здоровье, мне не жалко, — отозвалась я. — Только скажите, что там сегодня у реки происходит? С самого утра народ так и валит.

— Так пятница же! Рыбный торг! — Старушка всплеснула руками. — По пятницам мясного не едят, вот весь город к воде и тянется. А на рыбный торг и лодки пришлые подгребают, с товаром: которые из Нанта поднялись, которые сверху, из Турени. По пятницам у нас на берегу чего только не увидишь! Я вот за макаронами иду.

— За чем? — переспросила я, не поверив ушам.

— За макаронами, — повторила она. — Итальянец их привозит, у него одного весь город и берет. Внуку моему нынче именины, я обещалась запечь макароны с сыром, как у господ подают. Я же сорок лет за плитой отстояла в хорошем доме.

— Не знала, что у воды устраивают такой торг.

— Э-э, милая, да вы тут совсем ничего еще не знаете! — Старушка сокрушенно покачала головой, огладила ладошкой передник и поманила меня пальцем. — Так пойдемте вместе! Заодно и поглядите. Сюзон меня зовут, а по-здешнему — тетушка Сюзон.

Предложение мне показалось заманчивым. Я быстро поставила пустую миску на стол, заперла дверь на ключ, спустилась с крыльца и пошла рядом с тетушкой Сюзон, подстраиваясь под ее неторопливый шаг.

Мы миновали калитку, повернули за угол, и с каждым шагом тишина моего двора растворялась в нарастающем гуле. А стоило нам обогнуть каменный угол речного амбара, как на нас буквально обрушился весь этот шумный, пестрый и пахнущий свежей тиной мир.

Лодки стояли носами в мокрый песок, торговлю вели прямо с бортов и с широких досок, уложенных на винные бочки. Рыбный ряд пестрел у самой воды: речные щуки в мокрых корзинах, лещи на лотках, живые угри, шевелившиеся в чанах тугими черными узлами. Мокрая чешуя блестела на солнце, торговки оглушительно орали, отгоняя дерзких чаек, и над рекой стоял такой гвалт, что тетушке Сюзон сразу пришлось переходить на крик.

— Вон, гляди, у крайней лодки не бери ничего, — наставляла она, кивая подбородком направо. — Она и вчера крайняя стояла. А вон там савояр с сырами, у него всегда честно. А это, — она ткнула палкой в сторону пузатого бочонка, у которого суетился смуглый человек в красном колпаке, — провансалец, оливковое масло льет. Масло доброе, да за меркой гляди — недоливает, пройдоха!

— Слышу, тетушка Сюзон! — не оборачиваясь, откликнулся провансалец. — Двадцать лет одно и то же!

— Двадцать лет и недоливаешь!

У его лотка горкой лежали сочные лимоны, каких я в Орлеане еще не видела, стояли кадки с маринованными оливками и анчоусами в крупной соли. Я взяла один лимон, поднесла к лицу, вдохнула свежий аромат и купила, не торгуясь, чем заслужила от тетушки Сюзон укоризненный взгляд: лимоны шли здесь почти по цене хорошего мяса.

Итальянец расположился у самой большой плоскодонки, и торговля у него шла бойко. На досках стояли открытые деревянные ящики, а в них лежало то, чего я никак не рассчитывала здесь встретить: трубки толстые и потоньше, витые рожки, вермишель, свернутая аккуратными гнездами. Рядом, под влажной холстиной, темнели сырные круги в толстой корке, и от них тянуло таким знакомым, выдержанным духом, что у меня мгновенно сглотнулась слюна.

— Синьора! — обрадовался итальянец, немолодой, с пышными висячими усами, в узорчатом жилете поверх холщовой рубахи. — Синьора желает макарони? Лучших не найти во всем королевстве!

— Не тарахти, Пьетро, — остудила его Сюзон, подступая к ящикам вплотную. — Дай-ка сюда толстые.

Она перещупала сухие трубки одну за другой, постучала ими друг о друга, послушала звон и сурово объявила, что нижние отсырели. Пьетро воззвал к Мадонне и всем святым разом, вытащил ящик с самого дна, и вот тогда торг пошел всерьез: сыпались мелкие су, сыпались пылкие клятвы, тетушка Сюзон уличала, Пьетро страстно оправдывался, и оба в итоге остались чрезвычайно довольны друг другом.

— Сыр от середины отрезать проси, — бросила мне Сюзон через плечо, отсчитывая монеты. — Край-то он всякому подсунуть норовит.

— Синьора меня обижает! — простонал Пьетро, отрезая струной кусок ровно от середины.

Я взвесила на ладони твердую, как деревянная палочка, макаронную трубку и повертела ее на свету:

— А как их готовят? Я, признаться, таких еще не варила.

Тетушка Сюзон повернулась ко мне всем корпусом, и глаза у нее тотчас азартно заблестели. Вопрос явно пришелся ей по душе.

