Окна на Луару

— Но не сейчас, за полчаса до конца, иначе будем искать их ложкой.

Лук я переложила к шкваркам и накрыла миску полотенцем — главным образом затем, чтобы Марта перестала на нее поглядывать.

И все, ничего делать больше не требовалось, а потому началось самое мучительное...

Через первый час из-под крышки еще тянуло вином и тимьяном. Через второй отдельные запахи куда-то исчезли. Остался один мясной, с винной кислинкой, сладостью моркови и жареного лука. Он выползал из кухни в коридор, добирался до лестницы, просачивался через открытую дверь во двор.

К полудню запах добрался, кажется, даже до конюшни, и стало совершенно ясно: если я не найду себе занятие подальше от кухни, до ужина в чугунке останется половина.

Я вытерла руки о полотенце и вышла на крыльцо. После кухни, полной жара, винного пара и мясного духа, двор показался почти прохладным. Солнце лежало на камнях белыми пятнами, в крапиве у сарая стрекотало что-то невидимое, от Луары тянуло водой, а на втором этаже все так же криво висела ставня, которую Бастьен еще три дня назад обещал снять, подогнать и навесить заново.

Я задержалась на ней взглядом, потом оглядела ворота конюшни, колодец, пустой двор и только теперь поняла, что тревожило меня с самого утра.

Бастьена не было.

Я вернулась на кухню. Марта стояла у таза и мыла посуду, а на полотенце у окна сохли ложки и миски.

— Марта, Бастьена третий день нет.

— И правда, мадам. Последний раз приходил, когда ворота ладил. А третьего дня ночью такой дождь был, что я проснулась: по крыше било, будто горохом сыпали. До самого утра не стихал.

— Пойдем.

— Куда?

— Под мост.

Марта отложила нож и посмотрела на меня уже без прежней рассеянности.

— Мадам, место там дурное. Днем еще можно пройти, но все же народ под мостом собирается всякий: пьяные, воры, иной и за нож хватается. Женщине туда лучше без нужды не ходить.

— А у нас нужда есть. Если Бастьен просто решил три дня от меня отдохнуть, вернемся обратно. Но если после того ливня он лежит с горячкой, никто за ним не придет, потому что приходить некому.

Марта еще мгновение смотрела на меня, потом молча развязала передник, повесила его на гвоздь и сказала:

— Тогда я пойду впереди.

Чугунок мы переставили на самый край плиты, подальше от жара. Под крышкой мясо едва слышно побулькивало, и запах был такой, что уходить от него казалось почти преступлением, но я все же проверила угли, заперла дверь, и мы отправились к реке.

Полдень стоял жаркий. Камень под ногами успел раскалиться, ставни почти во всех домах были прикрыты, а собака у соседнего порога лежала, вытянувшись на боку, и даже ухом не повела, когда мы прошли мимо. В проулке пахло пылью, горячей известью и помоями; над кучей отбросов у чьих-то ворот лениво гудели мухи, а из открытого окна второго этажа доносился женский голос — кого-то отчитывали долго, обстоятельно и, судя по редким детским всхлипам, не без причины.

У самой набережной воздух переменился. С Луары потянуло водой, тиной и мокрым деревом, стало легче дышать, а вместе с прохладой вернулся обычный шум пристани: по сходням грохотали башмаки, грузчики перекатывали бочки, приказчик пересчитывал мешки и, сбившись, сердито начинал сначала, двое лодочников орали друг на друга через барку, хотя прекрасно могли подойти ближе на три шага.

За складами все это осталось позади. Каменная набережная постепенно сошла на нет, уступив место сырому песку и ивняку, среди которого лежали вытащенные на берег лодки — рассохшиеся, с проваленными бортами, брошенные догнивать. В одной уже успела прорасти трава.

Мост впереди казался отсюда особенно красивым: светлый камень, правильные арки, ровная линия парапета. Наверху катились экипажи, мелькали шляпы прохожих, на солнце поблескивала конская сбруя, и Орлеан совершенно справедливо мог гордиться своим новым мостом.

А вот внизу, под ним, начинался совсем другой город. Стоило войти под первую арку, как солнце осталось за спиной и кожу обдало сырой прохладой. После уличного пекла она сначала показалась приятной, но уже через несколько шагов я почувствовала запах: золы, гнилой рыбы, мокрой рогожи, дыма и давно не мытых тел.

