Окна на Луару

Чугунок я вынесла последним, и поставив его на толстую доску, оглядела собравшихся.

— Ну что? Пора, — объявила я и с некоторой торжественностью подняла крышку.

— Такое и господам не подают, — пробормотала Марта, заглядывая внутрь чугунка, где мясо лежало в темном, блестящем соусе, почти черное по краям; между кусками золотились луковки, виднелись мягкие кружки моркови и подрумяненные шкварки. А запах вина, чеснока, тимьяна и жареного мяса за четыре часа томления сделался таким густым и насыщенным, что даже Бастьен, недавно уверявший, будто с него довольно, повернул голову к столу.

— Вам только попробовать, — сказала я и положила ему кусочек мяса размером с грецкий орех, немного моркови и ложку соуса.

Марта тем временем уже добралась до мяса, и по ее лицу медленно расплылось такое удовольствие, что я невольно улыбнулась.

— Мадам, это же была старая корова.

— Была.

— Ее же три часа вари и не разжуешь.

— Четыре. И не варить, а тушить на медленном огне.

Марта покачала головой и снова потянулась к чугунку за соусом. Тот получился густым, темным, с легкой винной кислинкой и сладостью моркови, а тимьян отдавал пряной горечью где-то на самом краю вкуса. Мясо расходилось под ложкой на мягкие волокна, а хлеб мы вскоре перестали отламывать к мясу и просто макали в подливку, собирая ее со дна тарелок.

За едой двор как-то незаметно затих. Солнце уже ушло за крыши, камни начали отдавать накопленное за день тепло, от Луары тянуло вечерней прохладой. Где-то на набережной еще перекликались грузчики, временами доносился плеск воды, но здесь, за стенами двора, было удивительно спокойно.

Бастьен свою маленькую порцию доел всю и теперь сидел, обхватив ладонями кружку с теплым отваром. Щеки у него все еще были нездорово красными, зато взгляд прояснился, и временами он даже вставлял слово в наш с Мартой разговор.

Я как раз потянулась за хлебом, когда со стороны улицы донесся стук колес. Сначала никто из нас не обратил внимания — мало ли телег проходит по улице, — но стук приближался, потом стал реже и, наконец, смолк у самого входа в проулок. Звякнула сбруя, лошадь фыркнула, и совсем близко послышались мужские голоса.

— Да говорю тебе, здесь.

— Пусто здесь, Матье. Ворота заперты.

— Погоди.

Бастьен, до этого гревший руки о кружку, поднял голову.

— Матье?..

— Знаете его?

Старик не успел ответить: в калитку постучали. Я поднялась из-за стола. Марта тоже привстала, но Бастьен уже поставил кружку и, опираясь ладонью о стол, повернулся к калитке.

За ней стояли двое. Оба немолодые, в дорожном платье, а за их спинами в проулке темнела груженая телега под холстиной; лошадь, опустив голову, уже щипала траву у стены.

Тот, что стоял ближе, снял шляпу.

— Доброго вечера. Простите, что беспокоим на ночь глядя. Матье Лурье, торгую скобяным товаром, а это мой компаньон Гийом.

Второй тоже снял шляпу, но вместо приветствия вдруг посмотрел куда-то поверх моего плеча. Матье проследил за его взглядом и переменился в лице.

— Да чтоб меня... Бастьен?

— Матье Лурье, — проговорил старик, всматриваясь в гостя. — Все железом торгуешь?

— А ты все никак не помрешь, старый упрямец. — Матье расплылся в улыбке.

— Не дождался?

— И не собирался.

— Мы тут проездом из Блуа, идем на Питивье, — продолжал Матье. — И вот какое дело. Лет семь назад мы этой дорогой ездили часто и всякий раз ночевали в подворье у старого моста. У хозяина тут кухня была... — Он замялся. — Словом, помню я, как здесь кормили. И нынче, как поравнялись, гляжу вроде то самое место, а оттуда пахнет.

Гийом за его спиной шумно потянул носом и промолчал так выразительно, что стало ясно: именно он и настоял свернуть.

— Место то самое, — сказала я. — Только подворья тут больше нет. Хозяин умер шесть лет назад, дом стоял пустой, а я его недавно купила.

Матье помрачнел и повертел шляпу в руках.

— Вот оно как. Люсьо все-таки не стало... Жаль. Хороший был человек. Что ж…

Они уже собирались уходить. Оба явно понимали, что прежнего подворья больше нет, а проситься за стол в чужой дом было бы совсем другим делом. Только Гийом еще раз посмотрел в сторону чугунка так тоскливо, что я не выдержала.

— Постойте. Ужин у меня для себя приготовлен, и если вас это устроит, садитесь.

Матье остановился на полуобороте.

— Хозяйка, мы заплатим, — сказал он быстро, будто боялся, что я передумаю.

— Там поглядим.

Гийом уже привязывал лошадь. Пока они распрягали ее и умывались у колодца, мы с Мартой метались по кухне. Посуды у меня было четыре тарелки, из которых три мы только что запачкали, и Марта домыла их с такой скоростью, какой я от нее не ожидала. Я нарезала хлеб, вынесла кувшин с водой и подумала было про вино, но вина в доме не осталось ни капли: все ушло в чугунок.

— Вина нет, — сказала я, ставя перед ними тарелки. — Есть колодезная вода и травяной отвар.

— Воды, — сказал Гийом, и это было первое слово, которое я услышала от него за столом.

Я положила обоим, не жалея: по несколько кусков мяса, луковки, морковь и столько соуса, чтобы хлебу было в чем утонуть. И едва гости взялись за ложки, за столом тут же стало тихо. Матье, еще минуту назад не закрывавший рта, больше ничего не рассказывал, Гийом тоже молчал, а вскоре в ход пошел хлеб — густой соус собирали со дна тарелок до последней капли.

— Хозяйка, — наконец заговорил Матье, отодвигая от себя пустую тарелку. — Я тридцать лет по этой дороге езжу, ел во всех трактирах от Тура до Питивье, а такого мяса не пробовал нигде. Что мы должны?

Вот тут я и растерялась. Я умела торговаться, покупая, но сколько стоит то, что ты приготовила для себя и разделила с чужими людьми, я не знала совершенно. Обед в приличном трактире стоил су пятнадцать с человека, но у меня не трактир, у меня двор с колодцем и стол на трех ногах.

— Тридцать су за двоих, — сказала я, решаясь.

Матье хмыкнул, полез за пазуху и отсчитал мне на ладонь три ливра.

— Это много, — возразила я, успев увидеть в его кошельке те самые тридцать су.

— Я считать умею, мадам. Тридцать за ужин, а остальное за то, что ради него мы в следующий раз снова свернем с дороги.

— И все же это слишком много.

— Я немало лет по трактирам ем и знаю, чего стоит хороший ужин, так что берите.

— Спасибо, — поблагодарила я, зажав в кулаке монеты, первые в этом веке, заработанные моими собственными руками.

— Мы через неделю пойдем обратно на Блуа, — предупредил Матье, надевая шляпу. — Если вы не против, мы бы снова к вам заехали. Есть все равно где-то надо, а кормиться лучше у вас, чем в городе.

— Заезжайте, будем рады, — ответила я, провожая первых гостей до ворот.