— Первым делом — бульон, — начала она, и голос ее сделался почти торжественным. — Куриный, крепкий, и птицы на него не жалей, вся сила в нем! Макароны варить только в бульоне, а не в воде, запомни. И лишь до половины, чтобы на зубах еще упирались, они в печи свое доберут. Сыру натереть целую гору — вот такую! — Она показала руками, будто обнимала упитанную кошку. — И именно тереть, а не крошить! Крошеный комом сядет, весь вид испортит. А после выкладывать слоями: макароны, сыра не жалея, кусочки сливочного масла, и опять макароны, и опять сыр. А сверху — гуще всего, он и даст корочку! Да муската поскреби, самую малость, на кончик ножа. Без муската все не то, поверь старухе.

— И в печь?

— И в печь! Пока шапка не подрумянится. У прежних моих господ такое по четвергам подавали. Хозяин, покойник, всякий раз добавки требовал, а уж он-то в еде понимал!

Расстались мы у рыбных рядов: Сюзон свернула к свежему судаку, взяв с меня слово рассказать, какая получилась шапка, и погрозив напоследок сухоньким пальчиком: «Муската чуть-чуть, не переборщи!».

Домой я возвращалась с заметно потяжелевшей корзиной: два фунта отличных макарон, клин выдержанного сыра, цена которого заставила меня дважды тяжело вздохнуть, маленький мускатный орешек и жестяная терка, которую Пьетро выложил на прилавок прежде, чем я успела спросить, чем тереть. У птичницы на краю торга нашлась упитанная курица, у булочника в проулке — свежая коврига хлеба, а у его крыльца мальчишка совал прохожим пилу, топор, молоток и горсть кованых гвоздей: судя по всему, отец послал его к скупщику, а парень решил продать добро самостоятельно. Молоток я придирчиво осмотрела, гвозди пересчитала и сторговала за шесть су к взаимному удовольствию.

Курица отправилась в котелок сразу, как я переступила порог: с луковицей, с солью, на самый малый огонь. Пену я снимала, не отходя, и кухня понемногу наполнялась куриным духом, от которого дом окончательно перестал казаться чужим. Пока бульон набирал силу, я взялась за сыр. Терка оказалась новой, злой и кусачей — я ободрала костяшку пальца, но все же натерла пышную гору выше миски. Когда курица сварилась, я обобрала мясо с костей и отнесла его в холодный погреб.

Макароны бросила в кипящий бульон и вытащила упругими, ровно до половины, как и велела Сюзон. Сборку вела прямо в чугунной сковороде: слой макарон, сверху сырная стружка, кусочки сливочного масла, снова макароны, снова сыр и так до самых краев, а поверх легла плотная сырная шапка в палец толщиной.

Мускат, — я чуть поскребла ножом прямо над сковородой. И едва мелкая пыль коснулась горячего сыра, привычный запах макарон и растопленного масла вдруг налился пряным, чуть древесным теплом, от которого во рту тотчас подступила слюна. Права оказалась тетушка Сюзон — без этой щепоти блюдо оставалось просто сытной едой, а с ней запах сразу стал богаче.

С печью пришлось хитрить. Хлебная печь еще сохла, так что верхний жар нужно было брать откуда-то еще. Тяжелую заслонку я уложила прямо на сковороду вместо крышки, снизу нагребла горячих углей в гнездо плиты, а на само железо насыпала углей горкой. Получилась настоящая походная духовка, зато жар шел ровно с двух сторон. Через полчаса из-под крышки потянуло румяным подпеченным сыром так, что я начала ходить по кухне кругами, нетерпеливо поглядывая на угли. И ровно в тот момент, когда запеканка как следует подрумянилась, калитка во дворе скрипнула в четвертый раз.

По двору шли трое. Впереди — вчерашний старик с ящиком на плече, за ним двое парней тащили длинную лестницу и связку тонких реек. В первом из них я мгновенно узнала утреннего Дени.

— Мадам! — обрадовался он, с ходу приставляя лестницу к стене.

— Крышу поправить пришли, — сообщил старик, задирая голову к скату. — Черепица сползла, я тебе вчера говорил. Пойдут дожди — зальет верхние комнаты, полы вспучит.

— Говорили. Только я вам вчера сказала и сегодня повторю: платить мне нечем.

— Не нужно, — отрезал он и повернулся к парням: — Лестницу к северному углу. Рейки наверх подавай.

Спорить с ним, как я уже успела заметить, никому не приходило в голову, и раз уж такое дело, я не стала стесняться:

— А кровать мне не соберете? На кухне лежит, не знаю, с какой стороны подступиться.

— Глянь, — коротко бросил старик Дени, и тот едва ли не с радостью шагнул в дом.

Оглядел разложенные брусья и взялся за молоток. Клинья он загонял с двух ударов, шипы входили в пазы туго и плотно, а на мою попытку подать перекладину замахал руками:

— Сам, сам, мадам!

Сетку мы натягивали вдвоем, упираясь коленями в раму. Кровать встала у теплой стены крепко, без единого качания. Дени постучал по резному изголовью костяшкой и остался доволен:

— Дуб, — сказал он уважительно. — Это лет на пятьдесят. Еще внукам достанется!

— Дени! — рявкнули с крыши. — Рейки кто подавать будет, внуки твои?

