Предатель. Я желаю тебе счастья с другой

Глава 1. Исповедь любовницы

— Мы любим друг друга… Если бы ты слышала меня сейчас, то поняла бы меня..

Но я слышу, пусть не могу пошевелить даже мизинцем.

Я слышу, и мне ни сбежать, ни заткнуть наглую гостью, которая громко всхлипывает в темноте:

— Ты должна его отпустить… — замолкает и судорожно шепчет, — уйти…

Я не чувствую ни ног, ни рук, но в груди с каждым тихим ударом сердца растекается, как расплавленный свинец, боль.

— Я позабочусь о твоих детках, — вибрирует темнота, — я буду их любить… Я стану для них мамой… я обещаю, Надежда. Клянусь, поэтому ты можешь идти на облачка, милая. Не терзай ты сердце Миши. Он тебе всего себя отдал, он заслуживает быть счастливым…

Я чувствую, как из моей глотки тянется жесткая трубка, которая закачивает в мои легкие воздух.

Я пытаюсь захрипеть, чтобы дать невидимой гадине знак, что пора заткнуться, но ничего не происходит. Я вновь зависаю в черной бездне пульсирующей точкой боли.

— Разве ты бы не хотела, чтобы Миша и твои дети были счастливыми? Милая…

Я чувствую теплую сухую ладонь на щеке, и оче дернуться, но черная бездна не позволяет этого сделать.

— Твое время пришло, Надежда, — печальный выдох щекочет лоб. — Да и тебя уже давно с нами нет. От тебя осталась лишь оболочка. От красавицы Надежды ничего не осталось.

Но я тут.

Я тебя слышу, но мне никак не врываться из темноты и не посмотреть тебе в глаза с криком:

— Я живая! Я тут!

— Я виновата перед тобой. Я знаю, Надя, — шепот становится тише, — но Мише было тяжело с тобой. Когда мы встретились с ним, он… сам словно болел вместе с тобой. Да, я не должна была… но… мне жаль… — плачет, — я влюбилась… Только поэтому я крала у тебя Мишу, но теперь ты его крадешь у меня…

Я кричу, но моего крика неслышно.

Я согласна исчезнуть, но я все еще тут и чувствую на своем лице ожоги от слез той, которая решила облегчить сегодня душу.

— А потом операция, Надежда… и теперь ты просто лежишь… Это так страшно… Врачи говорят, что ты не вернешься к нам, и ты теперь наказание для Миши и для ваших детей. Для меня. Простишь ты меня?

Я не могу узнать этот голос. Он звучит словно из колодца искаженным эхом. Если бы я могла открыть глаза, но это простое движение, которое поднимает веки, кажется мне сейчас невозможной фантастикой.

— Ты должна подарить своим близким освобождение, Надюш. Теперь у них есть я.

А я?

Как же я?

Я ведь так боролась против болезни!

Мне было так больно каждый день, но я не отчаивалась. Даже тогда, когда не могла самостоятельно встать с кровати, а мой Миша…

Мой Миша, который обещал, что мы все преодолеем и что я обязательно буду здоровой и сильной, утешал свое тоску на стороне с другой женщиной?

И теперь эта женщина пришла ко мне исповедаться и просит, чтобы я ушла на облачка?

Они ждут моей смерти?

Я слышу шаги, затем скрип дверных петель, а после тишина. Затем она разлетается на осколки, когда раздается тихий и обеспокоенный голос Михаила, моего мужа:

— Что ты тут делаешь?

Я вновь кричу, но вновь мой рот, из которого торчит пластиковая трубка, на издает ни звука.

— Я хотела с ней поговорить, Миш, — отвечает моя гостья и опять всхлипывает. — Я так виновата перед ней. Я ночами плохо сплю…

— Прекрати, — голос Михаила становится мягче, — но приходить не стоило.

— Миш, — воет, — она же должна меня понять… она бы нас поняла?

