Предатель. Я желаю тебе счастья с другой

Он меня уничтожит и у меня не будет счастливой солнечной жизни с детками.

Да, план выстоять, реабилиторваться и подняться на ноги смелой и решительной красавицей в больнице казался мне простой и достижимой целью, а сейчас я понимаю — я погорячилась.

И Михаил понимал, что я в жопе, и прекрасно осознавал, что мои угрозы являются лишь глупым бравированием слабой и отчаянной женщины. Он знал, что я в любом из возможных вариантов я проиграю. Поэтому он был уверен так в своих силах.

— Дыши, — Михаил не отводит от меня взгляда, — это всего лишь обычная вспышка гнева. Вдох и выдох. Это нормально. Ребят расслабляемся.

Ненавижу.

Как же я его ненавижу, и ненавижу я его именно за то, что он хороший отец и за его ответственность передо мной, как больной матерью его детей.

Я четко осознаю, что с другим мужчиной я бы, возможно, просто умерла. Другой бы мог утонуть в любви ко мне, страхе, отчаянии и слабости, и не нашел бы хирурга, которому организовал перелет из другой страны, проживание и не договорился бы с клиникой об операции.

Именно его нелюбовь ко мне, как к женщине, позволила ему действовать с холодной головой и не терять силы при моих вспышках боли, криках и слезах. Не терять упрямство в жутких буднях с больной истощенной женой, которую ждет смерть.

Именно за это я его и ненавижу.

Будь он просто плохим человеком, жестоким отцом, отвратительным и бессовестным мужем, который никому и ничего не должен, у меня бы не было к нему ненависти. Было бы принятие того, что он — человек-говно.

— Ладно, — Михаил выпрямляет плечи, — довайте все устроим себе дыхательную гимнастику, чобы маме не было обидно. Римма, — строго добавляет, — тебе тоже этого не избежать.

Римма выглядывает из-а столешнице:

— Да?

— Да.

Римма со вздохом откладывает осколки на поднос и поднимается на ноги:

— Ладно, я готова. Командуй.

Я слышу вибрацию, и Михаил торопливо выуживает из кармана телефон, который тут же из его пальцев выхватывает сердитая Оксана:

— У нас правило! Никаких телефонов за столом! — фыркает. — Если нам нельзя, то и тебе нельзя.

Бегло смотрит на экран, перед тем, как его выключить, и бубнит:

— Опять эта из больницы звонит. Мама же уже дома, — кривит моську и недоуменно смотрит на мрачного Михаила, — чего ей надо?

— А ты ответь, — тихо говорю я и прячу руки под столешницей, — и узнай.

Глава 22. Тебе плохо с нами?

Детская боевитость Оксанки блекнет под строгим взглядом Михаила, которому явно не понравилось мое предложение ответить на звонок тетеньки из больницы.

— Я отвечу, пап? — Оксана все еще цепляется за свою смелость, которая толкнула ее выхватить телефон из рук отца. — Можно?

— Если тебе так не терпится, то ответь, — голос у Михаила твердый и сердитый.

Оксанка теряется. Неуверенно жует губы, и я понимаю, что я втянула свою дочь в конфликт с отцом.

Я поступила некрасиво и даже подло по отношению к моей девочки в желании подставить Михаила и спровоцировать его.

Мне мерзко от самой себя.

Костик теперь смотрит на меня, и взглядом намекает, что я должна вмешаться и сгладить ситуацию, но я молчу и не могу раскрыть рот.

— Мы за столом не отвечаем на звонки, — говорит Костик Оксане, — просто выключи телефон. Если это что-то важное, то перезвонят.

— Обязательно перезвонят, — цежу я сквозь зубы.

Оксана бледенеет. Она ничего не понимает, но чует сильное и ледяное напряжение между мной и Михаилом.

Да что же я творю?! Я же ради детей сюда вернулась. Ради того, чтобы они вновь прониклись ко мне любовью и нежностью, а я стравливаю их с отцом.

— Ладно, я отвечу, — Оксана принимает звонок и хмурится, — алло?

Касается еще раз экрана, чтобы перевести звонок на громкую связь, и откладывает телефон.

— Оксана, это ты? — раздается удивленный голос Алины. — Привет, солнышко.

— Да, я, — Оксана смотрит в тарелку, избегая моего и отцовского взгляда. Ей очень неловко. — Зачем вы звоните?

— Ты же знаешь, что мама еще на контроле нашей клиники и врачей? — воркует Алина. — Ей придется сдавать новые анализы, делать снимки головы для контроля, да?

