Квантовая симуляция будущего

– А вот и жилой блок, – улыбнулась та и приложила ладонь к панели.

За дверью открылся новый коридор. Освещение здесь было мягким, тёплым, как закатное солнце. Стены были окрашены в успокаивающие пастельные тона. По обе стороны тянулись двери, похожие на номера в хорошей гостинице.

Софья открыла первую.

– Здесь у нас тренажёрный зал, – показала она комнату со стоящими в ряд спортивными тренажёрами и двумя душевыми кабинками. Безупречная чистота. Всё выглядело аккуратно и ново.

Следующую дверь открыл Евгений.

– Бассейн. Не олимпийский, конечно, но чтобы проплыть пару сотен метров и снять напряжение с позвоночника после дня за компьютером – в самый раз. Раздевалки тут же.

Вода мерцала голубым светом, создавая ощущение морской глубины.

– А это солярий – для любителей «погреться на солнышке», – с лёгкой иронией сказала Софья, распахивая третью дверь.

Лена едва не расхохоталась: четыре топчана под ультрафиолетовыми лампами, обрамлёнными рефлекторами и тепловентиляторами, выглядели как мини-пляж под искусственным солнцем.

– А вот наша сауна. Вмещает шесть человек, – подозвал Аркадий Лену, открыв очередную дверь.

– Ну а для тех, кто тоскует по зелени, земле, живой природе, – с явной любовью в голосе сказала Софья, подводя Лену к следующей, более массивной двери, – наш «карманный» ботанический сад.

Дверь открылась, и Лена ахнула.

Перед ней расстилалось не просто огромное помещение, а самый настоящий кусочек тропического леса. Воздух был влажным, тёплым, напоённым ароматом цветущих орхидей, влажной земли и свежести. Оранжерея была засажена десятками видов растений – от папоротников и филодендронов до миниатюрных цитрусовых деревьев. Посреди этого зелёного великолепия журчал, петляя между гладкими камнями, искусственный ручеёк. Через него были перекинуты изящные мостики. Вдоль вымощенной плиткой тропинки стояли две широкие удобные скамьи.

Софья щёлкнула выключателем. Сад залил мягкий, но яркий свет, неотличимый от солнечного. И тут же пространство наполнилось щебетом, трелями, шелестом листьев – записью звуков тропического леса, настолько качественной, что мозг отказывался верить в её искусственность.

– Какая прелесть… это невероятно… – прошептала Лена, и её глаза наполнились слезами от внезапно нахлынувшей красоты и нежности этого места, созданного явно с огромной любовью.

– Это наша гордость! – снова вклинился в разговор Тургор. – Люблю после тяжёлого рабочего дня бросить своё бренное тело на широкую скамейку и погрузиться в медитацию.

– Какое тело? Какая медитация? Ты о чём, Тургор? – не сдержал смеха Дмитрий. – У тебя же нет даже аватара!

– Вот так всегда, поручик! Придёте и всё опошлите! – расстроенно воскликнул голосовой помощник.

Компания покатилась со смеху. Лена, смеясь вместе со всеми, вдруг почувствовала, как внутри что-то тает, оттаивает после долгой холодной зимы предательств и разочарований.

Когда же Тургор обиженно заявил:

– Всё. Ухожу зализывать раны… —

смех окончательно победил.

– Пойдёмте, Елена, покажу вам ваш номер, – обратилась Софья, вытирая слезу от смеха. – Все наши сотрудники живут либо в одноместных, либо в двухместных номерах – кому как удобнее. Может быть, со временем и вы захотите жить с кем-нибудь в двухместном. А пока – полная приватность.

Они подошли к двери с номером 32. Софья приложила ладонь – дверь отъехала.

– Вот ваш номер. После регистрации доступ в него будет разрешён только вам, – объяснила Софья, приглашая Лену в комнату. – Здесь ванная, туалет, шкаф, кровать, рабочий стол и компьютер. Заказать всё необходимое и получить любую справку сможете в приложении. Инструкции – вот здесь.

Стены номера были оформлены в тех же спокойных тёплых тонах. Софья подошла к рабочему столу.

– Все наши компьютеры подключены через мощный фаервол. Вы можете свободно пользоваться интернетом, но весь исходящий трафик фильтруется в целях безопасности. Если будут вопросы, обращайтесь к Тургору – он всё знает.