Михаил не отвечает.

Мою тьму режет белой нитью искра света. Я чувствую, как мои веки вздрагивают и приоткрываются.

Через тонкую щелочку я вижу размытые очертания: у изножья койки две тени. Одна жмется к другой. Я пытаюсь сфокусировать взгляд, но вновь проваливаюсь в темноту.

— Оставь меня с ней, — шепчет Михаил.

— Хорошо, — следует тихий и слезливый ответ. — Миш, я должна была прийти и попросить прощение.

Торопливой цокают каблуки, и вновь едва слышно скрипят петли.

Тишина. Тяжелая и холодная.

Матрас моей койки пружинит, и я слышу медленный мрачный выдох, а после мою ладонь накрывает мягкое и знакомое тепло.

Михаил сжимает мою руку и я, кажется, даже чувствую его темный и хмурый взгляд на моем лице.

— Как ты?

А мне больно, и эта боль не сравнится с той, которая плавила мой мозг при последних приступах перед операцией.

— Ты ведь все равно меня не слышишь, — невесело хмыкает Миша.

Убирает руку с моей ладони, и опять молчит. Целую вечность.

— Я живу дальше, Надя. И наши дети должны тоже жить дальше, — вздыхает и выдерживает паузу, — им нужна мать. Нужна женщина в их жизни. Понимаешь? Я больше не вижу смысла скрывать то, что… Она была рядом, Надя. И хватит ей быть в тени. Я любил тебя. Я был счастлив с тобой… — пауза. — У нас замечательные дети. Но мы должны жить дальше. Я устал, Надя. И очень давно устал.

В очередной раз на меня давит тишина. Где-то в области груди. Моя душа бабочкой с оторванным крылом дергается в темноте под стук сердца, которое пропускает удар и ускоряется.

Меня оглушает писк, а после на меня обрушивается грохот и крики:

— Вам стоит выйти!

— Что происходит?

— Выведите его!

Мой правый мизинец на ноге пронзает боль, а потом я бью пяткой по матрасу.

Я не уйду на облачка.

Я обещала детям, что не сдамся и что после операции я и обниму крепко-крепко, а потом мы съедим по мороженому.

Я обещала Михаилу, что я борец.

— Держите ее! Держите ее руки! Да откуда столько сил?!

Глава 2. Ты боец, Надя

Глотка горит, перед глазами все расплывается, и я могу только мычать.

— Тише, ваши голосовые связки должны восстановиться, — говорит медсестра. — Вы столько времени с трубкой во рту пролежали. Тише, милая. Очнулась. Чудо-то какое.

Я сглатываю кислую слюну, которая отдает какой-то плесенью, и мне больно до тошноты. Прижимаю холодную ладонь к шее.

— Я должен увидеть мою жену!

Даже матрас подо мной вибрирует от громкого и разъяренного баса.

— Я вам за что бабки такие плачу?!

Шепоток и в палату, что размыта перед моими глазами в пятна, входит высокий, широкоплечий силуэт.

Пусть я не вижу лица, но я все равно узнаю Михаила.

— Послушайте, — начинает у моей кровати медсестра, — она еще дезориентирована.

— Вышла, — строго и напряженно командует Михаил.

Я пытаюсь сфокусироваться на Мише, но у меня ничего не выходит. Глаза слезятся и болят.

— Я пойду переговорю с доктором, — медсестра касается моей руки.

Шаги, скрип двери и вновь открываю глаза.

Михаил стоит у изножья кровати. Я чувствую его взгляд на лице.

— Надя, — обходит кровать и замирает надо мной, — ты очнулась.

Теперь я вижу его, будто он вынырнул из мутного омута. Его лицо стало еще резче, чем было. Скулы заострились, линия подбородка — четкая и даже, если так можно сказать, жесткая, а в глазах застыла мрачная тень.