— Наверное, — хмурится Оксана.

— Поэтому и звоню, — мило и тихо отвечает Алина, — чтобы проинформировать у твоего папы, когда у твоей мамы запланированы встречи с лечащим врачом и с хирургом, который проводил операцию. И предупредить, что новую томографию мозга надо провести через три месяца. Нужно определить дату…

Как ловко она выкрутилась. Мне надо поучиться у этой рыжей чертовки спокойствию и уверенности в этой непростой игре за семью и детей, но откуда мне взять силы?

Михаил переводит на меня тяжелый и темный взгляд, в котором нет ничего кроме разочарования во мне. Истерики истериками, но втравливать детей я не должна была. Мне зябко от его долгого и немигающего взора. Если он перестанет видеть во мне хорошую мать для наших детей, то он без сожалений выбросит меня из жизни. Он не тот человек, с которым стоит заигрывать и проверять на прочность.

Тонкий лед подо мной идет трещинами, и это я сама виновата. Это я топнула ногой по терпению Михаила.

— Солнышко, ты сможешь все это передать папе? — сладко спрашивает Алина. — Ведь папа за маму сейчас решает, планирует и запоминает все эти сложные вопросы.

— Папа рядом, — Оксана шмыгает. — И мама. Мы ужинаем.

— Здравствуй, Алина, — говорит Михаил и откидывается назад на спинку стула. Смотрит перед собой, — значит, уже известна дата прилета нашего хирурга?

Я опускаю взгляд и закрываю глаза. Пусть он сейчас говорит отстраненно, но я чувствую в его голосе тихую ласку и радость ее звонку.

— Да, через неделю прилетит, Михаил, — Алина тоже отвечает вежливо и без тени фамильярности, но я все равно чую вибрации мягкой и тайной нежности. — Раньше не может, но свежие снимки Надежды его порадовали.

Я сама пригласила Алину за наш стол. Пусть физически ее тут нет, но ее голос звучит в столовой, и этому поспособствовала я. Сама.

Похоже, мне с опухолью вырезали еще и кусок мозга, раз я стала такой идиоткой, которая играет против самой себе и против детей.

— Я думаю, что нам надо вернуться к ужину, — тихо говорю я и перевожу взгляд на Римму, — и да, ты оказалась права, рановато для обычных приборов и тарелок. Что же, неси мою бутылку с соской и слюнявчик.

Горько усмехаюсь.

— Ну, — вздыхает Михаил, — мы всего-то обошлись одной разбитой тарелкой.

— Это мелочи, — дружелюбно отзывается Алина, которая все еще на связи.

— Ты еще тут?! — повышаю голос. — Какая же ты наглая!

Костя торопливо хватает телефон со стола и сбрасывает звонок. Откладывает смартфон и смотрит на меня:

— Мам, тебе тут… дома с нами плохо, да?

Глава 23. По моим правилам

— И ты не хотела возвращаться домой, — Оксана хмурится, и под моим взглядом виновато тупит глаза в тарелку, — ты когда вернулась… не радовалась, не улыбалась…

Римма торопливо собирает с пола последние осколки, тряпкой собирает основную массу тыквенного пюре у колес моей коляски.

Я не знаю, что ответить детям кроме правды, которая рвет меня изнутри, но если я раскрою рот и решу посвятить Оксану и Костю в интрижку отца, то мне жопа.

Миша прихлопнет меня как муху.

Я это знаю, и, если честно, то будь на его месте, то тоже не позволила бы втягивать детей в наши разборки, потому что дрязги взрослых не должны касаться младших членов семьи. Это не их зона ответственности, но как же хочется через них отомстить Михаилу.

Хочется детских криков “я ненавижу тебя, папа!” и ярости в их глазах, но как это поможет мне встать на ноги? Наоборот, все станет хуже. Я сейчас недееспособна, и опеки над детьми мне не добиться, а у Михаила есть деньги, власть, связи и сильные адвокаты.

Я останусь ни с чем и не будет у меня дорогостоящей реабилитации с нянькой, психологами, личными тренерами, массажами и прочим удовольствием.

Так что мне важнее? Правда или дети с реабилитацией, без которой я могу остаться инвалидом, если не восстановлю силу мышц? Да, у меня есть неиллюзорный шанс не встать на ноги без помощи хороших специалистов.

— Мама, наоборот, очень хотела домой, — заявляет Михаил и тянется к телефону, который он затем прячет в карман, — у нее было несколько вариантов после больницы. Мы могли ее направить в специализированный центр на несколько месяцев полной реабилитации, но она решительно отказалась от этой идеи.

