Предатель. Я желаю тебе счастья с другой

— Я пожалуюсь на тебя твоему мужу.

Я знаю, что он не бросит меня на произвол судьбы. У меня будут лучшие сиделки, лучшие тренера, лучшая программа реабилитации, и мое новое место жительства будет переоборудовано под все мои нужды и удобство.

Я не останусь без денег и с голой жопой.

И знаю, что Миша ради того, чтобы я встала на ноги, будет готов и фирму продать, но вложится в мое здоровье он не по любви.

А из-за ответственности.

Еще один шаг к креслу-коляске.

Я не любимая женщина, а обуза, к которой ничего не осталось кроме жалости.

— Садись.

Медсестра опускает меня в кресло.

— Ты же попросила на выписку красивое платье, косметику, туфли и украшения?

Я поднимаю недоуменный взгляд:

— Зачем?

— Здрасьте! — охает и упирает кулаки в упитанные бока. — Как зачем? Или бледной молью поедешь домой?

— Да.

— Дура?

— Нет сил у меня на красивое платье, туфли и весь это глупый марафет.

— Точно мужу пожалуюсь. Ладно, — хмурится, — я ему позвоню и скажу, что пусть везет платье. Самое красивое. Самое его любимое платье.

Улыбается, а я хочу голову разбить о кафельную стену. Я не хочу на выписку, потому что я после нее поеду не домой, а к маме и папе.

— Ты знаешь, какое у твоего мужа любимое платье?

Что за тупые вопросы?

Я не носила платья и туфли целую вечность, и, если честно, то я уже забыла, что у меня хранится в шкафах.

Не до платьев мне сейчас.

— Даже мне интересно, — обходит меня сзади и обхватывает ручки кресла-коляски, — что он выберет для тебя.

Выкатывает из уборной, и в этот момент в мою просторную светлую палату заглядывает Алина.

Замирает, бледнеет и слабо улыбается.

— Что ты тут забыла? — сердито вопрошает медсестра. — Ты за мной или… что? Чего тебе?

На лисичку похожа. На милую ласковую лисичку, которая, выпрашивая ласку, мило щурит глазки и забавно фырчит.

Фыр-фыр-фыр.

Пришла позлорадствовать? Михаил оповестил ее, что его больная, жалкая и слабая жена требует разводи и что им больше не надо скрывать свои отношения?

Об этом же мечтают все любовницы. Выйти из тени и быть не тайной, а открытой любовью и новой спутницей.

Может, мама права? Может, обломать эту рыжую стерву и отказаться от идеи развода? Вернуться домой и заявить Михаилу, что ради детей мы должны повременить с разводом и серьезным разговором, который раскроет им милую Алину?

Обломать этой гадине все ожидания, что еще чуть-чуть и чужой муж станет полностью ее мужчиной?

А то очень удобно. Обманутая жена требует развод и после выписки отправляется не к детям и мужу, а к родителям в больничной сорочке, растянутом кардигане и пушистых тапочках.

— Я хотела… поздравить Надю с тем, что она к нам вернулась, — тихо воркует Алина.

Какой сладкий голосок. Мое воображение рисует картинку: рыжая и бесстыжая шлюшка шепчет Мише на ухо с печальной улыбкой, что она рядом. А затем она его целует.

— Ты помнишь меня? — спрашивает Алина.

— С памятью у меня все хорошо, — напряженно отвечаю я и не моргаю. — Помню, конечно.

— Я, наверное, чуть позже загляну…

Мне нельзя ее упускать. Я же хотела посмотреть в ее наглые глаза и лично сказать, что она совсем не ангелочек, а хитрая тварь.

— Нет, — перебиваю я ее.

Мы смотрим друг на друга. Я тощая, бледная и изможденная, а она — румяная, с гладкой кожей, которая будто светится изнутри и блестящими волосами.

— Я тогда побегу, — медсестра приглаживает карманы халата и поправляет чепчик. — Загляну в гости к другим.

— Спасибо, — поднимаю я на нее взгляд.

— Но мужу твоему я все равно пожалуюсь, — грозит мне пальцем. — Ты меня поняла?

Замечаю, как Алина напрягается при упоминании Миши, и я иду на поводу своей женской ревности и эго, и подыгрываю медсестра с милой улыбкой:

— Только сильно не жалуйся, а то он и так тут сердитый ходит и всех гоняет.

Глава 11. О любви

Я и Алина остаемся один на один. Смущенно жмется у двери и губы кусает, а я сижу и жду, когда она, наконец, соизволит объяснить, зачем пришла.