В последний раз когда я его видела перед операцией, он улыбался мне и уверял, что откроет шампанское, когда я проснусь.

Шампанского нет.

Как и любви в его глазах.

Касается моего лица и хмурится. На его переносице пролегает глубокая морщина, как трещина в камне.

— Мы уже и не ждали того, что ты очнешься, — тихо проговаривает он.

Белый свет от люминесцентных ламп жжет глаза, и по щекам катятся слезы, которые Михаил смахивает теплыми сухими пальцами.

Слабость и дрожь в теле нарастает.

Последние два года перед операцией я была его ответственностью, обузой и долгом. Моя смерть могла бы быть для него освобождением, но я очнулась.

И очнулась я не энергичной козочкой. Мне потребуется долгая реабилитация и восстановление.

— Ты боец, Надя, — Михаил продолжает всматриваться в мои глаза. — Но, наверное, доктор прав, мне стоит заглянут к тебе позже. Ты, похоже, еще не с нами.

Он хочет отступить от кровати, но я пытаюсь схватить его ладонь слабыми руками, которые не слушаются меня.

Я мычу, кряхчу и через боль выдыхаю стоны:

— Де… ти… мои… де… ти…

— Сейчас ты их напугаешь, Надя, — приглаживает мои волосы, — но ты их обязательно увидишь, но пока… тебе надо все же хоть немного прийти в себя.

Я дергаюсь под тонким одеялом и издаю утробный клекот, которым требую немедленно привести ко мне дочь и сына, но Михаил тяжело вздыхает и отступает от кровати, а затем торопливо выходит из палаты.

Куда он?!

На меня накатывает вместе со слабостью холодная паника и страх, что я опять нырну в забытье и больше не увижу детей.

Откидываю дрожащей рукой тонкое одеяло. Со стоном сажусь и медленно опускаю босые ноги на ледяной кафель. Сильная дрожь пробирает до самых костей.

Я тут не останусь.

Я должна вернуться к детям. Я хочу их обнять, зарыться носом в их волосы и сделать глубокий вдох.

Оттолкнувшись тонкими и слабыми руками от поручней больничной койки, я встаю. Меня шатает из стороны в сторону, и голова кружится. Глаза видят лишь блеклые и мутные пятна.

— Ми… ша… — шепчу я через спазмы боли в глотке, — где… дети…

Всего один шаг, и мои колени не выдерживают. С хрустом подгибаются, а мышцы в икрах пронзает судорогами.

Я падаю.

Цепляюсь за матрас койки.

Дверь палаты распахивается, и ко мне движется белая тень:

— Надежда, что вы творите?!

Распластавшись на холодном кафеле, я горько всхлипываю, когда слышу голос Михаила:

— Я помогу, — затем следует тяжелый вздох, — милая, ты в порядке?

Какой глупый и жестокий вопрос, и я даже не в силах на него ответить. Две пары рук аккуратно меня подхватывают, поднимают с пола и возвращают в кровать. Какая я жалкая. Я верила, что операция меня спасет, но нет. После нее я стала еще слабее и никчемнее.

Миша накрывает меня одеялом:

— Не стоило ее оставлять одну.

— Ей нужно время, — поясняет белая тень справа от размытой фигуры моего мужа. — Ее мозгу нужно время. И нам нужно время, Михаил. Впереди анализы, обследования…

— Ясно, — соглашается Михаил. — И если честно, я думаю, что Надя не совсем понимает, что она очнулась.

— Спутанное сознание в нашей ситуации — норма. Должно пройти время.

Я хочу замычать, но ничего не выходит. Силы иссякли, и меня тянет в липкую дремоту. Не хочу.

Я боюсь не проснуться.

— Вашей жене стоит отдохнуть, — вещает равнодушная белая тень, — и вам тоже. И пока не советую приводить детей на встречу… — небольшая пауза, — бывают спонтанные пробуждения, Михаил… я не хочу пугать, но…

— Понимаю, — тихо и холодно отвечает мой муж.