— Потому что мне там не место, — тихо отвечаю я, с трудом сдерживая слезы, которые уже начинаю разъедать глаза. — Ты это не понимаешь? Там чужие люди!

— И ты здесь, Надя, — Михаил переводит на меня строгий взгляд, — среди родных. Ты дома.

— Ты ведь специально сейчас сказал о реабилитационном центре, да? — меня начинает трясти, — чтобы вложить в голову наших детей, что от меня можно избавиться?

Черт.

Я похожа на свою бабушку, которая в старческой деменции винила всех вокруг, что они хотят от нее избавиться и упечь в психушку. Даже истерические нотки в голосе у меня те же.

— Мам, — Костя не отводит от меня настороженного взгляда, — мы тебя ждали домой. Мы не хотим от тебя избавляться. Зачем ты такое говоришь?

— Милые, мы же с вами говорили, что маме будет сложно…

— Правда?! — перебиваю Михаилу. — Сложно?! Да что ты знаешь?! Да что ты знаешь о моем сложно? О моем больно?! О моем страшно?!

Оксана прижимает к ушам ладони и крепко зажмуривается:

— Не ругайтесь… не надо…

— Надя, все же… сделай вдох и выдох, — говорит Михаил спокойно, но я все равно слышу нотки звенящей стали. — Это твое правило было, милая, что за столом мы забываем о ссорах и конфликтах. И я знаю, что тебе сложно и больно, Надя, но я стараюсь. Правда, стараюсь, — его голос становится ниже и тверже, — но ты не хочешь этого понимать.

— Ты хотел моей смерти…

Вот тут Костик не выдерживает. Встает из-за стола, кинув на меня опасливый взгляд, берет за руку Оксану и спешно уводит за собой:

— Идем. Ты же хотела поиграть в мою новую приставку. Вот и поиграешь.

— Правда, можно? — Оксана недоверчиво смотрит на него. — И ты мне поставишь ту игру с монстрами рогатыми?

— Тихо, — Костя понижает голос до шепота. — Тебе же в такое еще играть нельзя.

— Да тебе так-то тоже нельзя, — говорит вслед Михаил.

Костя оглядывается:

— А ты ничего не слышал, — Костя оглядывается у двери. — Я ничего такого не говорил.

— Ладно, — милостиво соглашается Михаил, — я ничего не слышал.

— Хватит играть хорошего папочку, — шиплю я в его сторону, когда дети выходят из столовой, — что ты устроил?

Михаил переводит на меня невозмутимый взгляд, медленно моргает и тяжело вздыхает, намекая, что я начинаю его подбешивать.

— Я ничего не начинал, Надя, — смотрит на меня в упор. — Это ты. Все — ты. Для чего ты вернулась домой? Для скандалов? Для того, чтобы детей пугать? Чтобы детей настраивать против меня?

Мне становится тяжело дышать. Выдохи и вдохи сбиваются, и Михаил это видит, но не кидается ко мне, чтобы приложить кислородную маску к лицу.

— Ты хочешь, чтобы я стал для тебя врагом, Надя? — он щурится. — Чтобы я перестал видеть в тебе женщину, которую когда-то любил, и чтобы я потерял к тебе уважение?

Вдохи все короче и короче.

— Давай я популярно тебе объясню, — он встает и неторопливо подходит ко мне. Наклоняется и щурится, — ты остаешься тут на моих правилах, а мои правила простые. Ты перестаешь истерить, берешь себя в руки, как бы тебе больно и обидно ни было. Тут всем уже очень давно больно, обидно и тяжело. Хочешь верещать, хочешь кричать и плакать, что жизнь несправедлива, то, может, тебе еще рано быть рядом с детьми, которым нужна не слабая и сопливая истеричка, а мать.

— Не смей… — задыхаюсь.

— Завтра у тебя еще встреча с психиатром, — Михаил всматривается в глаза. — Пусть он оценит твое состояние. Ты меня начала серьезно беспокоить, дорогая, — подхватывает кислородную маску с крючка подлокотника и прижимает к моему лицу, — а теперь… глубокий вдох и выдох.

Глава 24. Тебе не стыдно?

Римма катит меня по коридору к двери кабинета Михаила. Сегодня прошел мой первый день реабилитации, встреча с психиатром, в общении с которым я не смогла сдержать себя от криков, от претензий, от угроз, от слез и паранойи, что Михаил хочет избавиться и упечь меня в психушку.

