Сосед напротив

И сегодня был очень показательный день.

— Это было… весной. Шестьдесят шестого, — сказала Элен, садясь за стол, сжимая бокал в обеих руках. — Я тогда еще училась, но танцы были важнее. Как и всегда, в принципе. Втерлась в какую-то полуподпольную труппу — мы репетировали в сыром подвале на Мелроуз, ели дешевую лапшу из пачек, но думали, что вот оно — искусство. Я тогда… хипповала. В меру. Так, чтобы никто не знал. Ни родители, ни мой тогдашний жених.

Кая удивленно подняла брови.

— Жених?

— Не смотри на меня так. Тогда почти у всех были женихи. Или женихи-не женихи. Взрослые верили, что все должно быть «как положено». А мы делали вид, что верим этим заповедям.

Она сделала глоток. Потом еще прежде, чем продолжить.

— Твой отец был везде. На афишах, на плакатах, в голосах девчонок, которые приходили на репетиции с глазами по пять дюймов. Джонатан Райдер. «Сэд» уже тогда рвали чарты. Его голос был… знаешь, как удар током. Я впервые услышала его в машине у друга. Мы возвращались с пляжа. И тут заиграла их песня по радио. Меня словно торкнуло. Помню каждую секунду.

Она не смотрела на дочь. Взгляд был прикован к жидкости в стакане, как будто бурбон мог вернуть те дни — яркие, сочные, полные свободы и прекрасной глупости.

— А потом мы встретились. Не верь никому, кто говорит, что встречи — случайность. Все уже было предначертано судьбой. Он приехал на закрытую вечеринку, где я танцевала. Меня туда взяли в последний момент — вместо одной заболевшей танцовщицы. Это была невероятная удача. Мне дали прозрачное платье и сказали: «Сделай, чтобы было красиво, но не вульгарно». И я сделала. А потом, после танца, он подошел. Даже не сказал «привет». Просто: «Ты знаешь, что у тебя тело, как у богини?»

Кая не выдержала и тихо фыркнула. Элен усмехнулась криво:

— Да, это было глупо. Но только твой отец умел говорить подобные вещи так, что сердце замирало. Мне тогда было двадцать. Я никогда не была влюблена до этого. Так отчаянно, с головой. А в тот вечер все изменилось.

Она замолчала. Сделала еще глоток. Бокал опустел наполовину.

— Мы провели вместе замечательную ночь, но я не была наивной дурочкой. Я знала, что у него толпы поклонниц, а у меня, какая-никакая, стабильность. Жених, которого выбрали родители, неплохая карьера в фирме у отца, а потом — дом за городом, дети и спокойная старость, если повезет. Так должно было быть, и это правильно. Я убежала от него утром, хотя он буквально молил остаться. Он знал, что я несвободна, но просил окунуться с ним в этот омут с головой. Не знаю, чем зацепила его. Может дело было как раз в том, что я не гналась за ним, не умоляла любить себя? Просто собрала свои вещи, быстро оделась и убежала прочь. Он приехал на следующий день к моему дому на роскошном «Кадиллаке» и вырвал меня буквально из объятий Роджера — моего жениха. Он просто вышел из машины: в солнцезащитных очках и кожаных штанах, весь такой необыкновенный. Подошел и сказал Роджеру, чем его невеста занималась прошлой ночью. Роджера сдуло ветром, и секунды не прошло. О, как я злилась и кричала. Выбежали все соседи… а потом… села в машину и уехала с ним.

Элен едва ли сдерживала улыбку, а потом вновь умолкала, грустно уставившись в бокал.

— Он был как ветер. Я не могла его удержать. Я тогда думала: «Но ведь если быть достаточно легкой, может, он останется по-настоящему?». Глупость. Он приходил и уходил. Мог исчезнуть на неделю или месяц, потом внезапно появиться и целовать меня на улице при всех. А потом — снова исчезнуть. Я жила от встречи до встречи. И ждала очередного расставания. Как будто… привыкла, что меня вечно штормит из стороны в сторону.

Кая сидела неподвижно. Никогда раньше она не слышала этого тоскливого тона в голосе матери.

— Он называл меня «музой», но и в этой роли я была не одна. Была еще одна девушка, с ней он был до меня. Барбара знала про меня, а я — про нее. Мы никогда с ней не соперничали вроде, но она все равно «побеждала». В конечном итоге, они вместе уехали в Лондон. Между нами с Джонатоном все было кончено.

Элен встала, налила себе еще. Взгляд Каи невольно скользнул к бутылке, но она снова промолчала.