Я вернулась, мой милый, и я не позволю тьме вновь поглотить меня. И я слышала исповедь твоей новой женщины. Это был не бред и не сон.

Голову пробивает вспышка боли.

Я не забуду и твои слова, что ты устал и что ты живешь дальше с другой женщиной.

— Лида, надо вколоть успокоительное, — вещает белая тень. — Надо нашу спящую красавицу немного успокоить, а то мозг окончательно перегорит.

— Надюш, — ладонь Михаила вновь на моей горячей щеке, — если хочешь увидеть детей, то… — пауза, в которой я слышу угрозу, — борись.

Глава 3. Разве мы еще есть?

— Рвите листок, — ласково просит медсестра.

Пальцы слабые и не слушаются. Тонкая белая бумага не поддается мне. Она лишь сминается но не рвется.

Мышцы ослабли во всем теле.

— Ничего страшного, — воркует медсестра и забирает бумагу, — потом обязательно получится.

— Ну, что же, Надежда, — в палату входит энергичный доктор Святослав, а за ним бесшумным шагом следует Михаил.

Слабое сердце пробивает несколько ударов.

— Это чудо, — Святослав улыбается и раскрывает папку, которую принес с собой. — От опухоли ни следа. Анализ крови, конечно, — поднимает на меня хитрый взгляд, — может напугать, но вы вернулись с того света, милая. Восстанавливающая терапия…

Я почти его не слушаю.

Я смотрю на Михаила, который подходит к моей койке и придвигает стул. Садится и берет меня за руку, но это лишь игра для доктора и медсестры. Было бы странно, если бы мой муж, который годами за мной ухаживал, сейчас бы стоял в стороне.

— Ты сегодня получше выглядишь, — говорит Миша и касается моей скулы со лживой улыбкой, — кажется, даже румянец появился.

А я смотрю и смотрю на Мишу. Он одновременно чужой и родной, и от этого больно.

Я — его обуза.

— Еще несколько снимков и анализов, Надежда, и мы, наверное, сможем поговорить о вашей выписке, — пролистывает папку Святослав, а затем поднимает на нас взгляд. Обращается к медсестре, — кажется мы сейчас тут лишние. Пойдем.

Мы остаемся одни в гнетущей тишине. Вот он итог нашего брака и нашей борьбы.

— Я хочу увидеть детей, — хрипло шепчу я.

В глотке все еще першит от пластиковой трубки, которая закачивала в мои легкие кислород.

— Они подросли, — отвечает Михаил.

— Неудивительно, — сиплю, — больше года прошло.

У меня вздрагивают ресницы, и по щеке скатывается предательская слеза, скользит до подбородка и срывается на мою больничную сорочку.

— Сегодня я им скажу, — Михаил не отводит взгляда с моего лица. В голосе нет ни радости, ни нежности. Я бы назвала голос Миши мертвым, — что мама проснулась.

Больше года меня не было с детьми, а до этого они видели меня изможденной, бледной и умирающей.

Я помню, как они храбрились вместе со мной, а потом плакали в объятиях Михаила, который обещал, что мама обязательно вылечится.

Надо только верить.

— Кто она? — сдавленно спрашиваю я, когда Михаил выдергивает и кармана пиджака платок и вытирает мои слезы.

Миша смотрит на меня исподлобья тяжелым и темным взглядом. Ему явно не понравился мой тихий и отчаянный вопрос.

— Твой доктор сказал, что тебе сейчас нельзя нервничать, — тихо, но четко проговаривает он, не спуская с меня мрачного взгляда, — понимаешь?

— Ты должен мне сказать… — судорожно шепчу я через боль, — я имею право знать, Миша… — слезы льются ручьями, — мне все это не приснилось… Я все слышала…

Я четко понимаю, что моя смерть принесла бы моему любимому мужу облегчение, и я не могу винить его за это.