Это были тяжелые два часа, и теперь я сама думаю, что со мной точно что-то не так. Что при операции в моем мозгу точно что-то задели, и теперь я обречена на вспышки агрессии, слезы и дикое отчаяние.

— Надя, это был всего лишь первый день, — меланхолично говорит Римма, — ты должна понимать, что не сразу все получится.

Ах да. Отдельных слез заслуживает то, что мои сегодняшние “тренировки” были полны боли, немощности и глупых подбадриваний от персонала, что у меня все отлично получается, но чувствовала я себя тараканом с перебитыми лапками.

— Я сегодня смотрела на вас и вы…

— Большая молодец, — уныло заканчиваю я. — Ага. Не утруждайся.

С моих тренировок мысли перескакивают на Михаила, у которого в распоряжении был целый день. Он успел встретиться сегодня со своей рыжей лисичкой и пожаловаться на меня, как я его достала с криками и слезами? Получил порцию ласки, поцелуев, объятий и слов, что все будет хорошо? Успокоил ли он свое сердце?

У двери кабинета я поднимаю руку, требуя того, чтобы Римма остановилась и не смела стучать, ведь я слышу голос Михаила. Он с кем-то говорит.

Да, я хочу подслушать. Конечно, это неправильно и жалко, но мне уже все равно. Унижения за унижениями, и я уже смирилась, что я убогая и никчемная букашка в жизни Михаила и что у меня нет никакой гордости.

Если бы она у меня была, то я бы не вернулась в этот дом, где теперь нет любви ко мне, уважения и даже жалости.

Римма подчиняется моему немому приказу. Может, ей самой любопытно, с кем говорит Михаил, а, может, она пытается сейчас заработать мое расположение. Все же ей платят и за то, чтобы она нашла со мной общий язык и стала подругой, чтобы мне было кому поплакаться и доверить свои страхи. Нянька на то и нянька, что не только помогает сесть на унитаз, но и морально поддержать должна, в пусть и в подслушивании.

— Перестань, — Михаил ласково смеется и затем заинтересованно замолкает на несколько секунд, а затем говорит, — ну… Ладно… раз ты не можешь выбрать, то… я бы хотел, чтобы ты сегодня спала в той черной коротенькой ночнушке.

Усмехаюсь беззвучно, а Римма чихает. Она делает это специально, чтобы подать Михаилу знак, что пора сворачивать интимные и игривые разговоры с лисичкой.

— Жду, — говорит Михаил, совсем не сконфуженный громким чихом, — да, я должен идти. Да.

Вероятно, Алина поняла, что Михаил обрывает разговор на самом интересном из-за больной и противной жены, но она не взбрыкнет, потому что она играет вдолгую. Она умеет ждать, умеет расставлять приоритеты и понимает, в чем именно сейчас нуждается Михаил.

В игривости, принятии, заботе, поддержке и женской покорности, в которой никто не будет на него кричать в истерике, обвинять, что он моральный урод и предъявлять претензии.

Со мной — он злой и уставший родственник, который хочет вернуть детям здоровую мать, а с Алиной он — мужчина.

Крутой, красивый, властный и желанный мужик, которому помурлыкают в ухо, подарят сладкое удовольствие и уткнуться носиком о небритую щеку со словами:

— Я рядом, Миша, пусть и ненадолго.

— Римма, это ты? — напряженно спрашивает Михаил, и выдергивает меня из горько-слащавых, как дикий паслен, фантазий. — Ты с Надей?

Ну да. Видеть жену после милого и шаловливого разговора с любовницей не хочется. Наверное, это даже противно до тошноты смотреть на тощую, бледную каланчу в кресле-коляске.

— Конечно, с Надей, — говорю громко и отчетливо, — К твоему большому разочарованию.

Я, кажется, слышу его утомленный вздох, но через несколько секунд дверь открывается передо мной.

— Здравствуй, Надюш, — смотрит на меня сверху вниз и натянуто улыбается, вскинув руку в сторону массивного дубового стола, — прошу. Я, кстати, все равно хотел с тобой поговорить, ведь у тебя был сегодня важный день.

Отходит в сторону, и Римма аккуратно вкатывает меня в кабинет, в котором у нас однажды случилась дикая, страстная близость. На этом самом столе. Я крепко зажмуриваюсь и чувствую, как краснею, потому что воспоминание всплыло слишком яркое и подробное. Я даже почувствовала на шее влажные и горячие поцелуи-засосы, которые я потом прятала под шарфиками.

