Предатель. Я желаю тебе счастья с другой

Оксанка опять громко шмыгает и валится мне на грудь всем весом. Я коротко выдыхаю весь воздух из слабых легких, широко распахиваю глаза и понимаю, что не могу сделать новый вдох.

Оксана придавила меня к больничной койке бетонной плитой, но я ее все равно приобнимаю, потому что она сейчас нуждается в моей ласке. Ну и что, что легкие сдавило, а ребра трещат.

Моя девочка.

У меня перед глазами расплываются черные пятна. Кажется, я теряю сознание.

— Оксана! — слышу сквозь гул в ушах строгий голос Михаила. — Иди сюда, милая, маме тяжело… С мамой сейчас надо быть осторожной… Она очень слабая сейчас…

Под громкий всхлип я выныриваю в реальность.У кровати стоит Михаил, прижимает к себе плачущую в его пиджак Оксану, а рядом замер испуганный и бледный Костя.

— Все… хорошо…

Но я бессовестно лгу.

Ничего хорошего. Я настолько слабая, что объятия с дочерью могут меня отправить в обморок.

— Милая, — я протягиваю руку к Оксане, — все хорошо.

Оксана оглядывается и шепчет:

— Я сделала тебе больно…

— Нет.

— Маме надо восстановиться, — Миша обхватывает ее лицо и поднимает к себе. — Пропить витамины, заняться специальными физическими упражнениями, вернуть себе силу, мышцы. Это нормально. Так и должно быть. Мама серьезно болела. У нее была сложная операция.

Оксана утыкается ему в грудь, а он ее со вздохом крепко обнимает, напряженно глядя на меня.

— Вот жесть… — хрипло шепчет Костя и бледнеет до белого листа бумаги. — Я даже ничего не понял.

— Все хорошо, — слабо улыбаюсь я.

— Я думаю, маме надо отдохнуть, ребят, — Миша переводит взгляд на Костика, — выдыхай, это не твоя вина. Так, — он задумывается на несколько секунд, — маму можно поцеловать, погладить, и давайте домой.

Я готова Михаила умолять, чтобы дети остались со мной еще на минут десять, но он прав. Им надо переварить увиденное, пережить новый страх рядом с ним, а мне… мне надо настроиться на борьбу.

— Я вас обязательно крепко-крепко обниму, — шепчу я с натянутой улыбкой, от которой болит лицо, — так крепко, что косточки затрещат.

— И папу сильно обнимешь? — Оксана вновь оглядывается на меня. Зареванная и с красными щеками. — И у папа косточки затрещат?

Глава 6. Светлый лучик

Щурюсь под солнечными лучами, а мама прыгает вокруг моей инвалидной коляски с причитаниями, какая я бледная, худая и как похожа на скелета. Уже по кругу пятому идет.

Папа сидит рядом на скамье и тяжело вздыхает, глядя на меня. Периодически гладит мою руку, отворачивается и делает медленный выдох, сдерживая в себе слезы.

— Хороший тут персонал, — мама в очередной раз поправляет на мне ворот кардигана, заглядывая мне в лицо, — и ты стала их любимицей. Медсестры, врачи, санитарки… А как Алина за тебя переживала.

Отвлекаюсь от меланхоличного созерцания зеленой листвы, что дрожит под легким летним ветром.

Какая еще Алина?

— Из регистратуры, — поясняет мама, когда я на нее недоуменно смотрю. — Очень шустрая девочка, и очень добрая. Все объяснит, проведет, воды нальет, — мама вздыхает, — она меня не раз успокаивала, — мама прижимает платок к глазам и отворачивается, — по моей просьбе в ночные смены проверяла тебя…

— Как интересно, — тихо отзываюсь я. — Алина…

Я напрягаю все свои мозги, которые отчаянно отказываются работать. У меня такое ощущение, что их сначала высушили, растерли в порошок, потом замочили в воде и затем из этой субстанции обратно слепили извилины.