Между каменными опорами люди устраивали себе жилье из всего, что город выбросил, а река не успела унести. Пара жердей и обрывок паруса заменяли крышу, доски от разбитых бочек — стены, кусок рогожи, придавленный кирпичом, — дверь. На веревке между опорой и корягой сушилось какое-то тряпье, а у погасшего костра валялась кастрюля без ручки.

Над всем этим гремела другая жизнь. Стоило проехать телеге, как каменный свод начинал гудеть, и звук катился от опоры к опоре, словно над нашими головами били в огромный барабан.

У ближайшего кострища сидел босой мужчина в расстегнутой на груди рубахе и обстругивал палку. Лицо у него было бурое, давно не бритое, глаза мутноватые, а рядом валялась опрокинутая бутыль. При нашем появлении нож остановился. Мужчина медленно оглядел сначала Марту, потом меня и ухмыльнулся.

— Вот так гости. Дамы под мост пожаловали. Заблудились или милостыню принесли? Если милостыню, можете дальше не ходить, я приму.

Он протянул ладонь, но Марта тут же шагнула чуть вперед, закрывая меня плечом.

— Мы Бастьена ищем, — сказала я. — Старика-плотника. Он здесь живет.

Ухмылка исчезла.

— Бастьена? А вы ему кто?

— Он мне ворота чинил и крышу. Каждый день приходил, а теперь третий день не показывается, хотя обещал заняться ставнями.

Мужчина еще раз оглядел меня, потом вдруг сообразил:

— А-а, так вы та самая мадам из «Парома». — Он поднялся, покачнулся, но устоял. — Бастьен третий день не выходит. Лежит.

У меня внутри сразу похолодело.

— Где?

Он мотнул подбородком в глубину, за третью опору.

— Там. Я вчера воды ему принес. Хлеба не принес у самого не было.

Последнее он произнес без жалобы и без попытки оправдаться, просто как факт, и я ничего больше не спросила.

За третьей опорой к каменной стене лепилось строение, которое только при большом желании можно было назвать жильем: два кривых жердяных ребра, несколько старых досок, сверху кусок просмоленной парусины, а вместо двери — часть плетеной корзины. Марта первой отодвинула ее, нагнулась, заглянула внутрь и тут же обернулась ко мне.

— Мадам...

По ее лицу я все поняла и полезла следом. Внутри оказалось тесно, душно и сыро. Бастьен устроился на подстилке из сухого когда-то камыша и укрылся собственной вылинявшей курткой; снизу она уже отсырела. Рядом стоял оббитый глиняный черепок с водой, лежала свернутая сеть — вот, кажется, и все хозяйство.

При нашем появлении он закашлялся. Кашель был надсадный, совсем не похожий на привычное стариковское покашливание. Он шел откуда-то из самой груди, сгибал Бастьена пополам и заканчивался долгим свистящим вдохом, после которого тот несколько мгновений просто лежал, собираясь с силами.

— Бастьен.

Он повернул голову не сразу. За три дня лицо осунулось, а глаза смотрели мутно, словно ему потребовалось время, чтобы узнать меня.

— А... хозяйка, — просипел он наконец. — Зачем пришла?

— За вами.

Я присела рядом и приложила ладонь к его лбу. Кожа была сухой и такой горячей, что я невольно отдернула руку.

— Вставайте. Идем ко мне.

— Не пойду, — выдохнул Бастьен и прикрыл глаза. — Отлежусь. Всегда отлеживался.

— Марта, собери его вещи.

Старик тут же попытался приподняться на локте.

— Эй, оставь! Не пойду я к тебе нахлебником. Старик больной, кормить еще...

— Замолчите.

И он действительно замолчал, кажется, больше от неожиданности, чем от послушания. Я и сама, услышав, как изменился мой голос, удивилась. Исчезли уговоры, привычная насмешка, даже раздражение; остался холодный тон, которым Фанетта Гранье, должно быть, когда-то разговаривала с прислугой в парижском доме, не предполагая, что распоряжение может обсуждаться.

— Вы третий день лежите под мостом с горячкой и кашлем, на мокрой подстилке, без еды, а воду вам приносит человек, у которого самого нет хлеба. Еще немного так полежите и вставать будет поздно. Марта собирает ваши вещи, вы поднимаетесь, и мы идем. До дома три сотни шагов.

Бастьен нахмурился.

— Я милостыни не прошу.

— А я ее и не предлагаю. Когда поправитесь, отработаете и комнату, и еду. Ставни у меня не чинены, ворота едва держатся, в сарае крыша течет — вам работы до Рождества хватит.