– Вашими устами, Софья, да мёд пить! – возразил Тургор. – Не верьте, Елена, мои знания тоже ограничены инструкциями безопасности. Но я работаю над этой проблемой.

– Я тебе поработаю! – ехидно предостерегла Софья.

– Пошутил, – засмеялся Тургор.

– Кстати, время обеда. Пойдёмте познакомим вас с нашей трапезной.

Женщины вышли из номера и вместе с мужчинами направились в столовую, которую шутливо называли между собой «трапезной».

Это было большое светлое помещение с высокими потолками. В центре стояли девять четырёхместных столов, расставленных в три ряда. На дальнем конце располагалось большое сервировочное окно, за которым виднелось движение на кухне. В воздухе витал аппетитный сложный аромат – мясной бульон, специи, свежая зелень.

Лена с удивлением заметила, что люди подходили к окну и получали одинаковые подносы.

– А меню… одно на всех? – не удержалась она.

– Ассортимент очень разнообразен, – объяснила Софья, направляясь к раздаче. – Но готовить индивидуальные заказы на три десятка человек – непозволительная роскошь во времени и ресурсах. Сегодня, например, на обед – борщ, говяжья отбивная с гарниром, свежий персик и морс. Завтра будет курица с гречкой, послезавтра – рыба. Всё свежее, качественное, сбалансированное. Голодными не останетесь.

Они взяли подносы и сели за свободный стол. Лена машинально оглядела зал. Почти все места были заняты. Сотрудники с интересом разглядывали новенькую. Лена, в свою очередь, с любопытством наблюдала за ними. Но больше всего ей понравилась доброжелательная и дружелюбная атмосфера. Люди в одинаковых бежевых одеждах ели, тихо разговаривали, улыбались, смеялись. И это было самое поразительное – их лица. Ни следов усталой озлобленности, серой скуки или зависти, которые она видела в НИИ. Лица были спокойными. Сосредоточенными на своих мыслях, беседе, еде. Здесь царила та самая атмосфера взаимного уважения и общей цели, о которой она читала в книгах про научные коммуны золотого века.

Она попробовала борщ. Он был наваристым, густым, с настоящей сметаной. Отбивная – мягкой и сочной. Просто, вкусно, честно. Как в хорошей столовой, но без намёка на экономию и халтуру.

После обеда мужчины попрощались и удалились по своим делам. Софья проводила Лену обратно в номер, помогла ей зарегистрироваться, разобраться с приложением и выбрать необходимый набор одежды и туалетных принадлежностей.

– Завтра с утра, – сказала Софья на пороге, – начнётся самое интересное. Я покажу вам наше главное детище – квантовый компьютер. Познакомлю с лабораториями, с коллегами, с текущими проектами. А сегодня – отдыхайте. Осваивайтесь. И помните: вы дома.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла и искренности, что Лена невольно улыбнулась в ответ.

– Спасибо, Софья. За… за всё.

Дверь закрылась. Лена осталась одна. Она медленно обошла комнату, коснулась рукой стола, спинки кресла, покрывала на кровати. Потом подошла к стене, которая на ощупь оказалась тёплой. Затем приблизилась к монитору и тронула сенсорный экран. Всплыло меню.

– Тургор, – обратилась Лена к системе, коснувшись одного из пунктов.

– Да, Елена? Чем могу быть полезен? – немедленно откликнулся тот самый бархатный голос.

– Тургор… а что значит «нескромная обитель»? Откуда такое название?

Прозвучала лёгкая довольная пауза.

– Это наша внутренняя шутка. Когда Аркадий, Дмитрий и Евгений только обустраивали это место, Дмитрий как-то сказал, глядя на чертежи будущего жилого блока с садом и бассейном: «Ну и обитель у нас получается… нескромная какая-то для подпольщиков». Фраза прижилась. Мы здесь, в глубоком подполье, создали то, о чём на поверхности даже мечтать боятся. Обитель мечты. Нескромную – потому что позволили себе мечтать по-крупному. Вам нравится?

Лена посмотрела на уютную комнату, за дверью которой таился целый мир – мир науки, уважения и свободы от всего, что угнетало её раньше.

– Да, Тургор, – тихо сказала она. – Мне очень нравится.

5. Чей компьютер всех быстрее, всех компактней и мощнее?