— Рыжая такая, — говорит папа. — Вся в веснушках. Маленькая.

Помню, да.

Эта милая рыжая красавица встретила нас с Михаилом и в первый раз, когда мы пришли на полное обследование. Много улыбалась, подбадривала меня и говорила, что клиника у них замечательная.

Конечно, замечательная. За те деньги, которые отстегивал Михаил без сомнений и раздумий, можно было построить космическую ракету и отправить человека на Марс.

Это она.

Невесело хмыкаю.

Моего мужа потянуло на рыженьких милашек?

Не буду спорить. Алина из тех стерв, которые мастерски располагают к себе мягкой дружелюбностью, ласковыми улыбками и тем чувством, что ей не все равно.

— Это странно, — вздыхаю я, — ночами меня навещала, а как я проснулась, так и не заглянула ко мне.

Да и ежу понятно, почему сердобольная Алиночка после моего пробуждения носа не показывает ко мне.

— Не знаю, — вздыхает мама, — она нас сегодня встретила и поздравила, — заглядывает мне в лицо, — может, работы много. Она была какой-то уставшей.

— Или грустной? — уточняю я.

— Может, грустной… — мама задумчиво жует тонкие губы и ежится. — Я вообще не понимаю, как тут можно улыбаться? Столько страданий, боли, смертей…

Интересно, она Мишу заприметила с первой нашей встречи? Конечно, как на такого печального и богатого красавчика не обратить внимания?

— Я хочу ее увидеть, — вздыхаю и мило улыбаюсь маме, — она меня навещала. Надо сказать ей спасибо.

— Да, — запоздало подытоживает папа, — странно, что она сама не заглянула к тебе. Ты подняла такой шум, будто из мертвых вернулась.

— Я и вернулась, — смотрю на отца.

— Сердце у тебя билось. У мертвых оно не бьется, — безапелляционно заявляет папа и я покряхтыванием встает.

Разминает плечи и пальцы. Загар на лице подчеркнул его седину в волосах и углубил морщинки в уголках глаз под очками.

— О, Мишенька! — восклицает мама. — Загоняла я его сегодня.

Я вновь поднимаю взгляд на листву, сквозь которую пробивается солнечный свет. Чувствую, как сужаются мои зрачки.

— Вот ваш чай, Мария… — от голоса Михаила слабо сжимается мое сердце, — милая, как ты?

— Слушай, — поднимаю на него взгляд, — мне надо сказать Алине спасибо…

Я делаю небольшую паузу и немного прищуриваюсь.

Я оказалась права. По его лицу пробегает темная тень напряжения. С чего бы вдруг ему так нервничать при упоминании простой администраторши?

— Да, я тут внезапно ее вспомнила, — я не моргаю, — она так меня подбадривала каждый раз. Очень милая девочка. И, представляешь, по просьбе моей мамы навешала меня в ночные смены. Ты знал?

— Нет, — строго чеканит он и хмурится до глубокого излома на переносице.

На секунду мне кажется, что я могу ошибаться в своих догадках. Может, все-таки мой слабый мозг при пробуждении сыграл со мной злую шутку, и я приняла галлюцинацию на реальность.

Но Михаил ничего не отрицал.

— Отвезешь меня к Алине? — я так и не моргаю и продолжаю вглядываться в рассерженные черные зрачки Михаила. — Сама я ножками не дойду. Я только пару шагов могу сделать.

Откажется везти меня к своей Алине, которая была для него утешением?

— Ой, пусть мужики посидят тут и поболтают, — мама идет на помощь любимому зятю, — а я с тобой прогуляюсь до регистратуры, — вручает мне бумажный стаканчик с горячим чаем, — держи.

— Нет, — улыбаюсь я, — пусть Миша меня отвезет.

— Так это хитрый план от нас сбежать? — папа смеется.