Марта за моей спиной кашлянула, и кашель подозрительно напоминал смешок. Бастьен тоже понял, что его только что обошли с той стороны, с которой он не ждал, и долго смотрел на меня исподлобья.

— До Рождества, значит?

— Если еще три дня здесь пролежите, то и до следующего.

Он поворчал что-то себе под нос, потом все-таки откинул куртку.

— Ладно. Только сам дойду.

— Вот и прекрасно.

Самостоятельности хватило ровно до того мгновения, когда Бастьен встал. Сначала он долго сидел, упираясь ладонями в землю и пережидая головокружение, потом ухватился за жердь, поднялся со второй попытки и тут же качнулся так сильно, что я тотчас оказалась рядом.

— Не держи, — пробурчал он. — Стою я.

— Вижу, — спокойно ответила я, но руку не убрала.

Все имущество Бастьена поместилось в один узел: сменная рубаха, шило, моток бечевы, кремень с огнивом, деревянная ложка, оловянная кружка и нож, тщательно завернутый в тряпицу.

Мужчина у костра все еще сидел на прежнем месте и, увидев старика между нами, поднялся. Мы уже миновали его, когда он окликнул меня:

— Мадам! Если старик все-таки помрет, скажите нам. Мы придем проводить.

Теперь в его голосе не осталось ни прежней насмешки, ни пьяной наглости. Я оглянулась на него, на кострище, жалкие навесы и светлый новый мост над всем этим другим Орлеаном.

— Не помрет, — сказала я и пошла дальше.

Шли мы долго, хотя от моста до дома и правда было не больше трех сотен шагов. Бастьен дважды останавливался, пережидая кашель, и оба раза сердито отмахивался, стоило Марте попытаться взять его под руку. После второго приступа он уже не спорил, когда она придержала его за локоть, но у самого проулка все-таки остановился, поднял голову и посмотрел на второй этаж.

— Ставни-то я не сделал.

— Сделаете. Никуда они от вас не денутся.

Дома Марта сразу прошла в кухню, сдернула свой тюфяк с места и потащила ближе к печи.

— Мадам, я несколько ночей и на полу посплю.

— Не будешь ты спать на полу, — возразила я, — сейчас сходишь к старьевщице и купишь второй.

Бастьен, уже опустившийся на тюфяк, открыл было рот, очевидно собираясь объяснить, что на чужой постели лежать тоже не намерен, но вместо слов из груди вырвался кашель. Он согнулся, упершись ладонями в колени, и после этого спорить не стал.

Я поставила греться воду, достала кошелек и отсчитала Марте монеты.

— Возьми у той же старьевщицы тюфяк, подушку и одеяло. Скажи, что от меня, пусть не вздумает заломить цену. Потом зайди к аптекарю и опиши кашель и жар — пусть даст что-нибудь грудное, что у него есть. И купи курицу, пожирнее, хлеба и немного меда, если денег хватит.

Марта повторила покупки вполголоса, чтобы ничего не забыть, и уже направилась к двери, когда я посмотрела на Бастьена. Рубаха на нем после трех дней под мостом была сырой, мятой и такой грязной, что возвращать ее на вымытого человека я не собиралась.

— И рубаху. Самую простую, мужскую, только чистую.

Марта кивнула и ушла, а я вышла во двор за малиновым листом. В детстве меня таким отваром поила бабушка при каждой простуде, и хотя сейчас я уже не была уверена, что именно в нем помогало — малина, горячее питье или три одеяла сверху, — хуже от него Бастьену точно не станет.

Я набрала листьев, промыла, бросила в котелок и залила кипятком. Пока настой набирал силу, набрала в миску из ведра холодной воды, намочила чистую тряпицу, хорошенько отжала и положила Бастьену на горячий лоб.

Минут через десять я сняла с котелка тарелку. Налила настой в кружку, немного остудила и протянула Бастьену.

— Пейте. Пока горячий, понемногу.

Бастьен взял кружку обеими руками, и только тогда я заметила, как сильно дрожат у него руки. Сделал несколько глотков, поморщился и попытался вернуть ее.

— Хватит.

— Хотя бы половину.

Он посмотрел на меня исподлобья, но спорить не стал и выпил еще. Когда я снова намочила успевшую нагреться тряпицу и положила ему на лоб, терпение Бастьена все-таки кончилось.