Ему было все это время больно и сложно, и держался хорошо. Он ухаживал за мной, занимался детьми и успевал работать, ведь веселье с врачами стоило очень дорого.

Но мне все равно горько.

Очнуться и потерять мужа, который рьяно боролся за мою жизнь, но он сдался.

— Нам предстоит многое обсудить, милая, — вздыхает он, — но не сейчас. Ты слаба…

Я роняю голову на подушку и закрываю глаза, выпуская новые слезы. Когда меня увозили на операцию я верила, что открою глаза и на меня потоком хлынет радость и любовь, но реальность оказалась жестокой.

— А мои родители?

Может, я найду тепло и ласку в маме и папе?

— Они сегодня должны прилететь, — отстраненно отвечает Михаил. — Они были в отпуске, и я не стал их раньше времени дергать. Вернутся, и все узнают от меня.

Жизнь идет своим чередом.

Я все понимаю.

Никто уже не ждал, что я очнусь, и все просто жили дальше. Да я бы сама не хотела, чтобы все рыдали у моей кровати все это время и лишали себя радостей жизни.

— Не обижайся на них, — Миша вглядывается в мой профиль, — это я их отправил в отпуск, чтобы они отвлеклись. Разве это плохо, Надя?

Случилось чудо, и я выжила, но мне муторно.

Меня ждет долгая реабилитация и, похоже, непростой развод, с мужем. У него новая женщина, а я уже давно перестала быть женой, которую хотят целовать, ласкать и обнимать с игривым шепотом.

Я не имею права его винить, но в груди растекается черная ревность.

Я ведь тоже не виновата в своей болезни, и она мне приносила не счастье и удовольствие, а боль и холодный ужас.

— Надя, — Миша поправляет ворот моей сорочки и тяжело вздыхает, — я тебя очень прошу сейчас сосредоточиться на своем восстановлении и на том, что мы должны поднять тебя на ноги.

— Мы? — медленно поворачиваю лицо к нему. — Разве мы еще есть?

— Ты меня считаешь тем человеком, который сейчас оставит одну, — он вскидывает бровь. — Надюш, тебе действительно потребуется серьезная реабилитация. И не на месяц, и не на два, ты это понимаешь?

— Не надо играть со мной в благородство…

— Ты все еще не пришла в себя, — Михаил встает и одергивает полы пиджака, глядя на меня сверху вниз. — Да, все сложно, Надюш, и все это не решить слезами.

— Это развод, Миш…

— Повторяю, — он смахивает мои слезы с щек, — поговорим позже, — хмурится, — я сейчас поеду за детьми, Надюш, и давай ты встретишь их с улыбкой.

Глава 4. Важный ужин

— Как ты вытянулся, — шепчу, я глядя на сына Костю, — такой взрослый…

Тяну к нему руку, которую он перехватывает и мягко сжимает, слабо улыбнувшись. Сейчас ему уже тринадцать лет. Да, он изменился за время моей комы. Он уже не мальчик, а острый и неуклюжий подросток с напряженным взглядом.

— И ты подросла, — перевожу взгляд на Оксаночку сидит по другую сторону от меня и шмыгает. — Красавица моя. Дайте я вас обниму…

Мои объятия выходят слабыми и неуклюжими, и за нами внимательно следит Михаил у окна.

— Милые мои, —касаюсь лицо молчаливого Кости, а затем поглаживаю щеку Оксаны. Вглядываюсь в их глаза, — любимые мои. Мама вернулась. Доктор говорит, что я… — улыбаюсь, — что я вылечилась.

— Но ты такая худая, — тихо отзывая Костя и хмурится.

Пробегает по моему тонкому белому предплечью. Кожа да кости.

— Мама откормится, — уверенно обещает Михаил. — И аппетит, мне сказала медсестра, у нашей мамы хороший.