— Мы должны вдвоем поблагодарить Алину за ее неравнодушие, — пожимаю плечами и делаю глоток чая, придерживая второй рукой стаканчик за донышко. — Сколько раз она нас встречала, провожала и говорила, что мы справимся, — вновь перевожу взгляд на молчаливого Михаила, — такая милая всегда.

Вези меня, козлина, к своей рыжей потаскухе. Я хочу посмотреть в ее лживые зеленые глаза и услышать ее сладкий голосок, которым она заливала мне ядовитый мед в уши.

— Ты же согласен, что надо поблагодарить человека за его добрую и открытую душу, — возвращаю стаканчик с чаем маме и чуть его не роняю, — не зря же ее называют светлым лучиком.

Глава 7. Это конец

Михаил сворачивает по коридору налево и везет меня в сторону больничной оранжереи.

— Административная стойка не этой стороне, милый, — говорю я.

— Я в курсе, — коротко и четко отвечает мой любимый муж.

Нам навстречу шагают две медсестры. Улыбаются, здороваются и желают хорошего дня, а Михаил катит кресло со мной дальше.

Когда он завозит меня в небольшую оранжерею, нас накрывает прохладная влажность и запах терпкой зелени.

В глубине журчит фонтанчик.

— Миша…

Миша тормозит под невысокой пальмой, блокирует колеса и обходит кресло, чтобы потом резко и решительно развернуться ко мне.

Он не оценил по достоинству мою смелость и желание побеседовать с Алиной. Наверное, я поставила его в неудобное положение, а он не любит, когда его пытаются загнать в угол.

— Ты хочешь поговорить? — спрашиваю я. — Зачем ты сюда меня притащил? Тут, конечно, зелено и красиво, но мне тут все равно не нравится. Потому что это тоже часть больницы.

Храбрюсь из последних сил. Если честно, то я уже хочу к себе обратно в палату: мне бы поспать пару часов.

Михаил смотрит на меня, хмурится и прячет левую руку в карман. Чую, я пожалею, что вывела его из себя необдуманной наглостью.

— Она была рядом, — наконец, говорит Миша.Взгляд у него угрюмый и прямой, — когда тебя не было.

Чтобы быть в состоянии принять такие слова красиво и достойно, нужны силы, которых у меня нет, но ведь я сама напросилась.

Миша же сказал, что наш серьезный разговор стоит отложить, но я никогда не умела терпеть.

Мне тяжело дышать. Мою грудь будто стянули стальными холодными кольцами. Еще чуть-чуть и треснут ребра от давления.

— Я же не могла быть рядом, Миша… — каждое слово отдается в сердце глухим ударом боли. — Это не моя вина.

— Я тебя ни в чем не обвиняю, — отвечает с холодной отстраненностью, — но я должен быть честным с тобой. Да, у меня другая женщина.

— Как давно? — выдыхаю весь воздух и меня ведет в сторону под волной слабости. — Она уже была до моей операции?

— Да, — коротко и жестоко отвечает Михаил. — Она была до операции.

— Алина?

— Да.

Прикрываю веки.

Я сейчас не могу даже слезинку из себя выдавить, и это больно. Слезы освобождают, и боль с ними мягче.

— Ты так долго с ней… — поднимаю взгляд, — Миша, ты ждал, что я умру? Ты ждал моей смерти?

— Ты не права, Надя, — лицо у Миши напряженное, будто ему очень больно, — но я уже не ждал, что ты очнешься. Никто не ждал. Ты могла пролежать в таком состоянии пять лет, десять лет, двадцать лет.

Мне нечего ему возразить. Я принесла много горя нашей семье, много боли и могла растянуть это отчаяние на десятилетия.

— Это развод…

Михаил молчит, смотрит в сторону, а после вновь переводит на меня взгляд:

— Ты понимаешь, что твое состояние не подразумевает того, что с тобой будут жить дети, — каждое слово режет меня по живому. — Ты сейчас не в состоянии заботиться о них.