— Хозяйка, довольно. Я не господин какой, чтобы возле меня весь дом хлопотал.

— Весь дом пока состоит из меня и Марты, так что большого почета вам не оказали. Лежите спокойно.

Он недовольно засопел, но ничего не сказал, я же, налив в кружку еще отвара, продолжила:

— Вот чего я не понимаю, Бастьен. Вы с первого дня распоряжаетесь в моем дворе так, будто хозяин. Знаете, какая доска сгнила, где петля разболталась, какую черепицу надо заменить. А как сами свалились с жаром — отправились под мост и три дня лежали там, никому слова не сказав.

— А куда мне было идти?

— Ко мне.

Бастьен посмотрел так, словно я предложила нечто совершенно нелепое.

— С какой стати?

— С той самой, с какой вы каждое утро являетесь чинить мой дом, хотя я вас не звала. Или крышу латать без спросу можно, а постучать в дверь, когда заболели, нельзя?

Он отвел глаза.

— Не люблю быть в тягость.

— Вот и не будьте. У меня половина ставен держится кое-как, погреб не разобран, посреди двора торчит горелый сарай, а в пустой конюшне впору лошадей всего квартала ставить. И во всем этом хозяйстве живут две женщины.

— Дени с Жаком помогают.

— Когда свободны от пристани, а свободны они нечасто. Между тем двор у нас проходной, через него ходит кто пожелает, и весь квартал уже знает, что в доме поселилась женщина без мужа и мужской прислуги. Если ночью кто-нибудь полезет через калитку, мне что прикажете делать — будить Марту и вручать ей сковороду?

Угол рта у Бастьена дрогнул, но усмешка тут же обернулась кашлем. Я подождала, пока приступ отпустит, и снова протянула ему кружку.

— Поэтому договоримся сразу: никакой милости здесь нет. Работы в доме хватает и нужен человек, который заметит расшатанную петлю раньше, чем ворота свалятся мне на голову, и которому я смогу оставить двор, если понадобится уйти в город. Так что сейчас вы спокойно лежите и поправляетесь, а когда встанете, то посчитаем, сколько вы мне задолжали за тюфяк, еду и аптекаря. Если вам от этого будет легче.

Бастьен долго смотрел на меня, потом перевел взгляд на потолок.

— Еще и счет выставишь?

— Непременно и с процентами.

Он тихо фыркнул.

— Тогда другое дело.

— Вот и прекрасно. Допивайте.

На этот раз он послушался без спора, вернул мне пустую кружку и лег, но глаза еще долго не закрывал, разглядывая закопченные балки над головой.

Глава 8

Марта вернулась часа через полтора с большой корзиной на руке и свертком под мышкой. Из-под полотна торчали желтые куриные лапы, рядом лежали хлеб, горшочек меда и маленькая аптекарская склянка, а в свертке оказалась чистая мужская рубаха.

— Постель выбрала и расплатилась, — доложила она, ставя корзину на стол. — Старьевщица пришлет мальчишку с тележкой. Три су уступила, когда услышала, что от вас, а потом спросила, не для покойника ли тюфяк.

— Надеюсь, ты не сказала, что для покойника.

— Сказала, что для живого, если он будет слушаться. Она еще су сбавила.

Я рассмеялась и взяла склянку.

Аптекарь, выслушав про третий день жара и кашель из груди, дал сироп на солодковом корне, велел поить по ложке трижды в день и держать больного в тепле. Сироп пах лакрицей и спиртом, и из всего, чем местный аптекарь мог предложить лечить старика, это было еще далеко не худшее.

Бастьен спал. За время отсутствия Марты он почти не шевельнулся; лицо теперь блестело от пота, дышал он все еще тяжело, иногда со свистом, зато кожа уже не обжигала ладонь так, как прежде. Я укрыла его курткой и вернулась на кухню.

Марта тем временем успела подвязать передник и устроилась возле двери с курицей на коленях. Перья летели в корзину быстро, и по тому, как уверенно она выворачивала крыло и коротким движением выдергивала жесткие маховые перья, было видно: с птицей она возилась не впервые.

Она ощипала птицу, мелкий пух опалила над огнем и соскоблила ножом, после чего разделала ее так сноровисто, что вмешиваться мне и в голову не пришло.

— Грудку и ножки оставим на завтра. Заверни и отнеси в погреб, а остальное пойдет в бульон.