— Он умер спустя полгода. Я уже была беременна. Никому не сказала. Ни ему, пока он еще был жив, ни своей семье. С ними я к тому моменту давно не общалась. Мы восстановили контакт лишь когда тебе было два. Сначала они не хотели принимать, что их дочь не хочет выходить замуж, а хочет встречаться со странным парнем с длинными волосами. «Один из этих чертовых хиппи», — как однажды кричал отец. Потом Джонатан вдохновил меня бросить все и пойти за мечтой, уйти в танцы. Мой выбор никто не принял. Я от многого отказалась ради него.

Она посмотрела на Каю, улыбнулась. Но взгляд остался стеклянным.

— А потом родилась ты. Наша история с Райдером была окончена, но началось нечто новое. И да, я люблю его до сих пор. Или свою версию его. Не знаю. Может, ту себя. До всего, что произошло потом.

Кая ничего не сказала. Чувствуя, как пробегает холодок по спине, она просто встала, подошла к матери и обняла ее. Тихо, без слов. Элен не отреагировала, только выдохнула и крепче сжала бокал.

Кая часто прежде слышала от нее фразу: «От любви умирают». Но никогда еще она не воспринимала ее слова настолько всерьез.

***

— Пульс слабый, но есть. Физраствор, быстро! — Четкий и резкий, как лезвие, голос Каи разрезал воздух.

Собака была старая, худощавая, с потухшими глазами и длинным шрамом от старой операции вдоль правого бока. Хозяева приволокли ее буквально за полчаса до закрытия: «Он перестал есть, доктор, вы же что-то сможете?..». Сначала Кая хотела сказать: «Нет, уже поздно, где же вы были раньше?», но потом посмотрела на пса. И в памяти почему-то всплыла другая картинка. Полузакрытые глаза Ника. Там, на крыльце. В ту ночь, когда он чуть не отдал концы. Он ведь и правда был такой бледный, что Кая подумала: он уже не жилец. Странная ассоциация, но все же. Теперь каждое событие в жизни у нее ассоциировалось именно с ним.

Ее руки двигались быстро и уверенно. Тело знало, что делать, а разум отказывался выключаться.

Сердце ритмично билось где-то в шее. Мысли, как капли на плохо затянутом кране, подгоняли одна другую. И вот Кая вспоминает следующее. Пэм. Ее платье до середины бедра. Тонкий голосок. Яркий маникюр, как у рекламных кукол. Сигарета, зажатая между наманикюренными пальцами, и то, как она почти по-хозяйски обвивала его руками. Кая видела это сквозь приоткрытую дверь. Она не хотела подсматривать или подслушивать, но тело намертво сковало. Стояла там, будто растерянный ребенок, который почему-то сжимает в руке пачку чертовых сигарет, и чувствовала этот предательский ком в груди.

Их движения, взгляды… В тот момент казалось, что это не ревность, нет. А скорее — злость. Такая, как если бы кто-то залез в твой личный дневник или полку с бельем. Без спроса.

— Кай, у него дыхание сбивается. Слушай! — Ассистентка ткнула ее в плечо.

Кая пришла в себя. Прильнула к грудной клетке пса. Да. Сердце бьется сбивчиво. Но бьется.

— Адреналин внутримышечно. И подключите грелку.

Она снова ушла в работу, но в промежутках между движениями кадры менялись, точно кино. Как вспышки.

Она стояла у себя на ступеньках. Ладони сжаты в кулаки. Сигарета догорела сама. Губы пересохли. Но потом все равно… Все равно же пошла. Пусть на следующий день. Просто, чтобы пожелать удачи в туре. Или убедиться, что он ее не ждет. Или… да черт знает зачем! Может, чтобы доказать, что не сломалась. А нашла его полумертвым. Это застывшее тело на ступеньках. Пепел, виски, таблетки. Глаза, смотрящие не «на», а «сквозь». И эта кровь под носом. Как вишенка на торте.

Теперь, вспоминая это, Кая ощущала, как сжимаются виски. Он ведь мог умереть.

Операция все же прошла успешно. Встревоженные хозяева отправились домой, а старый пес, которого было необходимо на ночь оставить в клинике для наблюдения, тихо скулил, приходя в себя. Кая нежно гладила его по голове.

— Ты крепкий, старик. Ты держись, слышишь?

Он приоткрыл глаза. В них — благодарность и то самое, что бывает только у животных в такие моменты, немой вопрос: «почему все так трудно?».