Из меня будто выпускают весь воздух. Меня начинает трясти.

— Жестоко, Миша…

— Это правда, Надя, — он не моргает, и в его глазах я не вижу стыда. — Тебе будет нужна сложная и долгая реабилитация, круглосуточная сиделка, личные тренеры с медицинским образованием, которые должны будут поставить тебя на ноги.

И он опять прав.

— Тебе самой нужна забота и контроль, — Михаил продолжает всматриваться в мои глаза, — уж я-то знаю, о чем говорю, Надя. Развод? Хорошо, давай подумаем о разводе, если ты настаиваешь, но, вероятно, это я буду искать тебе адвокатов для развода со мной, да? И я буду заниматься вопросами твоей реабилитации, потому что родители твои не в курсе, какой персонал надо будет тебе подыскивать и в чем ты нуждаешься.

Я чувствую себя маленькой никчемной букашечкой сейчас.

— Ты должен быть с любимой… А дети… Я обязательно приду в норму…

— Я не хотел твоей смерти, Надя, — наклоняется ко мне и хмурится, — не смей меня в этом обвинять.

— Ты мне изменял…

Глаза Михаила вспыхивают гневом, и он поскрипывает зубами, а после медленно цедит:

— А остальное тебя не волнует?

— А теперь ты ко всему прочему еще и детьми манипулируешь? — у меня сильно и несколько раз вздрагивает подбородок, но слез так и нет.

— Еще раз, Надя, тебе самой нужна забота, как маленькому ребенку. Тебе придется заново учиться ходить, — проговаривает каждый слог четко и медленно. — Раз настаиваешь о разводе, то ты должна понимать, что ты сейчас не полноценный родитель. Или ты хочешь, чтобы наши дети стали тебе няньками?

— Нет…

Дышать все труднее, и перед глазами начинает все расплываться и идти черными мушками.

Михаил прижимает к моему лицу кислородную маску, трубка которой тянется к баллону на спинке инвалидного кресла.

— Глубокий и медленный вдох, Надя, — голос у Михаила ровный и без ноток паники, — а теперь выдыхай…

Его мрачное лицо вновь становится четким, и голова проясняется.

— Но я не смогу… остаться рядом с тобой после всего этого… даже ради детей, — шепчу я.

— А я этого и не жду, Надюш, — заправляет локон волос за мое ухо с усталым, — не жду, не требую и понимаю, что это конец.

Глава 8. Но не будет мужа

Мама стоит ко мне спиной. Прижимает ладонь ко рту и ничего не говорит на мое признание, что Миша мне изменял и изменяет.

Он так и не отвез меня к Алине, потому что из-за слабости я опять начала терять связь с реальностью.

Привез в палату, вызвал медсестер с врачом и оставил меня.

Я потеряла его, и в своих словах, что я неполноценный родитель, за которым сейчас нужна забота и присмотр, жестокая правда.

И я не могу бравировать тем, что встану на ноги, что стану сильной и независимой и верну себе детей, потому что реабилитация займет не неделю, не месяц и даже не полгода.

А у меня есть эти полгода?

И будут ли моральные силы бороться за жизнь, когда не будет рядом Михаила и детей? Когда не будет любви?

— Мам, это развод.

Я не знаю, зачем это повторяю. Наверное, затем, чтобы саму себя убедить. Я верила, что с Мишей мы навсегда, и перед операцией шутила, что если все пойдет не по плану, то я буду его с детьми ждать в следующей жизни.

Ему не нравились эти шутки, а я вот сейчас думаю: может, смерть для меня стала бы благословенным забвением, чем жизнь, в которой я останусь среди чужих людей.

— Какой развод?! — мама резко разворачивается ко мне и медленно выдыхает через нос, зло глядя на меня.

— Обычный.

— Обычный?!

— Ты меня слышала, что я тебе сказала?