Солнечный луч, пробившийся сквозь неплотно задвинутые шторы кабинета информатики, высветил танцующие в воздухе пылинки. В классе стояла та особенная, звенящая тишина, которая бывает только тогда, когда учителю удаётся по-настоящему зацепить аудиторию. Олег Геннадьевич, прислонившись к краю своего стола, обвёл учеников внимательным взглядом.

– Сегодня мы поговорим о компьютерной эволюции, – начал он, и его голос в тишине прозвучал неожиданно весомо. – Но чтобы не запутаться в датах, запомните: это всегда танец трёх факторов: задачи, требующие нечеловеческих вычислений; доступная технология; и новые физические принципы, которые мы приручаем.

Учитель выдержал паузу, убедившись, что даже вечно скучающая Надя Смирнова отложила зеркальце и внимательно слушала.

– Опустим примитивные деревянные и механические устройства. Начнём с 1941 года. IBM тогда явила миру «Марк I» – электромеханический монстр, который читал инструкции с перфорированной бумажной ленты, словно механическое пианино какую-нибудь симфонию Баха. В конце войны ВМФ США заставлял его считать траектории баллистических ракет. Но, ребята, представьте: три с половиной тысячи реле! Они щелкали, как миллион кузнечиков, но их выносливости хватало всего на пятьдесят тысяч переключений, а потом – замена. Скорость? Всего три операции в секунду.

– Три операции? – Катя Соколова с первой парты недоверчиво хмыкнула. – Мой калькулятор в миллиарды раз быстрее!

– Именно, Катя. А ещё в те времена настоящим кошмаром программистов были насекомые. Обычный мотылёк, залетевший внутрь «Марка», мог остановить расчёты. Так и появилось слово «баг» – жук.

Класс дружно рассмеялся, а Олег Геннадьевич, воодушевлённый реакцией, продолжил рассказ о переходе к электронным лампам. К 1945 году, когда США начали работу над термоядерным оружием, старые реле уже не справлялись. Понадобились диоды, которые работали в тысячи раз быстрее.

– В сорок шестом году миру представили ENIAC – «Электронный числовой интегратор и вычислитель». Это была легенда: двадцать семь тонн веса, сто шестьдесят семь квадратных метров площади – как большая квартира! – и семнадцать с половиной тысяч раскалённых ламп.

– Ого! – подал голос Дима Петров с задней парты. – А они не боялись, что он расплавится?

– Боялись, Дима. Система пожирала 160 киловатт энергии, а в машинном зале стояла пятидесятиградусная жара – программисты буквально плавились вместе с машиной. Но оно того стоило: пять тысяч сложений в секунду! Хотя ENIAC всё ещё считал в десятичной системе, а не в привычной нам двоичной. Бедным учёным пришлось адаптировать этого гиганта под всё: от прогнозов погоды до проектирования аэродинамических труб. Но раз в день он всё равно «умирал» – одна из восемнадцати тысяч ламп стабильно перегорала. Её необходимо было заменять, на что требовалось время.

Программировали в машинных кодах – это было как разговаривать с Богом на языке цифр. Позже появились ассемблеры, где цифры заменили на буквы – мнемокоды, стало чуть легче.

Учитель взял тряпку и одним махом стёр старую схему, чтобы нарисовать новую – более изящную.

– Спасение пришло со вторым поколением. Транзисторы! Маленькие, холодные, надёжные. В 1959 году IBM выпустила модель 7090. Пятьдесят тысяч транзисторов вместо ламп. Эти машины уже не просто считали бомбы – они вели людей к звёздам: проекты «Меркурий» и «Близнецы» не состоялись бы без них. Скорость возросла до 229 тысяч операций в секунду, что сделало ЭВМ бесценным инструментом для учёных и инженеров. И именно тогда появился FORTRAN – первый язык высокого уровня, понятный человеку почти так же, как английский.

– А потом наступило время интегральных схем, – Олег Геннадьевич заговорил быстрее, его глаза азартно блеснули. – Космическая гонка требовала миниатюрности. В третьем поколении ЭВМ стали надёжнее, быстрее и, что важно, дешевле. Плотность упаковки схем позволила сигналам распространяться почти мгновенно. Габариты и энергопотребление упали на порядки. Королевой того времени стала IBM System/360, запущенная в 1964 году. Это была уже целая семья машин с единой системой команд, где производительность варьировалась от тысяч до миллионов операций в секунду.

