Предатель. Я желаю тебе счастья с другой

— Без общей фотографии я вас не отпущу, — главврач распрямляет плечи и оглядывается на персонал, — давайте, в темпе организуем парочку фотокарточек.

Если я и должна встать на ноги, то не для того, чтобы что-то доказать Михаилу и его Алине, которая все это время была его соломинкой.

Я должна встать на ноги, чтобы всех нас освободить от вины, стыда, сожаления и обиды.

— Как ты, милая? — спрашивает шепотом мама и обеспокоенно заглядывает в мой профиль. Говорит еще тише, — не смей показывать этой рыжей марамойке свои слезы. Ты тут его жена.

— Мам, хватит, — прижимаю мягкий платок в влажной от слез щеке.

— Присоединяюсь к совету моей жены, — тихо цедит сквозь зубы Михаил, и в его последних словах о жене я слышу гневную издевку.

Толкает коляску и следует за главврачом:

— Это была идея твоих родителей устроить весь этот цирк. Я бы предпочел забрать тебя тихо и без лишней возни.

Глава 16. И ты подумай о наших детях

Всю дорогу я молчу на заднем сидении, глядя заплаканными глазами перед собой. Рядом лежит букет кремовых роз, который источает сладкий приторный запах, от которого меня начинает подташнивать.

И не только меня.

Миша опускает стекла, чтобы впустить в салон немного воздуха.

Тормозит на перекрестке, постукивает пальцами по баранке руля и смотрит на светофор.

Мне было чудовищно неловко, когда Михаил помогал мне сесть в машину. Это вам не на мужскую руку кокетливо опереться и нырнуть в машину с милой улыбкой.

Нет.

Я, конечно, попыталась сама встать с кресла-коляски, но слабые ноги меня подвели. Папа поймал букет, который я выронила из рук, а Михаил — меня, и вновь почувствовала его силу, проворность и быстроту: мягко подхватил на руки и усадил в машину.

И кроме его мужской удали, я почувствовала тепло его тела и горьковатый парфюм, в котором я узнала нотки полыни и древесной коры.

Идеальный выбор для мужчины, который стал для жены чужим и недоступным.

Перед тем, как он захлопнул дверцу, наши взгляды пересеклись. Я не знаю, что я почувствовала в этот момент.

Я знаю, что такое радость, что такое любовь, что такое нежность и даже отчаяние мне знакомо, но это взгляд… Он коснулся той стороны женской души, которая вздрагивает лишь тогда, когда ее мужчина отступает к другой женщине.

Миша, может быть, меня разлюбил и видит во мне лишь мать его детей, но я его любила и люблю, но теперь в моем жадном сердце, которое всегда требовало его любви и внимания до последней капли, расцвела черная боль.

Моя болезнь извратила меня в его глазах из любимой желанной жены в немощную женщину, с которой он будет рядом из-за долга, сострадания и жалости.

Это тоже своего рода любовь, но без мужской страсти, желания и жаркого стремления захватить мысли, сердце и душу.

— Надя, — Михаил хмурится на светофор, — я надеюсь… ты действительно понимаешь, что не надо сейчас с порога кричать детям, какой папа у них мерзавец и урод.

А я не могу сейчас назвать его мерзавцем и уродом.

Еще утром в мне кипела злость и ревность, но сейчас в моем сердце нет гнева. Только тоска и осознание того, что мой муж — обычный человек, который потерял меня.

Да, именно так.

Он раз за разом терял меня в моих приступах и обмороках. Терял меня смешную, веселую, активную и энергичную.

Терял меня ласковую, страстную и разговорчивую.

Терял мои шутки, объятия, тихие разговоры по ночам о всяких смешных глупостях, терял наши завтраки.

Терял мои дурачества и наши танцы по вечерам.

И врачи подтверждали его потери и убеждали в том, что мне осталось немного времени, и эти последние мгновения будут полны боли, слез и моего смертельного уныния.

Я же перед предложением смелой и инновационной операции, часами пялилась в потолок и ждала, когда уже я уйду.

Когда?

Когда я смирилась, то пришел Миша и сказал, что есть вариант. Он вышел на чокнутого нейрохирурга, который готов взяться за меня, но гарантий никаких.

Чистый эксперимент.

Я не хотела ввязываться в этот эксперимент, потому что… я же смирилась, но Михаил настоял.

Ради детей, ради того, что я смогу их крепко-крепко обнять, ради того, чтобы увидеть наших внуков, я должна согласиться. Да гарантий никаких, но и вариантов для меня больше нет.