— Вы о детях подумали?! А?! — мама кричит на меня шепотом.

— Мам, у него любовница….

— За волосы и на мороз! — рявкает мама.

— Мам, не говори ерунды.

— Ах, ерунды?! — мама округляет глаза и решительно шагает к моей койке.

Так решительно, что я даже пугаюсь ее хмурого лица, но мне не убежать. Я могу только перекатиться через бортик койки, упасть на пол и поползти.

— Значит, я говорю ерунду? — мама наклоняется ко мне и щурится. — У тебя дети сначала тебя потеряли, и теперь, когда у них появилась надежда, вы решили развестись? Вы о чем думаете?

— У него любовница… — неуверенно говорю я.

— Я слышала, — мама наклоняется ко мне ближе. — И ты решила взять и отойти в сторону ей на радость? Ты в своем уме, Надя?

— Мам, ты себя слышишь?

— Ясно, — щурится сильнее, — к Мише у меня вопросов нет…

— Что?

— Он мужик, Надя, — шипит мама, вглядываясь в мои глаза, — который раз за разом терял жену, когда она падала на кухне в обмороки, он купал тебя, кормил с ложечки, возил по всем этим больницам… Мужикам такое сложно проживать…

— А мне, значит, легко было? — задыхаюсь от возмущения. — Это я из-за каприза решила заболеть?!

— Когда у вас была близость в последний раз? — мама вскидывает бровь в ожидании моего ответа.

Я аж теряюсь от ее вопроса и не понимаю, о чем она завела речь.

— Мам, ты в своем уме?

— Год и три месяца комы мы точно выкидываем из вашей жизни, — продолжает смотреть мне в глаза. — А эти два года, которые вы по больницам…

— Прекрати… — я начинаю злиться и даже пытаюсь сжать кулаки, но ничего не получается. — Я не буду обсуждать с тобой…

Не было у нас ничего за эти два года, кроме объятий и поцелуев, и то поцелуи я обрывала, когда они становились глубже и настойчивее.

Потому что не могла.

Потому что после четкого и конкретного диагноза, который предрекал мне смерть, я потеряла интерес ко многому.

Мысль, что я умру постоянно сидела у меня в мозгу, а потом приступы стали чаще, боль буквально размазывала, и было лишь одно желание — чтобы все это уже закончилось.

— Ты не за монаха выходила замуж, Надя, — шепчет мама, — и не за святого ангела, а за человека. Ты сейчас просто подаришь своего мужа какой-то прошмандовке! — переходит на рык.

— Он меня не любит! — в хриплом отчаянии отзываюсь я. — Ты не слышишь меня?

— Тебя дети ждут дома, — мама мягко сжимает мои плечи и слабо встряхивает. — Они дом украшают, Надя, — в уголках глаз вспыхивают слезы, — вы их пожалейте. Ты же мать, ты должна понимать, что… что ты вообще собралась делать? Куда после больницы?

Я не знаю.

Я просто хочу развод и, если честно, я жду, что именно Миша возьмет на себя решение всех этих вопросов.

— К вам? — неуверенно предлагаю я. — Мам, вы меня к себе заберете… на первое время, пока Миша…

— Пока Миша не решит, что делать дальше, — раздается мрачный голос Михаила, — пока Миша не организует новую жизнь, быт, реабилитацию, развод, встречи с детьми, содержание и контроль за всем этим цирком.

Проходит через всю палату к креслу у окна и медленно опускается в него, а затем закидывает ногу на ногу.

— Да, примерно такой план у вашей жены, — Михаил поднимает взгляд на мою маму и поглаживает подлокотник. Обручальное кольцо все еще на месте. — И я поддерживаю этот план.

— Миш, у вас дети, — тихо начинает мама. — Как они воспримут эту новость.

— Я не буду держать возле себя слабую женщину против воли, — Михаил не моргает. — А с детьми я сам поговорю. Это не ваша забота.