— Что с тобой? — спрашивает Михаил.

Риммы уже нет в кабинете, а мой муж садится в кресло за стол, на котором, как выражаются некоторые, драл меня, озверев от внезапной похоти, что захватила его, когда я вошла в его кабинет голая и невозмутимая с чашечкой кофе. Дети были у бабушки с дедушкой, и я решила, что можно подразнить мужа, который опять засел за свои бумаги.

— Надя, — Михаил хмурится.

— Я хочу, чтобы ты выкинул этот стол, — сдавленно говорю я. — Как ты можешь за ним сидеть и… ворковать со своей новой любовью? Тебе не стыдно перед ней? У тебя совсем совести нет?

Глава 25. Лишь по документам жена

Михаил недоуменно приподнимает бровь и озадаченно спрашивает без тени насмешки или снисхождения:

— А стол тебе чем не угодил?

Он реально не понимает, о чем я сейчас возмущаюсь. Забыл? Моя болезнь и кома стерли из его памяти то, что я была для него привлекательна, что он жаждал со мной близости и что эта близость между нами была яркой и очень активной?

Я краснею пуще прежнего и молчу.

Да, он забыл.

Я действительно перестала быть для него женщиной.

— Я тебя не понимаю, — Михаил хмурится на меня, — и ты опять злишься.

Ловлю себя на мысли, что он сейчас ведет со мной диалог, как с капризной больной дочерью, которая впадает в уныние, но не как с женой.

— Так, — он встает и отходит к книжному шкафу, — я попытаюсь тебя понять.

Задумчиво смотрит на стол, потирает подбородок, растерянно вскинув брови, и устало вздыхает.

Забыл. Потому что та часть жизни, в которой мы наслаждались друг другом, давно ушла из нашей семьи, и остался лишь долг, тоска, страх и жалость.

— Неважно, Миш, — сглатываю.

Кидает на меня беглый взгляд, а затем вновь на стол. Хмурится, и через пару секунд его брови опять приподнимаются.

Черт, кажется, вспомнил, потому что он переводит на меня взгляд, в котором нет привычного для него раздражения, но есть тень изумления.

У меня начинают гореть уши.

— Вот ты про что, — заявляет Михаил и возвращается за стол.

— Да твою ж дивизию, — отворачиваю лицо в сторону окна и сердито поджимаю губы.

Михаил откидывается на спинку кресла, покачивается в нем, глядя на меня с толикой мужского замешательства, которое просыпается тогда, когда женщина проявляет излишнее кокетства, и говорит:

— Нет, стол я не выкину.

Закрываю глаза, выдыхаю, но все же не в силах сдержать себя со злобного взгляда, которым бы я могла испепелить Михаила, если бы у меня был дар к огненной магии.

— У меня нет претензий к этому столу, Надя, — он пожимает плечами, — Я к нему привык. Он удобный, устойчивый, крепкий…

Замолкает, и мы около минуты смотрим друг на друга в неловком молчании. Горячее смущение идет медленной волной румянца на шею, а затем я чувствую то, чего не чувствовала очень и очень давно.

Тот жар, от которого тяжелеет низ живота при жадном глубоком поцелуе или когда под блузку ныряет теплая нетерпеливая рука, а ухо обжигает выдох:

— Я тебя хочу.

— Римма! — рявкаю я. — Забери меня!

Я пугаюсь, потому что для меня этот теплый всплеск в теле и сладкая слабость в ногах, стала за годы болезни чужеродны. Это не мое.

Я — это боль, злость, страх, даже ненависть, слезы, но никак не смущение, возбуждение и жар там, где давно уже все заснуло.

Да это возмутительно!

Я сижу в инвалидном кресле, я с трудом поднимаю руки, но мне захотелось постельных утех с уродом, который ждал моей смерти.

— Я тут, — дверь позади меня открывается. — Что ты так кричишь?

— Римма, она останется, — Михаил закидывает ногу на ногу, — мы не успели поговорить.

— О чем поговорить?! — повышаю я голос, чтобы скрыть свой стыд.

— О том, что реабилитация уже дает свои результаты, — самодовольно усмехается Михаил, а Римма бесшумно исчезает за дверью. — И разве не ты сама ко мне явилась? Видимо, у тебя ко мне было какое-то дело?

Может быть, мои сегодняшние муки на беговой дорожке и на коврике для йоги, а после крики от боли на массаже у мрачной тетки, которая сказала, что жалеть меня не будет, действительно дали результаты.