Он уже тогда не говорил о шансе для нас, а я поняла это только сейчас. Он не говорил “ради нас”, “ради меня”, “ради того, чтобы вновь быть вместе счастливыми”, “ради нашей любви”.

Ради детей и ради того, чтобы увидеть их будущее.

— Ты уже, наверное, жалеешь, что уговорил меня на операцию, — невесело хмыкаю я.

— Ты опять начинаешь? — кидает беглый злой взгляд в зеркало заднего вида. — Нет, не жалею, и нет, вдовцом я не хотел быть.

— Алина бы с тобой не согласилась.

Михаил хмурится на дорогу, молчит несколько минут и с холодной отрешнность заявляет:

— Алина не требует нашего развода, — сжимает руль, — и она согласна, что наши с тобой дети сейчас в приоритете. Сейчас их легко травмировать…

Вот же лиса.

Она меня раскусила. Она поняла, что я буду сейчас бороться за любовь и привязанность детей. Не за Мишу, а за Костю и Оксану, которые будут ей мешать, если она сейчас сойдется с их отцом.

Они — лишние.

Они обязаны при разводе выбрать мою сторону, и в то же время она не должна стать врагом.

— Короче, Надь, давай и ты все же подумаешь о наших детях.

Глава 17. Ты сердишься

— Меня зовут Римма, — полненькая женщина с короткими белыми волосами протягивает мне пухлую руку и мягко улыбаемся, — простите, но я должна сказать… вы такая красавица.

Я понимаю, что Римма сейчас старается меня немного приободрить комплиментами и лестью, но я прекрасно осознаю, что красоты во мне сейчас нет.

Я слабо пожимаю ее мягкую и теплую ладонь и вновь роняю руку на колени.

Что ж. Угрозы, что Миша организует мне личную няньку, исполнил, как и обещал: возню со мной он скинул на чужого человека.

Кроме этого, он организовал мою спальню и спальню Римму в двух соседних гостевых комнатах в конце коридора второго этажа по правую сторону от лестницы. Да, так правильно и логично, но больно.

Больше нет у нас с Михаилом нашей спальни и одной общей кровати. Это осталось в прошлом.

Мне надо смириться.

Поднимаю взгляд на праздничные воздушные шары у потолка и медленно выдыхаю в попытке сдержать слезы. Я ведь в любом случае не согласилась на то, чтобы проводить ночи в одной спальне с Михаилом, но тогда почему мне так тоскливо?

— А раньше папа за мамой ухаживал, — заявляет Оксана, которая сидит на уголке кровати.

Тяжело вздыхает и смотрит на меня в ожидании того, что я сейчас ей объясню, почему папа решил отдать заботу обо мне чужой тетке.

— За теми, кто болеет, должны ухаживать профессионалы, — Римма разворачивается к Оксане. — Мы знаем, как поднять человека, как его правильно усадить, как его мыть… Например, я, — прикладывает руку, — очень долго училась оздоровительному массажу для инвалидов.

— А мама теперь инвалид? — в глазах Оксаны вспыхивает страх и беспокойство.

— Нет, но ей требуется специальный массаж, которому твой папа не обучался, — Римма ласково улыбается.

— А сколько он тебе платит?

— Милая, о таком не спрашивают, — тихо отзываюсь я.

Много он платит Римме. Такие личные няньки с медицинским образованием на все двадцать четыре часа в сутки без выходных стоят очень дорого.

— Достаточно для того, чтобы я без сомнений отказалась от других предложений, — честно отвечает Римма.

— Понятно, — Оксана вновь переводит на меня встревоженный взгляд, — ты больше не хочешь, чтобы папа за тобой ухаживал? Боишься, что он тебе сделает больно? Как я в прошлый раз, когда хотела обнять?

— Милая… — сглатывая я ком слез, — да, я сейчас очень слабая, и чтобы я быстро восстановилась, мне нужна помощь таких людей, как Римма. Понимаешь? И со мной будет работать не одна Римма.

— Понимаю… — Оксана кусает губы и нервно переплетает пальцы в замок на коленях, — папа говорил то же самое, — вздыхает, — говорил, что тебе нужно время, особый уход, специальная физкультура… Когда все будет нормально, мам? Обычно? Как у всех?

У меня мизинец дергается от перенапряжения. Я не имею права говорить сейчас, что очень скоро все будет хорошо. Только я встану на ноги и окрепну, так моих детей ждет новая трагедия.