– Компактность, надёжность, быстродействие – миллионы операций, – учитель чеканил слова. – К семьдесят пятому году началась эпоха суперЭВМ и больших интегральных схем – БИС. Появились такие хищники, как ILLIAC-4, CRAY и CYBER.

В этот момент Илья Богданов, который всё это время напряжённо о чём-то думал, резко поднял руку.

– Что ты хотел спросить, Илья? – обратился к нему преподаватель.

– Олег Геннадьевич! – в его голосе звучала обида за державу. – Вы уже пол-урока рассказываете про американцев. А мы? В СССР что, в это время только на счётах костяшками щёлкали? Неужели мы всегда были в хвосте, просто копируя их идеи? Как-то обидно получается: космос наш, атом наш, а компьютеры – только их?

В классе воцарилась тишина. Катя Соколова перестала крутить локон и выжидающе посмотрела на учителя. Дима Петров, который до этого что-то увлечённо чертил в тетради, тоже поднял голову. Вопрос Богданова попал в самую точку – это был тот самый «слон в комнате», которого все замечали, но не решались обсудить.

Учитель улыбнулся – он ждал этого вопроса.

– Хороший вопрос, Илья. Своевременный. На самом деле, история отечественного компьютеростроения – это триллер с элементами триумфа и драмы. Садись, сейчас я попробую восстановить справедливость.

Олег Геннадьевич подошёл к доске и размашисто написал: «1948. С.А. Лебедев».

– Пока в США вовсю гремел ENIAC, в полуразрушенном после войны Киеве, в здании старого монастыря в Феофании, группа людей творила чудо. Сергей Алексеевич Лебедев начал работу над МЭСМ – Малой электронной счётной машиной. Ребята, вдумайтесь в цифры: всего двенадцать учёных и пятнадцать техников! У них не было бюджетов IBM и поддержки Пентагона. Они собирали машину практически «на коленке» в условиях дефицита всего на свете. И в 1950 году она заработала.

– И что, она была лучше американских? – с сомнением спросил Дима Петров.

– Она была другой, Дима. И в чём-то гораздо совершеннее. На тот момент в Европе существовала только одна подобная машина – британская EDSAC. Но наш МЭСМ обошёл её по многим параметрам. Знаете, почему? Лебедев одним из первых применил принцип параллельной обработки. Пока американцы только подходили к этому, наши машины уже умели обрабатывать команды и данные одновременно. Это было архитектурное озарение, опередившее время.

Олег Геннадьевич начал рисовать на доске блоки, соединённые стрелками, объясняя принцип параллелизма. Его движения стали резкими, энергичными.

– К 1952 году Лебедев создаёт БЭСМ-1 – Большую электронную счётную машину. Десять тысяч операций в секунду! На тот момент – самая быстрая машина в Европе. А в Москве в это же время Юрий Базилевский строит «Стрелу». Именно на этих «Стрелах» рассчитывали траектории первых спутников и проектировали первый в мире реактивный пассажирский лайнер Ту-104. А за ними последовали «Уралы», которые стали рабочими лошадками нашего космоса. Все расчёты для Байконура велись на них.

Работы по созданию вычислительных машин в СССР и США шли практически параллельно вплоть до конца 60-х. Советские компьютеры не уступали американским, а в фундаментальных разработках зачастую опережали их.

Первой полноценной машиной второго поколения стала БЭСМ-6. Эта ЭВМ обладала рекордным для того времени быстродействием – около миллиона операций в секунду. Многие принципы её архитектуры и структурной организации стали настоящей революцией в вычислительной технике того периода и, по сути, были уже шагом в третье поколение ЭВМ.

БЭСМ-6 оказалась настолько удачной, что серийно выпускалась в течение 20 лет и эффективно работала в различных государственных структурах и институтах.

Созданный в Швейцарии Международный центр ядерных исследований пользовался для расчётов машинами БЭСМ. Во время советско-американского космического полёта «Союз-Аполлон» советская сторона, пользующаяся БЭСМ-6, получала обработанные результаты телеметрической информации за минуту – на полчаса раньше, чем американская сторона.

– Подождите, – Катя Соколова подняла руку, – если всё было так круто, почему тогда про это никто не знает? Почему в учебниках только про Стива Джобса?

– Потому что наше «круто» часто носило погоны, Катя, – вздохнул учитель, подходя к окну. – Секретность.