Наверное, она ждала от меня инициативы в таком непростом разговоре о том, что она утешала столько времени моего мужа.

— Как ты? — спрашивает она, а затем нагло врет с милой улыбкой. — Хорошо выглядишь.

И опять замолкает.

Роль рыжей милашки не подразумевает наглости и криков “Михаил — мой!”. Она же не тварь, в самом деле. И не разлучница, которая оскорбляет жену своего любимого мужа.

Вот она точно ждала моей смерти. Вслух никогда не признается, но моя смерть окончательно бы освободила Мишу от ответственности, чувства вины и жалости, которая не позволяла ему насладиться новой любовью сполна.

Да уж. Какие уж тут бабочки в животе, когда надо возвращаться к слабой и мычащей от боли жене или ехать в больницу на встречу с ней, когда она лежит в коме?

— Ты знаешь, да… — она поднимает на меня виноватые зеленые глаза, — что мы с Мишей…

Я приподнимаю бровь, и трачу на эту женскую насмешку много сил, но я должна спрятать за этой гримасой высокомерия свои слезы и отчаяние.

— Мы любим друг друга, — прячет руки за спину и решительно смотрит на меня. — Это по любви, Надя.

А как не полюбить богатого печального мужика-почти-вдовца? И не обрюзгшего жирного старика, который сам похож на умирающую жабу, а красавца в самом расцвете сил.

— Не вини нас.

Я продолжаю молча смотреть на Надю. Да, она действительно ждет, что я отползу в сторонку и оставлю ей Мишу.

— Никто тебя, конечно, не бросит без лечения…

— Прости, а каким боком вопрос моего лечения касается лично тебя? — недоуменно спрашиваю я.

Теряется под моим немигающим взглядом. Вот это да. Она уже решила, что она имеет право участвовать в обсуждении моей реабилитации, лечения и восстановления?

— Ты же поняла о чем я, — слабо улыбается, — я понимаю, ты злишься, но… сердцу не прикажешь.

Что же твое сердце не обратило внимание на нищего студента или разнорабочего со стройки? Что же вас, таких нежных и любящих, всегда тянет к мужикам, которые состоялись в жизни, достигли высот и твердо стоят на ногах?

Какая очень удобная и выгодная любовь.

— Ты должна понять меня. Я тебе не враг, и мы не виноваты, что нас потянуло друг к другу… Мне очень неловко сейчас стоять перед тобой… Ты ведь его сама любила.

Эта рыжая дрянь даже слезу пускает. Ее густые ресницы красиво вздрагивают, и по веснушчатой щеке медленно скатывается слеза.

Очень трогательно. Так трогательно, что мне опять с трудом даются вдохи и выдохи.

— Прости меня…

— Ты ведь его сразу заприметила, да? — прищуриваюсь я. — Давай, назови это еще любовью с первого взгляда.

— Можно и так сказать, — стыдливо тупит глазки, — да, это неправильно, но любовь она не о правилах.

Я не могу оспорить ее слова, потому что я сейчас не знаю о чем любовь между мужчиной и женщиной. Я была уверена на все сто процентов, что Михаил любит меня, но это была вина и жалость.

— Я знаю, что вы были счастливы, — Алина вновь смотрит на меня со слезами на глазах, — знаю, что любили, и я уважаю ваше прошлое, Надя.

Это хорошо, что у меня сейчас нет сил на крики и драку, потому что я бы точно сейчас кинулась на эту рыжую стервь, а так под волнами слабости я выгляжу сдержанной аристократичной мумией.

Надо везде искать позитив.

— Нам всем тяжело, Надя, но ревность и злость не вернет тебе Мишу.

— Мы еще женаты, Алина, — тихо и с угрозой отвечаю я. — Ты очень милая девочка, но слишком торопишься. То торопишься меня похоронить, то торопишься к нашему разводу.

Обескураженно замолкает и медленно моргает.

Я достаю рукой, что дрожит от слабости, телефон из кармана кардигана, который мне на плечи накинула медсестра, и под растерянным взглядом Алины, вызываю Михаила.

Пора рыженькую милашку поставить на место. Я не умерла и я все еще не в разводе.

— Надя? — слышу удивленный голос Михаила в смартфоне.

— Ты не мог бы приехать? — срочно придумываю причину, которой бы мой муж не мог отказать. — Завези мне те мои любимые духи… Белый флакон и со змейкой на крышечке… Ты же их помнишь?