— Все зависит от моей мамы, — отвечает с улыбкой Римма. Оглядывается на меня, — только от нее зависит то, как быстро она встанет на свои красивые ножки. Она должна очень стараться, — хмурится на меня, — вы это понимаете? Сейчас нельзя себя жалеть.

А мне очень хочется себя пожалеть. Я бы сейчас не отказалась полежать в темноте под одеялом и пореветь в подушку с жалобным мычанием и причитаниями, какая я бедная и несчастная.

— Мам, ты постараешься? — Оксаночка с надеждой смотрит на меня.

— Мне мама обещала, что постарается, — в комнату без стука заходит Михаил. Переводит взгляд на меня, — верно?

— Верно, постараюсь.

Оксана встает, подходит к нему и со вздохом приваливается к нему:

— Если тебе обещала, то будет стараться.

— Праздничный ужин накрыт в честь возвращения мамы, — приобнимает нашу дочь и смотрит на Римму. — Спусти ее в столовую.

Прикусываю кончик языка, потому что в моей голове вспыхивает воспоминания, в который Михаил спускался на первый этаж нашего дома со мной на руках.

— Вы поссорились? — Оксана поднимает взгляд на Михаила.

— Почему ты так решила? — хмуро спрашивает он.

— Ты ее не целовал, — Оксана убирает со лба тонкие локоны волос. — И ты сердишься. А мама грустная.

Глава 18. Все непросто

— Мама устала, — тихо, но уверенно отвечает Михаил, заглядывая в лицо нашей дочери. — Мы с тобой это обсуждали. У мамы мало сил…

— Да, — Оксана хмурится и вздыхает, — я когда ее обняла, она чуть не умерла…

Печально смотрит себе под ноги, жует губы и оглядывается на меня с тоскливым шепотом:

— Выздоравливай.

— Но меня можно взять за руку, — слабо улыбаюсь я и протягиваю ладонь. — Обнимашки ладошками, м?

Придаю голосу наигранную веселость и улыбаюсь шире до боли в лицевых мышцах. Ради детей я должна проглотить свою женскую обиду, уязвленное эго и горькие слезы по утраченной любви.

— Две ладошки, — Оксана прижимается к Михаилу и смотрит на меня исподлобья. — Надо две ладошки.

Я молча недоумеваю. Мозг у меня тоже, похоже, атрофировался за время моей долгой комы. Не понимаю, зачем моей дочери две ладони, но я с натянутой улыбкой протягиваю и вторую руку к ней.

Оксана не торопиться взять меня за руки. Она поднимает взгляд на Михаила и хитро прищуривается.

— Я тебя понял, — медленно кивает он

А вот я — нет. Так и сижу с протянутыми руками и жду, когда Оксана примет мои “обнимашки ладошками”, и мне тяжело. Руки уже трясутся от слабости.

— Обнимаем маму, — Оксана со смехом сжимает мою левую ладонь.

Только я хочу отпустит правую руку, как ее мягко и решительно стискивает Михаил. Оксана смеется, довольная тем, что папа “обнял” маму через ладонь, а я замираю и не могу пошевелиться.

У Михаила рука — теплая сухая и немного шершавая. Сердце прыгает в груди, и я вспоминаю его ладонь на моей щеке, на шее и его шепот:

— Я рядом.

Только он лгал. Конечно, физически он был со мной, но все его мысли витали вокруг рыжей лисы Алины.

А каково в это время было самой Алине, когда Михаил тратил драгоценное время на меня?

— Ноя все равно обниму папу как обычно, но, — Оксана улыбается, — но уже не за себя, а за тебя. Крепко-крепко.

Мне нельзя плакать. Во-первых, слезы отнимают много сил, а меня ждет праздничный ужин. Во-вторых, зачем тревожить детское сердечко страхом за слабую бедную маму? Я должна быть для нее сильной, ведь я слишком долгое время была немощной, а затем и вовсе оставила своих детей. И, в-третьих, у нас строгая договеренность с Михаилом, что я не устраиваю лишние истерики со слезами.

Оксана отпускает мою руку, и в следующую секунду обнимает Михаила, крепко зажмурившись:

— Это от мамы.

Михаил ее тоже обнимает, целует в макушку и не смотрит на меня, а я ждала его взгляда, на который бы я ответила кривой ухмылкой. Нет, он не даст мне даже тайком выказать ему женское презрение.

Закрывать глаза и прижимает Оксану к себе:

— А мама очень крепко обнимается, да?

— Да, — пыхтит Оксана и даже краснеет от перенапряжений, — вот так она будет обниматься.