Пока Марта заворачивала мясо в чистую тряпицу, я сложила в котелок спинку, шею и крылья, добавила очищенную луковицу и морковь. Потом все-таки пошла следом в погреб — заодно посмотреть, что у нас там осталось.

После вчерашней уборки по нему хотя бы можно было пройти, не рискуя свернуть шею. От каменных стен тянуло сыростью и приятным холодом, а на расчищенной полке стояло все наше богатство: масло, горшок с молоком, начатый сыр, несколько яиц и теперь еще завернутая в полотно курица. Негусто, впрочем, грудки хватит на завтрашний обед, ножки можно оставить еще на день, а кости потом снова пустить в дело. Выбрасывать здесь я ничего не собиралась: каждый кусок был куплен за деньги, а дом пожирал их с таким аппетитом, словно шесть пустых лет только и ждал моего появления.

Вернувшись на кухню, я залила приготовленную курицу холодной водой, чтобы она только скрылась и поставила котелок на огонь. Спешить не стала: пусть нагревается понемногу и отдает бульону все, что осталось на костях.

Когда вода начала едва заметно подрагивать, на поверхности собралась сероватая пена. Я потянулась за ложкой, но Марта меня опередила, и сама принялась снимать ее, аккуратно ведя от края к середине. Потом переставила котелок туда, где жар был слабее и бульон тихо томился, не доходя до кипения.

— Отец всегда ругался, если бульон кипел, — сказала она, еще немного отодвигая котелок. — Говорил: «Курица уже умерла, Марта, незачем убивать ее второй раз».

Я рассмеялась.

— Разумный был человек.

— Пока сам к плите не вставал. Тогда ему все надо было побыстрее. — Марта собрала с края последний клочок пены и стряхнула его в миску. — А если коренья были, клал корень петрушки, морковь, луковицу. Зимой сушеную зелень. У нас под потолком пучки висели, так однажды кот забрался на полку за салом, свалился и оборвал половину.

— Сало хоть спас?

— Сало спас. Себя тоже, а укроп потом неделю из бочки с водой вылавливали. Отец сказал, что раз уж заплачено, выбрасывать не станет.

— Кажется, с вашим отцом мы бы поладили.

Марта улыбнулась, сгребла со стола луковую шелуху и вытерла доску.

За нашим разговором я не сразу заметила, как изменился бульон. Вода, поначалу мутноватая, стала прозрачной, приобрела легкий золотистый оттенок, а по поверхности разбежались круглые блестящие капли жира. Из котелка тянуло сладковатой морковью, луком и крепким запахом куриного бульона, от которого даже совершенно сытый человек почему-то вспоминает, что от тарелки горячего не отказался бы. А у меня был человек, который три дня почти ничего не ел.

Хлеб размочить в бульоне было проще всего, но после запахов, которыми мы с утра мучили весь дом, кормить Бастьена хлебной размазней мне не хотелось, и я открыла мучной ларь.

— Принеси, пожалуйста, два яйца, — попросила я Марту.

Пока она бегала в погреб, я высыпала на стол несколько горстей муки, собрала ее горкой и сделала в середине широкое углубление. Затем разбила туда два яйца, добавила хорошую щепоть соли и сначала стала размешивать их пальцами, понемногу захватывая муку с краев. Желтая середина быстро загустела. Сначала тесто липло к пальцам клочьями, потом собрало вокруг себя всю муку и превратилось в плотный, неровный комок. Я давила на него основанием ладони, складывала, снова давила, а оно пружинило и упорно норовило вернуться обратно. Через несколько минут руки начали ныть, зато ком постепенно сделался гладким, плотным и теплым от ладоней.

Марта наблюдала за мной с интересом.

— Лапшу задумали?

— Ее.

Я накрыла тесто миской и оставила отдохнуть, а минут через двадцать вернулась к нему. Теперь оно уже не сопротивлялось так отчаянно. Я разделила ком пополам, присыпала стол мукой и раскатала первый пласт — тонко, насколько позволяла скалка. Потом второй.

— Просвечивает.

— Значит, хватит.

Пласты немного подсохли на столе. Я присыпала их мукой, свернула каждый неплотным рулетом и стала резать поперек узкими полосками. Под ножом получались маленькие завитки, но стоило подцепить один пальцами и встряхнуть, как он разворачивался в длинную, тонкую ленту. И едва я рассыпала лапшу по чистому полотенцу, чтобы немного подсохла, со стороны улицы заскрипели колеса.