— Я тебя не понимаю, Надя, — голос Михаила становится строже.

— Меня подташнивает от этого больничного запаха, — не спускаю взгляда с Алины. — Кстати, ты тоже любил эти духи…

Связь обрывается. Возможно, зашел в лифт, или, может, телефон выкинул в окно во вспышке раздражения.

— Он тебя давно не любит, — у Алины вздрагивает голосок.

— Возможно, — пожимаю плечами, — у Миши перевесит его вина и чувство ответственности перед матерью его детей.

Глава 12. На моих условиях

— И что же заставило тебя так резко поменять свое мнение? — Михаил сидит в кресле у окна, закинув ногу на ногу.

На двери висит платье, которое он привез по просьбе медсестры на выписку.

Я совсем о нем забыла.

Ни разу не надевала. Я его купила в один из дней, когда во мне вспыхнула глупая надежда, что все будет хорошо и что моя болезнь обязательно отступит. Купила онлайн, примерила и я кончилась на этом моменте.

Мне не понравилось как я выгляжу. Бледная, худая, поэтому я со слезами запихала его в шкаф и забыла о нем.

Именно примерка этого красного платья стала той границей, за которой началось мое уныние, а Михаил пытался тогда меня подбодрить, что выгляжу я прекрасно.

Наглый лжец. У него уже тогда была Алина. Яркая и сочная, как ягодка.

Сжимаю в пальцах плоский флакон парфюма.

— Я должна встать на ноги, — смотрю перед собой, — рядом с детьми. В родных стенах, а ты можешь проваливать.

Михаил хмыкает.

— Упустим, что это и мой дом, — всматривается в мой профиль, — но, Надюш, еще раз повторю. Ты не в состоянии сейчас заботится о детях. Это раз. И два, с чего ты решила, что я оставлю моих детей, с которым был именно я все это время? Если уж я уйду, то уйду с детьми, а тебя, конечно, можно оставить среди родных стен и медперсонала.

— Ты не посмеешь лишить моих детей, — перевожу на него яростный взгляд.

— Это ты пытаешься добиться того, чтобы я себя лишил моих детей, — не отводит взгляда. — С чего вдруг? Если до тебя не дошло, Надя, то я повторю. Я не оставлю детей на тебя в таком состоянии. Я не исчезну из их жизни, потому что ты так решила. И когда ты встанешь на ноги, то опять же — я не испарюсь из жизни моих детей. Ты эти фантазии оставь и тон, будь добра, смени.

Мне нечего ответить. Я очень злюсь из-за своей слабости и беспомощности перед Михаилом. Я затеяла игру, которую могу не вытянуть.

— Хочешь вернуться домой? — спрашивает он. — Хорошо. Это была не моя идея бросать все и ехать к родителям.

— Но ты ее поддержал…

— Я не буду силком тащить тебя домой, Надя. Ты взрослая женщина и сама в силах принимать решения, — хмурится. — Никто тебя не выгонял из дома. Ты сама себя выгнала.

— Но ты и не рад тому, что я вернусь домой.

Михаил тяжело и снисходительно вздыхает, пристально глядя на меня, и я не могу угадать его эмоцию в уставших глазах.

— Дети ждут тебя, — Михаил не моргает, — и они рады тому, что ты вернешься. Мне этого достаточно.

— Достаточно, чтобы меня терпеть?

— Чего ты добиваешься, Надя? — вскидывает бровь. — Скандала? Ты хочешь вывести меня из себя? Если так, то для чего? Для того, чтобы уже я принял решение, что ты не вернешься в наш дом, в нашу семью и того, что я поставлю жесткие условия нашего развода, опеки над детьми и твоей реабилитации с содержанием?

В очередной раз меня щелкнули по носу. Михаил не позволит мне кусать его, провоцировать ехидством и обвинениями.

Я вернусь домой на его условиях, а мои обиды я должна оставить при себе. Готова ли я на такое? Выдержу ли я жизнь с мужчиной, который меня разлюбил и у которого есть открытая любовница?

— Ради детей, — судорожно шепчу я, — я их верну себе… я буду рядом, и я опять стану их мамой, за которой они уйдут от тебя…

Михаил встают и через несколько секунд к моему носу и рту равнодушно прижата кислородная маска. Я не заметила, как начала задыхаться, но это заметил Миша, который смотрит в сторону окна и отстраненно говорит:

— Глубокий вдох и выдох… Не торопись…

Пытаюсь отмахнуться от его руки, и он резко наклоняется ко мне, крепче прижимая маску к лицу:

— Дыши, Надя.