После она отстраняется и выбегает из комнаты:

— Идемте ужинать. Костик там уже всех заждался.

— Обними и Костика от меня, — говорю ей вслед. — Он будет сопротивляться!

— Ладно! Костик! — восторженно визжит Оксана. — Костик! Я иду с обнимашками от мамы! Даже если спрячешься, то я тебя все равно найду.

Вот теперь Михаил все же смотрит на меня и коротко с отстраненным одобрением кивает мне.

Что это?

Он говорит мне, что я хорошо справилась со своей ролью тихой и милой жены? Хвалит за то, что я смогла сдержать слезы?

— У вас замечательные детки, — подает голос Римма и мечтательно вздыхает, — такие лапочки.

— Я знаю, — отвечает Михаил, поправляет узел галстука и шагает к двери, хрустнув шеей.

— Вы многое пережили…

Михаил у двери оглядывается. Взгляд — холодный и стальной. Прищуривается с угрозой на Римму, и даже мне не по себе становится. И зябко.

— Ляпнула лишнего? — извиняюще уточняет Римма.

— Да, — строго отвечает Михаил. — Вы тут не для жалости.

— Поняла, — Римма заходит мне за спину. — Вырвалось. Больше не повторится.

Михаил выходит, и Римма выжидает несколько секунда, а потом наклоняется ко мне и заговорщически шепчет:

— Какой суровый, — издает добродушный смешок, — да, мужики без жен быстро колючками обрастают.

— Римма, пожалуйста, — сдавленно отвечаю я, из последних сил сдерживая в себе слезы, — я не хочу говорить о муже…

— Ясно, — толкает мою коляску к двери, — но я сразу поняла по твоему ворчуну, что в вашей семье все будет очень непросто.

Глава 19. Да что ты знаешь

Чтобы оказалась на первом этаже, надо для начала усадить меня на сидение подъемника, который затем медленно и плавно спустится по направляющим рельсам к первой ступени лестницы.

А там внизу меня ждут Михаил, Оксана и Костя.

Унизительно.

До комы во мне не было этого чувства стыда за свою слабость, немощность и меня не смущал тот факт, что мне нужна помощь, но, наверное, дело было в Михаиле. Его заботу я принимала как что-то саморазумеющееся и видела в его уходе за мной общепринятый порядок вещей. Сейчас же он стоит в стороне, платит огромные деньги чужому человеку и наблюдает с нашими детьми, как Римма придерживает меня под локоть и говорит:

— Садись, милая. Прокатим тебя с ветерком.

Как быстро Михаил нашел мне няньку и как быстро решил вопрос с подъемником. Сказал и сделал. Всегда таким был: если есть проблема, то он решит ее в короткие сроки без лишних раздумываний, сомнений и медлительности.

Я делаю шаг к лестнице.

— Надя, — Римма пытается меня остановить.

— Я спущусь сама…

Я должна. Я справлюсь. Да ноги трясутся, но я смогу.

— Надя, — хмурится внизу Михаил и с предостережением поднимается на одну ступеньку, — не время для подвигов.

Козел.

Я покажу тебе, что я — боец, и не доставлю сейчас удовольствия вновь наблюдать за тем, как меня усаживают на подъемник.

— Надя, — шепчет Римма. — Рано. Вы едва стоите на ногах, или вы хотите себе хотите шею свернуть?

— Оставь меня, — цежу я сквозь зубы.

Я хочу, чтобы мои дети увидели, что в их маме есть сила и упрямство. Я смогу. Сглатываю и делаю еще один шаркающий шаг, стиснув зубы.

Хотя бы пять ступенек.

— Надюш, — тихо отзывается Римма, — выдыхай и садись. Завтра утром тренеру покажешь, какая ты умничка.

Я устала! Сколько я была слабой и никчемной? Может быть, хватит?! Я не хочу, чтобы за мной ухаживала чужая тетка за деньги, которые платит мой муж-негодяй!

— Оставь меня! — рявкаю на нее.

Колени подгибаются, и Оксанка с Костей испуганно округляют глаза, а Михаил взбегает по лестнице, но Римма успевает ловко подхватить меня под подмышкой и мягким рывком усадить в сидение:

— Вот так.

Михаил напряженно замирает на лестнице и в ярости смотрит на меня, а затем отворачивается и сжимает переносицу с тихим рыком:

— Да твою ж мать…

— Мам, — подает голос Костик, — не надо так.

— Может быть, она хотя бы тебя послушает, — Михаил массирует переносицу и спинку носа.