Многозначительно смотрит на меня, ожидая, что подыграю ему, ведь еще рано говорит про мой аппетит. Я ем все жти мерзкие жидкие супы через силу.

— Да, — стараюсь улыбнуться широко, и аж чувствую как мои слабые лицевые мышцы натягиваются, — кушаю я хорошо. Откормлюсь, — накрываю ладонь Кости своей, — обещаю.

— А ходить… ходить ты можешь? — тихо спрашивает он.

— Сможет, Костя, — вздыхает у окна Михаил. — У мамы будут специальные восстанавливающие занятия. Мышцы вернут свой тонус, и мама опять энерджайзером.

Наверное, дети уже и не помнят какой энергичной непоседой я могу быть. Да что там. Я сама уже этого не помню. Мне сейчас кажется, что мне никак не расстаться с больничной койкой и капельницей.

— Мам, — Оксана придвигается ко мне ближа и затем кладет голову мне на грудь.

Прислушивается к моему сердцебиению в желании убедиться, что я действительно жива.

Целую ее в макушку, и она медленно отстраняется. Всматривается в мое лицо и прижимает к нему теплые ладони:

— Ты бледная.

— Есть такой.

— Сейчас.

Она спрыгивает с высокой больничной койки и шагает к большому розовому рюкзаку, который она оставила у двери:

— Я взяла с собой косметичку.

— Ого, — смеюсь я. — У тебя теперь есть целая косметичка? А не рановато ли?

— Папа разрешил, — пожимает плечами. — У всех моих подружек есть, вот и мне и купили.

— Не переживай, мы договорились, что она не красится в школу, — Михаил провожает взглядом нашу дочь, — верно?

— Да.

Оксана копается в рюкзаке и вытасивает розовую пушистую косметичку, и деловито сдувает локон со лба, развернувшись ко мне:

— Готова?

— Если тебе станет легче, — Костя цыкает, — то я тоже был ее жертвой однажды. И папа тоже.

Михаил в это время отвлекается на смартфон, который требовательно жужжит в кармане его пиджака.

Напряженно и угрюмо смотрит на экран, а после, почувствовав мой взгляд, поднимает глаза. Телефон продолжает вибрировать.

— Ты не ответишь? — спрашиваю я.

Мне не надо слов, чтобы понять: Михаилу звонит та, кто просила отпустить его и позволить жить в счастье и любви.

Очень жаль, что я не могу просканировать его телефон дистанционно и узнать, кто она такая.

— Костя, ты за главного, — командует Михаил и решительно выходит из палаты.

— А почему ты опять за главного? — Оксанка возвращается ко мне на койку.

— Потому что я старший, — фыркает Костя, встает и подходит к окну. Стоит несколько секунд и заявляет, прячу руки в карманы джинсов. — Тут так уныло.

Оксана вытряхивает из косметички розовые тюбики помад, сиреневую палетку с блестками, парочку бутыльков лака для ногтей и кисточки.

Все такое милое, розовое и девчачье, что я ненадолго отвлекаюсь от мыслей о Михаиле и его новой любви, которая скрасила его одиночество и тоску.

— Мам, закрой глаза.

Я подчиняюсь тихой просьбе Оксаны. Чувствую на веках мягкую кисточку.

— Мам, а ты когда домой? — спрашивает Костя.

— Скоро, — неопределенно отвечаю я. — За мной должны еще понаблюдать.

Костя молчит, а Оксана уже подкрашивает мне губы клубничной помадой, а после пробегает липкими пальчиками по моим щекам:

— Немного румян…

— Мам, — тихо говорит Костя и опять замолкает.

— Что?

— Нет, ничего.

Однако когда так говорят, то под ничего обычно скрывается что-то очень важное. Что-то о чем сложно говорить.

— Теперь ногти накрасим, — Оксана устраивается поудобнее и подхватывае бутылек с ярко-розовым лаком.

— Костя, — едва слышно отзываюсь я. — Милый, почему ты замолчал?