Вцепившись в рукав его пиджака, я делаю медленный вдох.

— Хватит угроз, Надя, что ты встанешь на ноги, — четко проговаривает каждый слог, — начинай уже работать в этом направлении. И да, моя дорогая, сейчас перевешивает ответственность за твою жизнь и здоровье, потому что ты мать моих детей, но я не буду терпеть твоих истерик, скандалов и попыток натравить на меня сына и дочь. Не надо, Надюш, проверять мое терпение. Его за эти годы у меня осталось очень мало… Вдох-выдох… Вот так.

Убирает маску с лица, когда мое дыхание восстанавливается.

— И мои отношения с Алиной тебя не касаются, — Михаил откладывает кислородную маску в сторону, — тебя должно волновать лишь одно. Твое скорое восстановление, — смахивает с моего лба локон, — ну что, обрадуем твою маму, что ты вовзращаешься ко мне и детям?

Глава 13. Какой ужас

— Это правильно, доча, — воркует мама надо мной и укладывает мои жидкие локоны, которые она старательно накрутила на плойку, — это твой дом, твой муж, твои дети… Как женщина, ты обязана отстаивать свою семью.

Я молчу.

Я не согласна.

Я бы предпочла уйти в тень, но у нас с Михаилом дети, которых я должна вновь приручить, а это возможно сделать лишь в тесном контакте и в бытовых условиях.

Они должны вспомнить, что я — мама.

— Давай, губки чуток подкрасим, — мама вытаскивает из кармана жаккардового жакета тюбик помады.

— Мне не нравится весь этот цирк с выпиской.

— Хватит бурчать.

Тихий стук и дверь распахивается:

— А вот и мы!

В палату врывается моя свекровь Инна, а за ней степенно шагает отец Михаила — Игорь.

— А где наша спящая красавица? — Инна кидает на койку сумочку и летит в мою сторону взволнованной гарпией. — Боже, какое чудо случилось!

— Ну, хоть на выписку явились, — цыкает мама.

— Вот не начинай, — Инна резко разворачивает к ней и скрещивает руки на груди, — смысл нам был всем тут толпиться? Миша сказал, что Надя слаба и встречи для нее слишком утомительны.

Свекр проходит к креслу у окна и устало падает в него и вытягивает ноги, глядя на меня:

— Как самочувствие?

Дежурный вопрос, на который мне не надо отвечать.

Я не скажу, что свекры меня ненавидели, но и любви ко мне от них не было. Наверное, можно сказать, что они меня просто терпели.

Гадостей с их стороны я никогда не слышала, открытых конфликтов не было, но родственной близости между нами не случилось. Инна периодически пыталась играть дружелюбие к моей скромной персоне, но получалось это у нее всегд плохо и неубедительно.

Я для них была не лучшей женой для Михаила, а после того, как посмела заболеть, они просто ждали, когда ситуация разрешится моими похоронами.

Конечно, они навещали меня со скорбными лицами и говорили, что им очень жаль, но я чувствовала, что в их душах нет истинной печали.

— Тот белый гроб не пришлось заказывать, да? — мама хмыкает. — Какая досада.

Ах да, однажды Инна, за несколько дней до операции, нагрянула к моей маме с каталогом из одного элитных похоронных бюро. Она решила, что надо заранее озаботиться заказом красивого и дорогого гроба, потому что “похороны нашей любимой Надюши должны быть на высоте”.

— Она не должна была тебе этого рассказывать, — Инна переводит на меня сердитый взгляд. — Я не желала ничего дурного.

— Всего лишь красиво похоронить, — усмехаюсь я.

— Все мы смертные, — спокойно отзывается Игорь. — Я тоже себе уже давно выбрал гроб, между тем.

Я смотрю на свекра, а он на меня. Он не шутит, и это не попытка оправдаться за каталог их похоронного бюро.

— Мы же не могли тебя похоронить как попало, верно? — спрашивает Игорь и не моргает.

— В принципе, у меня нет вопросов, почему Миша сказал не приходить к Наде, — мама прижимает пальцы к переносице.

— Но я жива, — отвечаю я.

— Однако прогнозы были нерадужными, — Игорь пожимает плечами. — Не надо нас винить в том, что мы были готовы и к отрицательному исходу. Это жизнь.