— Они же ждут Надю…

Глотку схватывает спазм боли. Как мать, моя мама права. Наши дети заслуживают надежды и радости от возвращения живой мамы домой.

— Господи, — прикрываю глаза, из которых льются слезы, — мам, все решено…

— Миш, тебе Костю и Оксанку не жалко?

— Я, конечно, понимаю, что сейчас Надю можно, даже не связывая притащить домой, но… — он вздыхает, — к чему все это?

— Ты просто устал, Миш, — мама садится на край койки.

— Да, устал, — подтверждает мой муж. — И раз Надежда все знает и так сопротивляется счастливому воссоединению семьи, то я ее поддержу. От своей ответственности я не отказываюсь. Она встанет на ноги, у нее будут лучшие врачи, реабилитологи, тренеры, няньки, сиделки, содержание…

— Но не будет мужа, — выдыхаю я тихий приговор, который режет сердце надвое.

Глава 9. Не хочу ее жалеть

— Ты сама даешь этой шалаве зеленый свет, — громко и безапелляционно заявляет мама, и ее совсем не смущает то, что в палате находится Михаил.

— Давай поменьше эмоций, — вздыхает Миша.

— Что вы детям скажете?! — мама почти кричит. — Я понимаю, у вас непростое время. Вам выпали серьезные испытания…

— Мам, хватит…

— Я не поддерживаю это решение! — она в ярости смотрит на меня. — И ты так не ответил, что ты скажешь детям?!

— Скажу прямо, что разводимся, — Михаил не отводит взгляда от лица мамы, — и что жить они останутся со мной, потому что пока мама не в состоянии нести за них ответственность, как родитель.

— Может, тебе про свою любовницу начать?

— А, может, тебе, Надя, надо понять, что от меня многое сейчас зависит? — Михаил переводит на меня взгляд.

Он разозлился.

Ему не нравятся крики моей мамы и та ситуация, в которой он оказался.

— Это, что еще? Угрозы, Миша?

— Ты хорошо начала, поэтому не скатывайся в истерики, — он немного прищуривается. — Ты тут уже начала меня обвинять, что я хотел твоей смерти, поэтому… — он делает паузу, в которую вкладывает серьезное для меня предупреждение, — я прошу тебя сделать вдох и выдох. Хочешь, все устроить цивилизованно, тогда никаких криков, никаких манипуляций с детьми и попыток отомстить мне через них.

Мама напрягается и, кажется, даже не дышит. В палате становится холодно. Нет, даже морозно.

Миша сейчас не заигрывает со мной.

— Они обязательно узнают о том, что у меня серьезные отношения с другой женщиной…

— Ты не должна этого допустить, Надя, — шепчет мама, глядя на меня с отчаянием, — да что же ты творишь… ты же мать…

А я взгляда не могу отвести от Михаила, который продолжает:

— Твоя задача — встать на ноги, — его взгляд становится еще жестче, — сколько раз мне надо это повторить, чтобы до тебя дошло?

— Как ты со мной разговариваешь? — судорожно выдыхаю я.

— Как со взрослым человеком, который должен осознать, что я не потерплю твои попытки устроить скандал с участием моих детей, — не моргает, — и знакомство с Алиной будет на моих условиях, а не на твоих, Надюш. Ты не потянешь.

Воцаряется гнетущее молчание, в котором мама прижимает ладонь к груди и прикрывает глаза.

Вот тебе и вышла из комы.

— Ты не имеешь права… — всхлипываю я.

— Вы должны попытаться все это преодолеть…

— Никто из нас в этом не видит смысла, — Михаил встает и поправляет пиджак, а после затягивает галстук, — да и не будет теперь счастливого воссоединения семьи. Я этому, как отец, совершенно не рад, но, как мужчина… — переводит на меня взгляд, — я поддержу тебя в решении развода. Так будет правильно.

