Квантовая симуляция будущего

Запах смазки и металла от путей смешивался с прохладным воздухом, и я почувствовал, как ветер шевелит волосы. Табло над перроном мигало, показывая прибытие несуществующего поезда. Всё было до жути реальным – но пустым. Платформы тянулись в бесконечность, и я почувствовал, как тревога сжимает грудь. Это был не вокзал, а его призрак, застывший в вечном ожидании. Эхо моих шагов гулко разносилось по перронам. Я развернулся и выбежал из здания вокзала, надеясь, что улица рассеет этот ужас.

Перейдя по диагонали площадь, зашагал по пустынному Невскому проспекту, заглядывая в открытые двери кафе и кинотеатров. Везде горел свет, сменялись картинки на рекламных щитах. Музыка доносилась из какого-то ресторана – мягкий джаз, но без живых исполнителей, просто запись, звучащая в пустоте. Я содрогнулся, чувствуя, как мурашки бегут по спине. Невский, обычно шумный и многолюдный, был пуст. Ни туристов, ни уличных музыкантов, ни даже вечно копошившихся голубей.

У Аничкова моста ветер кружил тополиный пух, а бронзовые кони застыли в тревожных позах: один вставал на дыбы, другой пятился назад, словно чуял приближение невидимых петровских драгун. Гранитная пристань Фонтанки отражала солнечные лучи, но лодки у пирса качались пустые, тросы скрипели, как плач забытых душ. И ни одной утки под мостом. Я вдохнул – воздух пах рекой и старым камнем, с лёгкой примесью сырости. Тревога переросла в холодный страх, сжимавший виски.

На углу Невского и Фонтанки возвышался Дворец Белосельских-Белозерских, розовый, как закатное небо. Фасад поражал пышностью: с атлантами, поддерживающими балконы, словно охраняя пустующий дворец. Двери парадного входа были распахнуты, но ни привратника, ни посетителей. Я шагнул внутрь, ощущая, как мраморный пол холодит подошвы через ботинки.

Парадная лестница взмывала вверх, обрамлённая позолоченными канделябрами, гипсовыми кариатидами и вензелями с инициалами владельцев в ажурных перилах. Поднявшись, я оказался в парадной столовой с лепным камином и живописными фресками на стенах. Далее следовала такая же пустая картинная галерея, в которой отсутствовали не только посетители, но и сами картины. После национализации часть их перевезли в Эрмитаж, а остальные – в особняк на Крестовском острове. Ни звука шагов, ни шороха платьев. Только дыхание и сердцебиение нарушали тишину.

А вот и Зеркальный зал, где когда-то устраивали балы, а после 1989 года – концерты классической музыки. Люстры сверкали, отражаясь в огромных зеркалах, но их свет казался холодным, безжизненным. Паркет скрипел под ногами, словно жалуясь на одиночество. Пахло старым деревом и воском. Я коснулся стены, обитой шёлком, – ткань на ощупь мягкая, но холодная, как кожа покойника. Зеркала в позолоченных рамах отражали пустоту.

Я прошёл в Дубовый зал, бывший когда-то библиотекой, и замер. Резные деревянные панели, камин с рельефным узором, огромные окна, выходящие на Невский, – всё на месте, кроме книг. Но без людей зал казался мавзолеем. Подошёл к камину, провёл пальцем по мрамору – он был гладким и холодным. Снаружи доносился шум ветра, а внутри – только тишина, прерываемая моим дыханием и далёким гулом кондиционера.