— Вот именно! — Инна нервно поправляет свои светлые волосы, которые собраны в аккуратный пучок на голове. — Но нас в очередной раз сделают чудовищами, — фыркает и садится на край койки, возмущенно вскинув подбородок. — Надо уметь быть благодарными.

— Моя дочь жива! — рявкает мама.

— И это прекрасно! — Инна повышает голос до истеричных ноток. — Кто спорит?! И я надеюсь и верю, что наша Надя не останется инвалидом! Я все эти дни молюсь только об этом!

— Кстати, какие прогнозы? — интересуется Игорь.

— По поводу? — тихо спрашиваю.

— По поводу того, встанешь ты на ноги или нет, — невозмутимо поясняет свекр. — Или теперь это кресло-коляска часть тебя?

— Какой ужас, — всхлипывает Инна и прижимает пальцы к губам. — Бедная девочка… — добавляет еще тише, — И бедный мой Миша… Он же с этим не смирится… Он так тебя любит… Неужели его испытания не закончились…

— Я встану на ноги, — твердо смотрю на свекра. который в ответ подозрительно щурится на меня, — и Мише не придется жить с инвалидом.

— Вы рано, — раздается недовольный и тихий голос Михаила, который стоит в дверях с огромным букетом кремовых роз. Злой, как черт, которого выдернули из самого Ада на мою торжественную выписку из больницы, — я же вам сказал приехать в три часа.

Глава 14. Не ваше дело

— Платье большевато, — свекровь наклоняется ко мне и затягивает пояс на талии, а после обращается к Михаилу и протягивает руки, — давай сюда букет.

— Вы, надеюсь, не успели поссорится? — спрашивает Миша у моей мамы.

— Мы довольно мило побеседовали, — отвечает его отец.

— Да, о том, в каком гробу вы планировали похоронить мою дочь!

Свекровь сует букет мне в руки и разворачивается к маме:

— Да сколько можно?! Господи! Я же с тобой, как мать, пришла посоветоваться! Да, вопрос был щекотливый, но насущный!

С трудом могу удержать тяжелый букет в руках, и перевожу взгляд на Михаила, который, прикрыв веки, массирует с тяжелым вздохом переносицу.

— Да будь ваша воля вы бы Надежду живьем закопали! — взвизгивает мама.

— Довольно! — басом гаркает Миша, и мне кажется, что жалюзи на окнах от его разъяренного окрика вздрагивают.

Мама и Инна замолкают, а свекр Игорь стряхивает с рукава пиджака воображаемую пылинку:

— А у тебя нервишки не выдерживают, да?

— Да, не выдерживают, — честно и глухо признается Михаил, — и давайте ситуацию не усугублять.

Интересно, он успел уже побеседовать со своей рыженькой лисой о том, что наш с ним развод отменяется и что я возвращаюсь домой, как жена и как мать?

И что на это ответила Алина?

Заплакала, закатила скандал или все же сыграла перед ним роль тихой милашки, которая понимает нашу сложную ситуацию и готова ждать, когда я встану на ноги?

Делаю ставку на то, что она не стала истерить. Если что она и понимает, так это то, что сейчас нельзя с Мишей капризничать, топать ножками и слезами требовать, чтобы он взял и немедленно развелся.

— А ты, Миш, знал о том, что мне выбирают гроб? — спрашиваю я.

Михаил переводит на меня взгляд, от которого у меня между лопаток пробегает озноб. Зря я пытаюсь его сейчас уколоть своей тихой и ревнивой язвительностью.

— Сейчас нам не о твоем гробе надо думать, Надя, — отстраненно отвечает он, пряча под спокойствием лютое раздражение, — а, например, о подъемном механизме на лестницу для твоей коляски. Или о том, что надо нанять для тебя отдельного водителя, который будет возить тебя и твою няньку на массажи, к психологу, на восстановительные тренировки.

Я приподнимаю подбородок в попытке сдержать слезы.

— Знал ли я о гробе, который наши матери не поделили? — Михаил обнажает зубы в злой улыбке. — Знал.

— И какой гроб ты для меня выбрал?

Я сейчас подыгрываю Алине, которая в отличии от меня полна сострадания, печали, любви и принятия, но я не могу мило улыбаться и ворковать с мужем, который разлюбил меня.

— Я не выбирал тебе гроб, — четко проговаривает каждый слог Михаил и не отводит от меня мрачного взгляда, — но о разговоре об этом знал.

— Милые мои, — в наш разговор встревает Игорь и подозрительно хмурится, — смотрю я на вас и не понимаю… вы когда успели так разосраться, что разговариваете друг с другом сквозь зубы.