Я наклоняюсь, снимаю с ноги туфлю на низком аккуратном каблучке, а затем запускаю в Михаила, потому что он меня, сволочь, бесит.

Силы во мне еще мало, и туфля не долетает до цели, а падает на стол.

— Ясно, — Михаил подхватывает мою туфлю и аккуратно ставит ее рядом с закрытым ноутбуком. Поднимает на меня взгляд. — Ты опять пришла сказать, какой я козел?

— А ты с этим не согласен? — дышу тяжело.

— Я смирился с этой участью уже давно, Надя, — хмыкает.

На столе коротко вибрирует телефон. Еще раз. И еще. Но Михаил и бровью не ведет и продолжает пристально смотреть на меня.

Вероятно, Алиса прислала ему фотографии в соблазнительной ночнушке, чтобы подразнить любимого на ночь.

Еще одна вибрация, и я не выдерживаю:

— Она тебе, поди, свои наливные яблочки прислала.

— Это тебя не касается, — голос Михаила становится жестче.

— Я еще твоя жена, — прищуриваюсь, — так что, очень касается.

— Лишь на бумагах жена, — говорит, не отрывая от меня взгляда, — ты не забыла? Я просто согласился с твоим капризом, что на наш бракоразводный процесс ты должна явиться на своих ногах, а не на колесах.

Затем он после очередной короткой вибрации все же подхватывает телефон, и переводит взгляд на экран. Что-то листает большим пальцем. Лицо каменное, и мне не понять, на что он так внимательно смотрит.

— Если у тебя на этом все, Надя, — наконец заявляет он, — то ты свободна, — вновь его пристальный взгляд направлен на меня. — Думаю, теперь тебе стоит уделить время нашим детям.

Глава 26. Я тебя не понимаю, мама

— Может, тебе с уроками помочь?

— Я их сделал, мам, — Костя неловко улыбается и крутится в своем кресле, чтобы скрыть подростковое смущение, которое появляется при общении со взрослыми, с которыми нет общих тем. — Я их давно сам делаю.

— Ну да…

Я будто потеряла в болезни и в коме мамскую часть, которая знала, как взаимодействовать с сыном, как правильно его любить, чтобы мое внимание к нему его не смущало, а согревало.

— А как дела в школе?

— Нормально, — пожимает плечами. — Двойки, как я тебе и обещал, больше не получаю.

Я недоуменно вскидываю бровь. Не совсем понимаю, о чем речь, а Костя печально и с тенью разочарования вздыхает:

— Я тебе это обещал, когда ты… ну… спала?

— Когда была в коме?

— Да, — отводит от меня взгляд. — Я в прошлом году скатился. Двойки-тройки… Ну и… Папа привел меня к тебе, рассказал тебе про мои оценки, драки…

— Вот как?

— Он сказал, что ты все слышишь, и что когда ты проснешься, то вернешься домой с ремнем, — поднимает на меня сердитый взгляд. — Я поверил, и мне стало стыдно. А ты не слышала… — хмурится.

— Нет, милый, не слышала, — слабо улыбаюсь я.

— Не слышала, — повторяет Костя. — То есть… хм… — опускает взгляд и через секунду вновь смотрит на меня, — может, что-нибудь чувствовала? Как это было?

— Заснула при наркозе и проснулась. Других миров не видела, ничего не слышала… Я моргнула, и прошло больше года, — пожимаю плечами.

— А когда у тебя ковырялись в мозгах, ты тоже ничего не чувствовала?

— Ковырялись в мозгах? — переспрашиваю я, и с моих губ слетает короткий смешок. — Нет, ничего не чувствовала. Я же была под наркозом.

— Ну да, — Костя тушуется и опять замолкает.

В комнату просачивается Оксанка, которая затем с разбега падает на его кровать и переворачивается на спину, раскинув руки в сторону:

— Сейчас ты меня не выгонишь, — и хитро так улыбается. — Не будешь кричать на меня, потому что маму нельзя расстраивать. И дай поиграть в приставку.

— Не наглей, — отвечает Костя, и сейчас он сильно похож на отца, который с такими же нотками строгости пытался утихомирить мои истерики и слезы. — И я же просил стучаться.

Оксанка кривит лицо и показывает ему язык, затем смотрит на меня и резко садится:

— Я слышала, как Костик матерится.

Костя медленно выдыхает и переводит злой и возмущенный взгляд на сестру-ябеду, которая расплывается в довольной улыбке. Ей всегда нравилось дразнить брата.