Не смогла и нескоро я смогу победить лестницу.

Я должна принять, что очнулась я не здоровой, сильной и активной женщиной, а изможденной мумией, которой тяжело даже улыбаться.

Римма нажимает на кнопку сбоку подлокотника, и сидение начинает медленно скользить вниз.

— Мы, кстати, сами тоже на этой штуке покатались, — Оксана слабо улыбается, — и папа катался…

— Папа проверял, как все работает, — тихо поясняет Костя. —

— Так, пойдем в столовую, — Михаил торопливо спускается к детям. — Там подождем маму.

Решительно приобнимает их и уводит прочь. Я жду, что они будут сопротивляться, огрызаться и скажут, что останутся с мамой, но Костик и Оксана лишь оглядываются, вздыхают и уходят с отцом.

Вот так он уведет их и из моей жизни, если решит, что я лишняя.

— Все нормально, — медленно и вровень с сидением спускается по лестнице Римма, — это обычное дело. Люди устают от своих болезней…

— Да что ты знаешь… — я едва сдерживаю слезы.

Римма не сделала мне ничего плохого, но обида на Михаила и агрессия требует выхода.

— Знаю, что тебе тяжело, — Римма косится на меня и вздыхает, — тяжело всем вам.

— Ты ничего не знаешь, — меня начинает трясти, — ничего не знаешь ни обо мне, ни о нем…

— И ей не надо ничего знать, — раздается злой и громогласный голос Михаила, который выходит из гостиной.

После он поднимается ко мне, нажимает на кнопку на подлокотнике сиденья, чтобы остановить подъемник, и наклоняется, зло заглядывая в мои глаза:

— Сопли подбери.

Глава 20. Воля к жизни

Я поджимаю губы, а Михаил заправляет мне за ухо локон, и в этом жесте я чувствую его превосходство и покровительственность:

— Истерики тебе не помогут.

Во мне вспыхивает дикая ярость и ненависть к Михаилу. Какой же он бессовестный мерзавец. Ни капли стыда, жалости и вины. Завел любовницу, и теперь еще позволяет себе со мной говорить в подобном тоне.

Меня трясет. Собираю все силы, которые у меня еще остались, и пинаю Михаила по кости голени с тем гневом, с которым люди идут на убийство.

И бью я, похоже, Михаила сильно и больно, потому что у него подгибается нога и округляются глаза. Его ведет в сторону, он оступается и в попытке поймать равновесие на лестнице спускается на несколько ступеней. Он почти падает, но ему удается устоять на ногах.

— Мама! — летит к нам испуганный голос Оксанки. — Зачем?! Папа!

Топот ног по ступеням.

— Я в порядке, милая, — глухо отвечает Михаил.

Перевожу загнанный взор на Оксану, которая недоуменно выглядывает из-за Михаила. Проклятье. В глазах моей дочери горит растерянность и испуг. Она видела, как я пнула Мишу, который чуть не упал на лестнице и не покатился вниз кубарем.

— Идите в столовую, — Римма улыбается в желании разрядить напряжение, — мы сейчас спустимся.

— Мама, зачем? Так нельзя! — хмурится на меня Оксана.

— Пойдем, — Михаил приобнимает ее. — Я вам говорил, что маме придется отвыкать от больницы, и что это будет для нее сложно.

— Что ты еще им сказал?!

Я аж сама вздрагиваю от своего истеричного возгласа, и Оксана оглядывается. Она в полном замешательстве от моей агрессии, криков бессилия и ненависти в сторону папы, которого она любит и который все это время заботился о ней и брате.

Он для них хороший и любимый папа, который не заслужил того, чтобы сломать шею.

— Мама…

Вероятно, Оксана сейчас видит во мне сейчас чокнутую истеричку. Тяжело дышу. Вдыхаю через нос, а выдыхаю через рот.

— Извини, зайка, — говорю тихо и напряженно, — мама немного не в духе…

— Маме нужно время, — Михаил увлекает недоверчивую Оксану за собой, — идем.

У меня нет ни власти ни над своим телом, ни над детьми, которым сейчас необходима сильная, позитивная и смелая мама, но пока я — слабая, нервная доходяга, которая пугает гневными визгами.

— Так, ладно, а мы поехали дальше, — Римма подходит ко мне и наклоняется, чтобы нажать на подлокотнике кнопку, но я зло отмахиваюсь от ее руки.

Я понимаю, что веду себя некрасиво и что Римма лишь выполняет свою работу, но это меня и бесит. За мной теперь можно ухаживать только за деньги.