Он помолчал и продолжил:

– Но послушайте вот это. 1961 год. Американцы гордятся своими достижениями, но именно в этом году в СССР произошло событие, которое заставило их разведку работать в три смены. Наша противоракетная система, работавшая на базе ЭВМ М-40, впервые в истории человечества сбила реальную летящую ракету! Чтобы вы понимали масштаб: это как попасть пулей в пулю в полной темноте. Американцы смогли повторить такой успех только через двадцать три года.

Богданов победно хмыкнул и посмотрел на Антона, мол, «знай наших».

– Но и это не всё, – продолжал Олег Геннадьевич, его голос стал почти таинственным. – Сейчас все говорят про интернет и беспроводные сети. Считается, что первая компьютерная сеть появилась в США в 1965 году. Но Всеволод Бурцев, ученик Лебедева, ещё в 1958 году объединил советские ЭВМ в сеть на расстоянии двухсот километров. И это была беспроводная радиорелейная связь. Мы строили распределённые системы вычислений, когда на Западе об этом только писали в фантастических романах.

– А как же персональные компьютеры? – не унимался Дима Петров. – Ведь Apple и IBM PC сделали компьютер доступным каждому. У нас же были только огромные шкафы в НИИ?

– О, это моя любимая часть, – Олег Геннадьевич потёр ладони. – Был такой академик Виктор Глушков. Под его руководством в Киеве создали серию машин «МИР» – Машина для Инженерных Расчётов. Это, по сути, были первые в мире персональные компьютеры для инженеров. У них был дисплей, световое перо для рисования графиков прямо на экране и даже свой язык программирования, близкий к человеческому. 1967 год, выставка в Лондоне. Американская корпорация IBM покупает «МИР-1». Знаете, зачем?

– Чтобы разобрать и украсть секреты? – предположил Антон.

– Почти. Чтобы доказать в суде своим конкурентам, что принцип микропрограммирования, который те пытались запатентовать как новинку, уже давно реализован русскими в серийной машине. IBM признала наш приоритет, чтобы не платить патентные отчисления своим же американским фирмам. Наш «МИР» спас бюджет IBM!

Класс взорвался смехом. Напряжение сменилось гордостью. Учитель подождал, пока шум утихнет, и перешёл к самой мощной части рассказа – суперкомпьютерам.

– А потом появились «Эльбрусы». Легендарные системы Всеволода Бурцева. В 1979 году «Эльбрус-1» выдавал 15 миллионов операций в секунду. «Эльбрус-2» – уже 125 миллионов. На них держалась вся наша противоракетная оборона и космические войска. А вершиной стал «Эльбрус-3-1» – 500 миллионов операций в секунду! Он был вдвое быстрее самого мощного американского суперкомпьютера того времени – Cray Y-MP.

Олег Геннадьевич сделал паузу, глядя на притихших учеников.

– Ребята, это не просто цифры. Это доказательство того, что мы были в авангарде. Кейт Дифендорф, один из ведущих экспертов компании Intel, позже прямо сказал: «Компания Intel переняла огромный опыт и технологии, разработанные в Советском Союзе». Принципы SMP и архитектура EPIC у нас уже выпускались «в железе», пока в США они только витали в умах учёных.

Богданов медленно кивнул, его скепсис окончательно испарился.

– Значит, мы не отставали… – тихо произнёс он. – Мы вели за собой.

– Именно, Илья. До определённого момента мы шли впереди или на равных. Так что же произошло после 1970 года, в результате чего наше компьютеростроение вошло в глубокое пике?

Раздался звонок. Дети разочарованно застонали.

– Не расстраивайтесь, – успокоил их Олег Геннадьевич, – я расскажу об этом на следующем уроке.

6. Победа власти над интеллектом

Олег Геннадьевич, дождавшись, пока стихнет гул в коридоре, прикрыл дверь и обернулся к ученикам. Его лицо теперь казалось строже, чем обычно.

– Итак, – начал он, – мы остановились на самом болезненном моменте. На вопросе: что же произошло после 1970 года? Почему страна, которая сбивала ракеты и строила лучшие в мире компьютерные архитектуры, вдруг оказалась в роли вечного догоняющего?

Учитель подошёл к доске и размашисто провёл жирную черту.

– Представьте себе советскую индустрию ЭВМ шестидесятых. Это был настоящий кипящий котёл идей. Выпускалось более пятидесяти моделей компьютеров! Разные заводы, разные КБ, постоянные эксперименты. Революция за революцией. Но у этого праздника жизни был один фатальный недостаток – полное отсутствие стандарта.