Кая выпрямилась и позвала дежурного администратора. На сегодня ее работа окончена.

За окном ветер играл с листвой. Кая чувствовала, как внутри назревала та самая чертова эмоция, которую она так старалась заткнуть.

Она не ждала звонка. Нет. Конечно, нет. Она взрослая, здравомыслящая. Она не мама, чтобы сидеть ночами у окна, сжимая в кулаке старое фото и бутылку. Она не будет такой. Она знала, что Ник — не для нее. Он — как дым. Или как электричество в пальцах: проскочил, тряхнул, исчез.

Но прошло почти три недели. Девятнадцать чертовых дней.

А он не позвонил.

Зато в приемной работал телевизор.

«Музыкальный дуэт Снейка и Джона Сиксона продолжает жечь сцену — и не только сцену. В одном из лондонских клубов они устроили спонтанный джем, который закончился потасовкой, по словам очевидцев. Наш корреспондент сообщает, что музыкантов пришлось буквально выводить за шиворот…»

Кая сделала звук громче, застыв у маленького экрана. Не удержалась, когда увидела их — веселых, нетрезвых, разгоряченных. Джон с голым торсом и кровью на губе. Ник — с ухмылкой. Без рубашки. Вся публика, естественно, в экстазе.

Она резко выключила телевизор.

— Не твой, не твой, не твой, — шептала сама себе, обрабатывая уши очередному усатому клиенту днем позже.

Клиника была оживленной, как и всегда. Суета, запах хлорки, хруст перчаток. Она говорила: «Спокойно, малыш», делала уколы, выписывала антибиотики и параллельно про себя считала дни.

Он сказал: «может, приеду». И в голове, как замедленная лента, вспоминалось, как его руки дрожали, когда он сидел на крыльце после микса таблеток и алкоголя. Как он говорил: «Ты спасла мне жизнь». А теперь — пляшет на барной стойке с новыми куклами.

Бесит.

Не хотелось быть, как мама, но Кая уже понимала, что все к этому шло.

Проклятье.

Она сняла перчатки, кинула в бак и пошла в комнатушку для отдыха. Закрылась и закурила у открытого окна. Сквозняк трепал волосы. Она упертая и ни за что не хотела признаваться себе, что думала о нем слишком часто. Конечно, нет. Она же не та, кто бегает за мужчиной.

Кая вышла покурить на крыльцо в одной майке, и это в мае. И вспоминала потом, как прикурила от его зажигалки. И как подарила другую — с рисунком змеи.

Подумала еще тогда, мол, черт, зачем вообще?

И все равно… ждала.

Прошла еще неделя, но телефон предательски молчал. Никаких тебе звонков, никаких «привет» на автоответчике. Только тишина — пустая, как очередная бутылка бурбона Элен, спрятанная за мусорным ведром, чтобы Кая не заметила. Она уже не вздрагивала при входящем. Уже не ждала. Или делала вид, что не ждала. По крайней мере, старалась забыть о нем.

Иногда посреди ночи ей вдруг казалось, что он все-таки позвонит. Скажет: «это я». И все. Этого было бы достаточно. Но он там где-то, а она — здесь, с чашкой чая, с плеером в ушах. И все чаще эти мысли приходили с привкусом стыда. Как будто врать себе стало уже не только бессмысленно, но и унизительно.

Она не нужна ему. Это стало понятно с обидной, почти математической ясностью. В тех жестах, что не были не сделаны. В словах, что не прозвучали. В тишине, в которой и заключалось все самое важное. Он просто… забыл. Или вычеркнул из своей жизни. А может, и не вписывал вовсе.

С каждым днем она становилась все мрачнее. Глаза тускнели, а улыбка перестала трогать даже уголки губ. Клиника, животные, стерильный свет и дополнительные смены — все это, как никогда, стало бункером, где она пряталась. Там можно было не думать об этом и там она была нужна. На работе все было по графику: укол, диагноз, рекомендации, следующий пациент. Никакой драмы.

— Эй, что с тобой? Ты вообще дома бываешь? — спросила Джен однажды, ввалившись в коридор ветеринарки в своих безумных солнцезащитных очках и топе на размер меньше, чем нужно. — Я тебя вытащу. Прямо сейчас. Не спорь.

Кая хотела отказаться. Правда. Она открыла рот, чтобы сказать «не могу, у меня операция/отчет/смерть морской свинки». Но усталость была такой вязкой, что вырваться из нее самой не представлялось возможным.

— Куда ты меня тащишь?