— Я сама, — говорю я и шарюсь дрожащей рукой по подлокотнику в поисках гадкой кнопки.

— Поняла, — вздыхает Римма и отступает от меня на шаг.

Нахожу гладкую круглую кнопку и изо всех сил жму на нее, но она не нажимается. Она не поддается моим пальцам.

— Ну, давай же… Давай…

Римма терпеливо ждет. Почему я смогла Михаила хорошенько так пнуть, а на кнопку не в силах нажать. Что за несправедливость.

— Римма, — вздыхает внизу Михаил, — помоги уже.

— Я справлюсь, — цежу я сквозь зубы, а рука начинает трястись. — Не смей, Римма, мне помогать…

Но у меня ничего не выходит, как бы я ни старалась, и ко мне по лестнице бегом поднимается Оксана.

Она нажимает на кнопку, поднимает на меня грустный взгляд, в котором я читаю детскую просьбу не ругаться, и торопливо возвращается к Михаилу, который мельком и с предостерегающим напряжением смотрит на меня: я должна успокоиться.

Зря я вернулась.

Я всем мешаю. Муж меня не любит, а дети за время моего лечения и комы стали ко мне насторожены.

Да я сама себя уже не узнаю и не чувствую в груди прежней Нади. Сама для себя стала незнакомкой, будто очнулась вместо меня другая женщина.

— Я так не могу, — накрываю лицо руками, когда Михаил и Оксана скрываются в гостиной. — Не могу…

— Ты должна, — строго заявляет Римма. — И правда, сопли подотри, дорогуша. Я ждала женщину-бойца, а ты кто? А? Выходить, то, что ты проснулась, была случайность, а не воля к жизни?

— Нет, это была не воля к жизни, а новая любовь моего мужа… — хрипло рычу я.

— И, вероятно, новая любовь себе не позволяет себе, — косится на меня и продолжает через секундную паузу, — кричать и пинаться с ним? Как думаешь?

Глава 21. Дыхательная гимнастика

У меня трясется рука, а я лишь третий раз подношу ложку с тыквенным пюре ко рту. Я чувствую напряженные взгляды Кости и Оксаны на мне.

В воздухе витает пряные сладковатые запахи запеченных овощей, мяса и специй.

До рта осталось несколько миллиметров, и я уже размыкаю губы, но пальцы слабеют, и я роняю ложку.

Капли тыквенного пюре летят во все стороны, и я с рыком бессилия в попытке вновь схватить скользкую ложку, неуклюже смахиваю слабой рукой тарелку с пюре и мясным суфле из индейки на кафельный пол. Звон осколков, пюре растягивается на белом кафеле уродливыми полосами, а суфле разваливается на куски.

В этот момент отчаяния для меня перестает существовать весь мир, кроме моей никчемности и дрожащих рук, которые не могут даже ложку удержать.

Я никогда не встану на ноги, и мои руки никогда не станут вновь сильными и ловкими.

Наверное, я должна была все-таки умереть, и мое пробуждение — лишь насмешка злой реальности.

— Ты специально… — перевожу взгляд на Михаила, который подливает молчаливой Оксане апельсинового сока.

— Ничего особенного не случилось, — отвечает он невозмутимо, — Римма сейчас уберет.

— Ты специально, — повторяю я, — ты знал… ты все это продумал, чтобы наши дети увидели меня такой…

Да, это его хитрый план. Дети увидят, какая никчемная, разочаруются во мне и выберут жизнь со здоровым и сильным папулей.

Какой продуманный мерзавец.

— Мам, — Костя откладвает вилку и хмурится на меня, — все хорошо, — встает, — я сейчас я все уберу…

— Нет! — повышаю я голос, глядя на Михаила, который вскидывает бровь, — он нанял для этого специального человека за большие деньги, чтобы я никому не была в тягость.

— Садись, милый, — в столовую заходит Римма и семенит к столу, — мама права, это мои обязанности. Сейчас я тут быстро пошуршу.

Костик медленно садится и бегло, с большим напряжением смотрит на Михаила. Ждет, что папа сейчас разрулит ситуацию, разрядит обстановку и найдет нужные слова, которые успокоят меня, но что бы он сейчас ни сказал, я все восприму, как угрозу и оскорбление.

Это несправедливо.

Если бы дети знали причину моей злости и раздражения, то они бы перестали видеть в папочке ангела с белыми крылышками, но мне нельзя рубить сейчас правду, потому что тогда Михаил потеряет даже последние крохи приличия.