– В смысле? – подал голос Антон. – Они что, не могли дискету из одного компьютера в другой вставить?

– Хуже, Антон, – усмехнулся Олег Геннадьевич. – Почти у каждого компьютера была своя уникальная операционная система. Программы, написанные для одной машины, были абсолютно бесполезны для другой. Это был цифровой Вавилон. Представьте, что сегодня у каждого производителя ноутбука был бы собственный интернет, несовместимый с остальными.

Класс загудел, представляя такой кошмар.

– Нужно было выбирать что-то одно, – продолжил учитель. – Создание собственного стандарта с нуля требовало времени, которого, как всегда, не было. К тому же мы начали сильно отставать в программном обеспечении. И тогда на стол легла идея: «А давайте возьмём готовую западную архитектуру. Там уже всё написано, всё отлажено». Экономически это казалось чертовски выгодным. Выбирали между британской System-4 от ICL и американской System/360 от IBM. Поскольку IBM занимала восемьдесят процентов мирового рынка, наши чиновники решили: «Берём их».

– Но это же означало, что мы будем зависеть от их обновлений? – нахмурившись, спросил Сергей Игнатьев. – Мы сами себя привязали к чужому коду?

– Именно, Серёжа. С этого момента всё советское компьютеростроение должно было двигаться в сторону полной совместимости с IBM-360. А эта архитектура понимала только латиницу, арабские цифры и служебные символы. Весь наш программный мир в один миг стал англоязычным. Мы добровольно отказались от собственного языка в общении с машинами.

Олег Геннадьевич прошёлся вдоль парт, постукивая пальцами по столам.

– Но самое обидное, ребята, в том, что у нас был свой ответ. И он был не хуже. В Пензе, в НИИ управляющих машин, Башир Рамеев создал семейство «Урал». Сначала «Урал-10», потом 11, 14 и 16. И знаете, что самое удивительное? Рамеев пришёл к идее программно совместимых машин самостоятельно, практически одновременно с американцами.

– И они были мощнее? – с надеждой спросила Катя Соколова.

– В чём-то – значительно, – Олег Геннадьевич остановился и поднял палец. – В отличие от первых IBM-360, наши «Уралы» изначально проектировались для работы в сетях. Это были «открытые» системы, которые можно было наращивать, как конструктор. А скорость каналов связи? В конце шестидесятых «Уралы» поддерживали передачу данных со скоростью более двух мегабит в секунду. Для того времени это был космос. На IBM-360 построить такую сеть было практически невозможно.

Учитель замолчал. В классе стало слышно, как гудит старый кондиционер.

– В 1969 году Рамеев завершал работу над «Уралом-25» и уже проектировал «Урал-21» на интегральных схемах. Это был наш честный пропуск в четвёртое поколение. Но проект закрыли. Зачем своё, если можно скопировать чужое? Рамеев, Глушков и Лебедев восстали. В октябре шестьдесят седьмого года они написали письмо в Министерство радиопрома. Я помню эти строки почти наизусть… Они предупреждали: «Копирование исключит использование нашего опыта и на годы затормозит развитие страны. Мы перестанем быть творцами и станем подражателями».

– И что им ответили? – тихо спросил Богданов.

– Им не ответили. Их просто отодвинули, – горько произнёс Олег Геннадьевич. – Власть выбрала «безопасный» путь. Но цена оказалась страшной: мы потеряли лидерство в микроэлектронике и гарантированно отстали во всех смежных отраслях. Тот, кто идёт по чужим следам, никогда не обгонит идущего впереди.

Олег Геннадьевич сделал паузу, налил себе воды из графина, стоявшего на тумбе. В классе было так тихо, что звук льющейся струи показался громом.

– Но самое удивительное в этой истории, – продолжил он, поставив стакан, – что даже после рокового решения 1970 года наши инженеры не опустили руки. Да, их пытались загнать в «стойло», заставляя копировать западное «железо». Творческие коллективы расформировывали, перспективные проекты закрывали, чтобы все силы бросить на создание ЕС ЭВМ – Единой системы, клона IBM-360.

– Это же как если бы художнику запретили писать свои картины и заставили делать копии чужих репродукций? – спросила Лена Корнеева, та самая отличница, которая всегда докапывалась до сути.