— Бегу, — отозвался парень и залихватски подмигнув, рванул во двор.

Мешать их работе я не стала: на крыше мои советы были без надобности, а на кухне оставалось еще много дел. Основную грязь я отмыла вчера, но до настоящей чистоты было далеко. Пока во дворе стучали и переговаривались, я перебирала полки, вычищала слежавшуюся сажу из углов за очагом и натирала до блеска найденную посуду.

Они работали до самого вечера. Старик сидел на скате верхом, простукивал ряды и командовал, парни подавали и таскали, черепица уходила из-под рук и вставала на место.

— Жак, битую не вали в кучу! К стене складывай, целую половинку к половинке!

Второго парня, стало быть, звали Жаком. Он молча выбирал из осколков уцелевшие половинки и укладывал их у стены ровным рядком, а Дени, пробегая мимо с рейкой, успел пояснить, что битой черепицей хорошо вымостить дорожку к колодцу, чтобы в дожди не месить грязь.

Выйдя во двор за водой для очередного ведра, я взялась было за колодезную веревку и застыла. На вороте лежал новый канат, а старый, перетертый, был аккуратно свернут кольцом у сруба. Когда они успели его сменить, я даже не заметила.

К сумеркам стук на крыше затих. Старик прошелся по скату, простукал черепицу в последний раз и начал спускаться, покряхтывая на каждой перекладине. Дени, спрыгнувший с середины лестницы, отряхнул ладони и сощурился на дом:

— Готово, мадам! — выдохнул он с гордостью, будто перекрыл крышу в одиночку.

— Северный угол я перебрал весь, — уточнил старик, разминая затекшую поясницу. — Обрешетина подгнила, я сменил. Западный скат обождет до осени.

— Спасибо, — поблагодарила я, краем глаза заметив, как парни, собирая инструмент, то и дело косились на дверь кухни, откуда тянуло ароматом запеченного сыра и топленого масла.

— Мойте руки и садитесь, — пригласила я к ужину неожиданных гостей и, заметив на лице Жака сомнение, добавила: — не в уплату. Одна я такую сковороду не осилю, а завтра разогретая уже не то.

Дени было открыл рот, но старик его опередил:

— Сядем.

Стол так и стоял со вчерашнего дня у колодца, а сидеть все так же было не на чем. Жак оглядел двор, ушел за сарай и вернулся с двумя обгорелыми плахами. Положил на камни, соорудив лавку.

— Годится, — сказал он.

Дени тем временем приволок от калитки доску, вытащил из-под четвертого угла вчерашнюю подпорку и приладил новую.

— Так-то оно надежнее.

К этому времени я принесла сковороду и водрузила ее на середину стола, поставила две кружки, две миски, ложки, как оказалось, у парней и старика были с собой. Первые три минуты за столом стояла тишина, нарушаемая только стуком ложек о край чугунной сковороды. Затем Дени, поддевая ложкой горячую сырную корочку, проговорил:

— На пристани с утра только и разговоров что про савойскую барку! Утром у сходней сеть лопнула, так бочонок с сельдью прямо в воду и ушел. Пьетро-итальянец в воду прыгнул, думал спасти, а вынырнул с пустой корзиной и трактирной кружкой.

— Кружка оловянная, — вставил Жак. — Пьетро ее трактирщику за два су и сдал. На вино хватило.

— А у Баннье, слышали, что творится? Из Парижа курьер прискакал, лошадь у почтового двора вся в пене. Говорят, в столице опять налоги на соль поднимают.

— Нам-то что, — буркнул Жак, отправив в рот очередной кусок. — Мы соль мешками не берем. А вот что интендант велел мостовую у Шатле перекладывать — вот где беда. Теперь все телеги через наш проулок попрут.

— Пусть едут, — спокойно отрезал старик. — Лишь бы ворота не сшибли.

Парни звали его Бастьеном, и я про себя повторила это имя. Второй день человек ходит через мой двор, чинит мой дом и ужинает за моим столом, а как его зовут, я узнала только сейчас!

Когда сковорода опустела, солнце окончательно скрылось за дальним берегом и от воды потянуло прохладной сыростью. Бастьен поднялся первым, следом засобирались парни, гремя инструментом и вежливо кланяясь за ужин. Дени у калитки замешкался, подбирая прощальное слово поизящнее, но получил от Жака локтем в бок и выскочил в проулок, сияя.

Бастьен уходил последним. У самого выхода приостановился и обронил через плечо:

— Ворота у конюшни завтра гляну. Петля там сорвана.

И опять скрылся за калиткой, не дожидаясь ответа.

Глава 6

На следующий день сразу после завтрака я все же решилась как следует осмотреть второй этаж. Поднявшись по крутой лестнице с точеными балясинами, я прошлась по трем комнатам. В одной в углу все так же торчал остов кровати, а шкаф у стены продолжал стоять немым истуканом.

Во второй комнате на подоконнике осталось выжженное свечой пятно. Кровать, судя по всему, когда-то стояла у дальней стены, и над изголовьем до сих пор торчал вбитый гвоздь, а на двери, на высоте моего плеча, виднелись зарубки.