— Ты тоже заметил, да? — обеспокоенно отзывается Инна. — Я же тебе говорила, что Миша очень напряженный в последние дни.

— Довольно, — Михаил переводит твердый взгляд на родителей. — Нервный день.

— У тебя, милый, — печально вздыхает Инна, — этих нервных дней будет еще много.

Я, конечно, могу сейчас рассказать свекрам об Алине и о том, что у нас был разговор о разводе, но это не те люди, которые встанут на мою сторону.

Может быть, он поохают и паахают для вида, но поддержат развод, ведь у их Мишеньки со мной столько проблем было, а он заслуживает счастья.

Поэтому я молчу.

— Там столько людей, — возвращается мой папа, — все так тебя ждут, — улыбается мне, — а главврач пообещал сегодня бутылку шампанского открыть, — смотрит на Михаила, — одна проблема, Миш, — хмурится, — кое-кому, может быть, не стоит присутствовать?

— Она здесь работает, — Михаил похрустывает шейными позвонками и решительно шагает в мою сторону. Оглядывается на моего отца, — и это не ваше дело. Верно, Надя?

Глава 15. Как человек

Михаил вывозит меня в главный коридор, и меня встречают словно героиню аплодисментами и улыбками. Персонал и клиенты клиники. Я для них — искра надежды, ведь я победила страшный диагноз и возвращаюсь домой к семье.

Смерть меня не забрала, и это главное.

Держу в руках тяжелый букет и вспоминаю, как я просила в мольбах и слезах выздоровления. Я была готова заплатить любую цену, и, видимо, этой ценой стала любовь Михаила.

— Ты же наша спящая красавица, — ко мне выходит главврач и расплывается в улыбке, — как же я рад, что ты наконец-таки оставишь нас!

Смеется, и другие тоже присоединяются к нему.

Смеется и Алина, которая притаилась за медсестрами у двери, что ведет на лестницу. Я успеваю поймать ее взгляд, который она тайком кидает на Михаила, и ее улыбка становится мягче. Она будто ему говорит:

— Я все равно с тобой. ты не можешь поступить иначе.

Ну, ангел, одним словом.

Я ей проиграю в этой битве, потому что я бы на ее месте, если бы была рыжей бесстыжей любительницей чужих мужей, обиделась на Михаила за то, что наша любовь опять должна подождать.

Я бы психанула.

Я бы поставила вопрос ребром.

Я бы не стояла на выписке жены моего любовника, потому что это унизительно, но Алина держит себя в этой ситуации очаровательной милашкой, которая все понимает. Понимает и поддерживает своего мужчину, пусть ей и сложно.

О-бал-деть.

Я аж сама почувствовала от нее волну женского сочувствия и тепла. Один только взгляд и тайная улыбка, и от нее поперла волна нежности, которая и меня зацепила.

Может, у них, правда, любовь, и я сейчас своим эгоизмом и обидой порчу жизнь двум людям, которые не виноваты в том, что они столкнулись с запретными чувствами?

Сердцу действительно не прикажешь, и как бы я не злилась сейчас на Михаила, но он был со мной рядом в болезни. Пусть не как мужчина, но как человек.

Он успокаивал мои истерики, вытирал слезы, прижимал к себе, когда я мычала и рыдала от боли, и многое другое он делал для меня, не стесняясь грязи и уродства моей немощности и болезни.

Он боролся за меня не как мужчина, но как близкий человек.

Это так больно.

Так горько.

Алина замечает мой взгляд и одаривает меня неловкой улыбкой, после которой пристыженно тупит глазки.

Если я сейчас не могу понять, играет она стыд или нет, то какой мужик смог бы ее разгадать и понять ее меркантильные планы?

Давайте, будем честными. Мужчине очень важна женщина в его жизни. Ее тепло, ее поцелуи, ее взгляды и ее тихий шепот, который может прогнать все страхи и тревоги, а я перестала быть для Михаила женщиной.

Это не моя вина, но это не отменяет того, что Михаил потерял во мне поддержку и получил от меня боль, страх, жалость и беспомощность перед жестоким оскалом реальности, в которой умирает его жена. Умирает мать его детей.

— Ты же плачешь от счастья, да, милая моя? — главврач решительно подходит ко мне и наклоняется.

— Да, — я выдавливаю из себя улыбку и всхлипываю, — от радости.

Рука Михаила протягивает мне чистый платок, который я с трудом вытягиваю их его пальцев.