— И тебе все равно, что скажут люди? — мама в глубокой растерянности смотрит на Михаила.

— Люди будут улыбаться мне в лицо, — Михаил обнажает зубы в жутком оскале, — и ничего мне лично не скажут. Будут сплетни за спиной, но какое мне до них дело после всего? М?

— Миш, ты просто в стрессе…

— И очень давно, — соглашается Михаил, — и пора из него выходить, — вновь смотрит на меня, — мне жаль, Надя, но да, я устал. Зверски устал за эти годы, и не моя вина, что ты заболела. Я старался, ясно? Я старался быть тем мужем, который не боится твоих криков, памперсов и того, что ты не можешь встать с кровати, но от мужа ничего не осталось. Я стал медбратом…

— Я не хочу… — накрываю лицо ладонями, — этого слышать.

— Может, вам действительно стоит пока разбежаться… — шепчет мама. — Наде встать на ноги, вновь стать женщиной… а тебе, Миш, просто побыть в стороне… Ты ведь ее любишь, Миша…

Болезнь и кома уменьшила во мне еще и количество слез. Всхлипнула, выпустила пару слезинок и все, больше выдавит из себя не в силах, а глотку распирает болью и обидой.

— Миш, эта другая женщина — лишь иллюзия… — сипит мама.

— Пусть он оставит меня, — говорю сквозь боль. — Пусть уходит к ней, раз так устал. Я услышала достаточно.

Лучше бы не просыпалась. Лучше бы у меня остановилось сердце, и тогда меня бы обошла стороной эта боль с отчаянием. Тогда бы в моем мозгу сохранился лишь последний поцелуй перед операцией и теплые пальцы на щеке.

— Миш, ты не торопись, — голос у мамы сдавленный, а затем смотрит на меня, — вам надо к семейному психологу.

— На сегодня оставлю Надю на вас, — Миша игнорирует мою маму и шагает к двери, разминая шею. — Меня это место утомляет и давит, — кидает на маму беглый взгляд, — и психолог нам не поможет. Спасибо за ваше неравнодушие, Мария, но… все это пустое. Я хочу любить женщину, хочу ее хотеть, а не жалеть. Я в этой жалости слишком долго прожил.

— Наша Надюша вернется, — мама слабо улыбается, — и ты вспомнишь, что ты ее любил и хотел.

Глава 10. Рыжая лисичка

— Наденька, — воркует за дверью уборной медсестра, — вы там чего затихли?

Закрываю глаза.

Сижу на унитазе, и на меня накинулись жалкие и до крови скребущие воспоминания, в которых Михаил заводит меня в туалет, помогает сесть, а потом белье стягивает.

— Наденька…

— Да жива я, жива, — тихо отвечаю я.

— По большому, да? Я жду. Я просто испугалась. Вы такая тихая…

— Пожалуйста… — зажмуриваюсь.

— Молчу-молчу… А, кстати, ваш муж такой строгий…

— О, господи, — зажмуриваюсь сильнее.

— У всех тут требует отчетности… С главврачом на несколько часов заперся… Суровый пирожочек.

Мама в какой-то момент потребовала, чтобы Миша нанял сиделку, но ее никто не послушал.

Не буду скрывать. Я тоже была против чужого человека, потому что эгоистично хотела, чтобы обо мне заботился Михаил, потому что я остро нуждалась в его любви, ласке и защите.

И теперь я думаю, что он так отчаянно боролся за меня в последние месяцы перед операцией из-за чувства вины, а не из-за любви.

— Я закончила, — подаю я голос.

Медсестра заходит в уборную, и стараюсь абстрагироваться от ее помощи и сильных рук, которые сначала возвращают мое белье на место, оправляют сорочку и помогают встать на ноги.

— Ты большая умничка.

— Лучше бы я не просыпалась, — отвечаю ей слабым и отчаянным рыком и делаю один шаг к креслу-коляске, опираясь о ее руку.