— На съемки. Я в массовке. Типа «пляжная гулянка». В любом случае, это шанс. — Джен залихватски чмокнула подругу в щеку. — А ты мне нужна как моральная поддержка. Там наверняка будет полное безумие, судя по сюжету, и ты должна это видеть. Что-то про проституток, кажется. Будем потом вспоминать и смеяться до слез.

Кая пожала плечами. Почему бы и нет? Ее все равно нагло вытянули с работы прямо в разгар дня. Не возвращаться же обратно.

***

Съемочная площадка выглядела, как больной сон подростка на транквилизаторах. Огороженный участок пляжа с не самым живописным видом на окрестности бедного района, пластиковые пальмы, расставленные так, чтобы не было видно кромки задника, отражатели, толпы ассистентов с рациями и очередь девушек, претендующих на роль в массовке, каждая из которых была как с обложки журнала: длинные ноги, выбеленные зубы, голые животы и пронзительно пустые глаза.

Джен натянула на себя клетчатую рубашку, под которой был бикини цвета мятной жвачки. Она повернулась к Кае и с серьезным видом сообщила:

— Я, значит, пьяная шлюха номер два. Просто обожаю свою работу.

— Ну… все начинается с малого, — с легкой иронией хмыкнула Кая.

— С таким малым, я боюсь, оно и останется малым. Если увидишь, что я спотыкаюсь, падаю в песок и начинаю орать, не пугайся. Это по сценарию.

Пока Джен ушла к ассистентам, Кая забилась в тень у прицепа с бутафорскими досками для серфинга. Она села на какой-то ящик и потягивала дешевый лимонад из автомата с химическим вкусом чего-то лишь отдаленно похожего на вишню. Наблюдала скучающим взглядом, как все бегают, нервно орут, пьют воду и при этом выглядят так, будто у них нет ни одной проблемы в жизни, кроме сломавшегося вентилятора.

И тут ее внимание приковал звук голоса, который она слишком четко вычленила среди всех остальных. Эта интонация и смех. Такой резковатый, переливчатый. Очень знакомый.

Кая обернулась.

Она появилась, как вспышка, — женщина, которую Кая никогда и ни с кем бы не перепутала. Высокая, с идеальной осанкой, в белоснежном порео, из-под которого выглядывало тело, за которое, кажется, можно было продать душу… ну или почку, на худой конец. Волосы — идеальные светлые локоны. Загар — ровный, медовый. Голливудская улыбка. Макияжа будто и не было, но лицо идеально сияло в лучах Лос-Анджелесского солнца.

Пэм.

Та самая Пэм.

И для этого Кая ушла с работы сегодня? Чтобы страдать?

Из контекста диалогов она поняла, что Пэм играет одну из главных ролей в этой «потрясающей» картине.

У Каи в груди что-то сжалось. Не от зависти даже, а, скорее, от несоответствия. Как будто кто-то ей подсунул зеркало и сказал: «на, посмотри». А смотреть в него не хотелось. Она оглядела себя мельком: выцветшие джинсы, футболка с пятном от раствора марганцовки. Она машинально ощупала волосы, которые были собраны кое-как. Даже осанка и та подводила. Сидела сгорбившись, точно старушка. Мелочь вроде, но на контрасте — полный провал.

Пэм беседовала с кем-то из съемочной группы. Она говорила быстро и легко. Кокетничала в каждом слове так виртуозно, будто родилась с этой суперспособностью. А потом выдала фразу, которая придавила Каю камнем:

— Да, Ник мне звонил пару дней назад. Ну, как всегда — по делу, не по делу. У него там, похоже, совсем все наизнанку. — Пэм закатила глаза. — Я ему говорю: соберись. А он мне — «ты все равно лучше всех, понимаешь?». Господи, если б я получала по доллару за каждый его заскок…

Она весело рассмеялась, запрокинув голову.

Кая не дышала.

Он звонил.

Он говорил с Пэм.

С ней. Не с Каей.

Где-то в районе солнечного сплетения стало так тяжело, что почти натурально перекрыло доступ к кислороду. Что-то вроде обиды, только намного больнее.

Она смотрела на Пэм, как на идеальную проекцию всего, кем она не была. Не была и не станет. Ни по фигуре, ни по походке. Ни по тому, как улыбается, будто все в этом мире предназначено именно ей.

И да, это было больно.

Потому что Кая, как бы она себя ни убеждала, уже влипла. Потому что ее раздражала возникшая тишина. Потому что Кая — пьяная проститутка в мятном купальнике в этой истории. Фигурально, конечно. Она — массовка. А у кого-то другого главная роль.