— А он у нас неразговорчивый, — Оксана откручивает крышку-кисточку от бутылька с лаком и, высунув кончик, языка красит мне левый мизинец. Дует и заявляет, — молчунишка.

Костик оборачивается и хмурится на меня. Вряд ли он скажет мне что-то хорошее и радостное.

— Говори, Костя. Что случилось? — я улыбаюсь. — Что тебя тревожит, зайчик?

— Папа неделю назад сказал, что у нас будет очень важный ужин и он нас с кем-то познакомит, — отворачивается, — но ужина так и не было.

Глава 5. Я сделала тебе больно

— Может, папа хотел с нас со своим другом познакомить, — Оксанка пожимает плечи и дует на мои ногти в ярко-розовом лаке, который накрашен неаккуратно и с проплешинами, — или с подругой… — поднимает на меня взгляд, — папа говорил, что мальчики могут дружить и с девочками.

Я не знаю, куда себя деть, и как защитить себя и моих детей от реальности, в которой наша семья рушится.

Хотя…

Я в этом состоянии была и перед операцией. Я так хотела их защитить, но не могла. Я ничего не могла сделать, и, очнувшись, я вновь оказалась слабой, но сейчас со мной рядом нет Михаила.

Он сам стал для меня угрозой и наказанием.

— У тебя же тоже есть подружки, — Оксана оглядывается на брата и закручивает крышку-кисточку.

— Нет у меня подружек, — огрызается Костя.

— Я не про тех подружек, с которыми целуются, — Оксана сердито хмурится. — О других. А почему, — смотрит на меня, — для девочки подружка — это подружка, а для мальчика подружка — это девочка для свиданий и поцелуев.

Два раза моргает и ждет от меня ответа, а мне так больно, что я не могу даже рот раскрыть.

Михаил был готов заменить меня.

Михаил планировал на этой неделе ввести в жизнь наших детей новую женщину.

Я не должна его винить, потому что врачи не давали хороших прогнозов, но мне больно и обидно.

— Зря я сказал, — фыркает Костик и отворачивается к окну.

— Нет, не зря, — сдавленно отвечаю я. — От мамы ничего не надо скрывать.

— Мам, — Оксана хмурится, — ты про подружку ответишь? Или ты не знаешь?

— Все же мальчики, когда влюбляются и начинают встречаться, — тихо поясняю я, — девочку называют моя девушка, а не моя подружка.

— Моя девушка? — уточняет Оксана и хмурится.

— Да.

— Значит, у Костика нет своей девушки?

— Да блин! — Костя опять зло оглядывается на сестру. — Что ты заладила про подружек и девушек?!

— Или есть? — Оксанка подозрительно прищуривается. — Признавайся!

Надо признаться, я упустила в моих детях не только то время, которое пробыла в коме, но и те два года болезни,что сожгли меня болью, слезами и отчаянием.

Я их помню другими.

Поменьше и милыми липучками, которые лезли обниматься при любой удобной возможности, а сейчас я чувствую, что между нами… нет, не холод и не настороженность.

Они будто стали на шаг дальше. Я все еще могу их коснуться, услышать их голоса и смех, увидеть их улыбки, но они не обнимают меня и прячутся под моими материнским руками.

И это логично. Слабая больная мать не может защитить детей. Она делает больно, она дарит страх и отчаяние перед будущим.

Сколько они теряли меня при приступах боли и обмороках, которые настигали меня внезапной и безжалостно.

— Я люблю вас, — касаюсь теплой бархатной щечки Оксаны, которая со вздохом собирает косметику в косметичку.

— Мы тебя тоже любим, — шмыгает, — но вдруг ты опять заснешь? — поднимает взгляд, и на ее глазах выступают слезы. — И не проснешься?

— Такого не будет, — едва сдерживаю себя от горьких рыданий. — Я вернулась, чтобы опять быть с вами.