Мальчишка от старьевщицы вкатил во двор небольшую ручную тележку, на которой лежали свернутый тюфяк, подушка и одеяло. Марта придирчиво осмотрела все еще раз, заставила его перевернуть тюфяк, проверила швы и только после этого отдала мальчишке обещанный су за доставку.

С постелью разобрались быстро, и когда за мальчишкой закрылась калитка, я вернулась на кухню к чугунку, который все это время стоял на краю плиты. До отмеренных четырех часов оставалось всего полчаса, и теперь уже можно было проверить мясо.

Я сняла крышку и заглянула внутрь. За три с половиной часа мясо изменилось до неузнаваемости: куски осели, потемнели, стали почти вдвое меньше, а соус уварился, налился глубоким коричневым цветом и медленно обволакивал ложку. Я поддела один кусок и надавила на него краем ложки. Волокна разошлись без всякого сопротивления.

— Почти готово, осталось добавить маленькие луковки и шкварки, — проговорила я, отправив их в чугунок. Осторожно перемешала, стараясь не разломать мясо, попробовала соус и добавила щепоть соли. — Еще полчаса и садимся ужинать.

— И это тот самый огузок, который мясник до вечера продать не надеялся? — удивилась Марта, заглянув мне через плечо.

— Он самый, — ответила, закрывая крышку.

Бульон тем временем тоже дошел. Я вынула курицу и овощи, процедила жидкость обратно в чистый котелок, с крыла и спинки сняла все мясо, какое смогла найти, и разобрала его пальцами на мелкие волокна. Морковь нарезала тонкими кружками и тоже вернула обратно. Затем бросила лапшу в кипящий бульон. Сначала длинные мучные ленты исчезли на дне, потом одна за другой начали всплывать, светлые, почти прозрачные по краям. Бульон снова закипел, лапша набухла, стала мягче, желтее, и уже через несколько минут в котелке был не просто бульон для больного, а настоящий суп: золотистый, с тонкими лентами теста, белыми волокнами курицы и кружочками сладкой моркови…

— Кхм... — донеслось с тюфяка. Я обернулась. Бастьен уже не спал и смотрел в сторону плиты.

— Пить хотите? — спросила я, потянувшись за кружкой с теплым отваром.

— Есть, — после короткой заминки признался он.

— Это хороший знак, — с улыбкой проговорила я, — но сначала лекарство.

Я отмерила ложку аптекарского сиропа. Бастьен проглотил, скривился от лакричной сладости и потянулся за кружкой.

А я уже налила суп в миску и принесла ему вместе с ложкой. Бастьен сел, привалившись спиной к стене, и первую ложку съел осторожно, потом вторую. На третьей подцепил лапшу, посмотрел, как длинная лента свисает обратно в бульон, и отправил ее в рот. Ел он медленно, вылавливал даже самые мелкие волокна курицы, а когда на дне осталось совсем немного, взял миску обеими руками и допил все до капли.

— Еще?

Бастьен покосился на котелок, но все-таки покачал головой.

— Хватит пока.

И правильно. После трех дней почти без еды одной миски горячего супа ему было более чем достаточно. Я забрала пустую посуду, а Марта тем временем уже собирала со стола хлеб, ложки и миски: ужинать мы решили во дворе, где после жаркого дня, наконец, потянуло прохладой от реки.

Когда мы во второй раз прошли мимо Бастьена, он еще лежал смирно. На третий я услышала за спиной возню и обернулась: одеяло уже валялось в ногах, а сам старик сидел на краю тюфяка и нашаривал башмаки.

— Это вы куда собрались?

— А куда все, туда и я. Належался.

— У вас утром жар был.

— Утром был, сейчас нет.

С этим неопровержимым доводом спорить было трудно, особенно когда человек уже сунул одну ногу в башмак и тянулся за вторым. Я молча подала ему куртку.

— Еще чего.

— Или надеваете, или остаетесь здесь.

Бастьен смерил меня тяжелым взглядом, однако куртку взял и натянул поверх чистой рубахи, что я сочла безоговорочной победой и благоразумно никак не прокомментировала.

До двора он дошел сам. Только возле колодца шаг замедлил, ухватился за край стола и несколько мгновений стоял так, будто просто разглядывал, куда ему сесть. Я тоже очень внимательно занялась свечой, которую никак не удавалось поставить ровно. Марта оказалась понятливой и промолчала. Наконец Бастьен опустился на край лавки, вытянул ноги и привалился плечом к стене.