Девушка опустила глаза, швырнула стаканчик от лимонада в урну с такой злостью, будто он виноват во всех ее проблемах, и ушла с площадки, не сказав Джен ни слова.

На улице было жарко. Лос-Анджелес пылил и блестел, как капот маминой старой «Шеви». Ей хотелось закричать, закрыться в ветеринарке и стерилизовать хоть двадцать кошек подряд, только бы не думать. Но вместо этого она просто пошла домой.

Глаза не смотрели на дом через дорогу. Раздражение сменялось приступами самобичевания, а то плавно перетекало в жалость к себе. Она поставила пластинку отца, завалилась на кровать и не заметила, как наступил вечер. Элен должна была вернуться позже, чем обычно. У нее вроде как намечалось свидание с каким-то старым другом, Кая не уточняла подробностей. Телефон зазвонил внезапно, в половине двенадцатого примерно. Кая подорвалась. Джен? В ярости звонит, чтобы отчитать подругу за совсем не дружеское поведение? Мама? Хочет сказать, что сегодня не придет ночевать домой? Ник… нет, бред какой-то. И все же, руки затряслись.

— Да…

Кая прижала трубку к уху что есть сил и зажмурила глаза, будто это чем-то поможет. Она не надеялась на чудо, но все равно ее ждало разочарование. На том конце провода послышался тошнотворно знакомый голос ее бывшего парня — Рэя. Вообще-то он сам бросил ее… ну как. Она застала его за объятиями с их общей знакомой, с того момента они оба для Каи перестали существовать. Они с Рэем тогда встречались уже несколько лет и всем казалось, что дело движется к свадьбе. Однако, если уж говорить совсем начистоту, Кая испытала колоссальное облегчение, когда у нее появился такой «легальный» способ с ним порвать. А Рэй не отчаивался и продолжал зачем-то звонить время от времени.

— Привет, Кая… Прошу, не бросай трубку, дай объя… — начал сбивчиво он.

— Не звони сюда больше!!! — прошипела Кая, со всей силы швыряя трубку на базу.

Она завалилась обратно на кровать и обхватила голову руками, мысленно вопрошая: «За что ей все это?». Будто мало страданий на сегодня. Секунда. Две. Звонок повторился. Кая знала, что так будет.

— Рэй, если ты сейчас же не прекратишь, я клянусь…

Она уже заготовила целую гневную тираду. Однако на этот раз ее словесный поток прервало неловкое покашливание и последовавшая за этим фраза:

— Остынь, соседка. Никакой я не Рэй…

Глава 5. Никакой интрижки

Впервые с Ником это случилось в конце лета и спустя почти три месяца концертов, знатного угара и кутежа. По правде говоря, события настолько захватили его, что казалось, будто он сел в такси еще в Лос-Анджелесе, машина его отвезла в аэропорт, а дальше… Дальше он только моргнул, и вот, теперь здесь: очередной сет выдан неплохо, постконцертная тусовка с многочисленными девушками, алкоголем и критическим количеством безумств — вообще высший класс. В номере, что даже не его, все перевернуто вверх дном: вокруг пьяные тела девчонок, а также его товарищей по сцене. Джон, например, особенно усердствовал с выпивкой всю ночь и теперь мирно сопел, свернувшись калачиком на полу в дальнем углу комнаты. Телек по классике жанра был выкинут в окно, да и страшно вспоминать, что здесь еще происходило. Впрочем, как и после каждого выступления.

Ник курил, уставившись в потолок буквально в эпицентре это хаоса. Это был тот самый миг, когда шлейф прошедшего фестиваля все еще витал в воздухе, смешиваясь с не самым приятным ароматом перегара, сигаретного дыма и амбре грязных носков. Однако, Ник настолько принюхался, что не смог бы ощутить эти благоухания, даже если бы очень постарался. Сейчас его мозг буквально сводило судорогой: в голове прокручивался один и тот же сюжет, раз за разом, как заевшая пластинка.

Накануне, когда он развлекался с одной из девчонок, увидел на пальчике той побрякушку. Ничего особенного: небольшое золотое колечко с прозрачно-голубым, мятного оттенка камнем. И вот, в разгар вечеринки перед ним предстал потрясающий вид, а он — бах — и вдруг вспомнил про Каю. И это просто сбило его с толку, надо признать. Зачем? Почему? Серьезно, он не думал о ней ни секунды с того момента, как покинул свой дом и уехал в тур. И стоило ей вспыхнуть в его мыслях, весь настрой сбился к чертовой матери. Кая — натуральная обломщица, что тут еще сказать?

И вот сейчас, пока весь мир спал, Бруксу было не до сна. Он пытался сделать то, что делал крайне редко. Пытался проанализировать ситуацию. И чертова Кая, дочь великолепного Джонатана Райдера, никак не лезла из его кудрявой головы.

Ник тихо поднялся на ноги и схватил с пола свою скомканную футболку. Он аккуратно, насколько позволяло его состояние, переступил через несколько пьяных тел и едва улыбнулся, заметив, как мило Нэйт — барабанщик группы Джона — поежился от того, что теплое место рядом с ним вдруг опустело. Они с Ником уснули рядышком, почти как лучшие подружки, так что бедолага не смог не почувствовать, что его бессовестно лишили живой батареи. Ник мельком глянул по сторонам. Кажется, они в номере Джона, но точно не в его. Хотя вряд ли это имело большое значение.

Голова трещала, Нику едва удалось выскочить в коридор гостиницы. Там он, наконец, вдохнул свежий воздух и дошел до кулера. Следом жадно опустошил несколько стаканов подряд, даваясь диву, насколько простая вода может быть непривычной и вкусной одновременно. На секунду в его голове промелькнула мысль, что стоило бы пить воду почаще, а виски — пореже. Но он быстро отмахнулся от этой сумасшедшей идеи.

После недолгих блужданий по длинному и извилистому пространству с ковровыми дорожками в золотистых узорах и нескончаемым количеством одинаковых дверей, Ник все-таки нашел номер, который смогла открыть его карточка. Это было почти чудо, что пропуск до сих пор мирно покоился в заднем кармане его штанов, а не потерялся где-то в обломках того, что называлось гостиничным номером друга, пока они не решили там зависнуть прошлой ночью. Ник ввалился в душное и непривычно тихое пространство. Шатаясь, он переступил через разбросанные по полу кожаные штаны, джинсовки и, в принципе, половину вещей, которые были им взяты с собой в тур. Между делом он схватил недопитую бутылку «Джека» с прикроватной тумбы, которая верно дожидалась его еще с прошлого дня, и плюхнулся на пол у кровати перед раскрытой дорожной сумкой.

Ник почему-то тяжело вздохнул, делая глоток виски и разглядывая распотрошенное содержимое сумки. Он отставил бутылку в сторону и принялся рыться в своем барахле.

— Дерьмо… ну же… — громко сопя, нечленораздельно бормотал он себе под нос.

Наконец, спустя пару минут нечеловеческих для данного момента усилий и некое количество хороших глотков напитка Брукс нашел в глубине одного из кармашков «крикет» со змеей… А вместе с ним и мятую бумажку с криво выведенными на ней цифрами. Ник развернул бумажку и принялся гипнотизировать надпись. Да, номер телефона Каи. Он смотрел на зажигалку, что лежала в его руке, и глупо улыбался. Коль уж он вспомнил сегодня о девчонке, то это ли не повод ей позвонить?

Он понятия не имел, какой пьяный импульс толкал его на подобное, однако думать в тот момент совсем не хотелось. Странно? Определенно. Но было ли в его порыве много искреннего и светлого желания? Скорее, он просто хотел сделать это, потому что мог. Ну и банальное любопытство взяло верх. Ник подполз к телефону и стал набирать. Казалось, такое простое действие сейчас лишает его последних сил. С третьей попытки он смог попасть в нужные цифры. А еще, ему потребовалось ввести код. Только в тот момент он вспомнил, что вообще-то сейчас находится в Великобритании, а не в Штатах. Стало быть, разница у них с Лос-Анджелесом часов пять. Не то, чтобы по английскому времени стоило кому-то звонить. Наверное, сейчас часов 7 утра, рань ранняя. А у Каи где-то заполночь. На мгновение он даже призадумался. Постарался рассчитать точное время, но ничего не вышло. Голова отказывалась работать «по назначению».

«А вдруг легла пораньше? Может, разбужу?» — мелькнуло между делом. Но не станет же он всерьез об этом переживать? Впрочем, размышлял он недолго, загадочно уставившись вдаль. Гудки в трубке уже пошли.

— Рэй, если ты сейчас же не прекратишь, я клянусь… — внезапно прошипел женский голосок с того конца провода.

Она наверняка планировала продолжить пламенную речь, посвященную некому Рэю. Брукс, вовсе не того ожидавший, в замешательстве гипнотизировал стену перед собой.