После развода. Мы стали чужими в 50

Я отступаю. Да, я помню грязный подол платья, ту горькую обиду и холодные капли на лодыжках.

— Уволили! За лужу! — Катя прет на меня. — Все тогда были веселенькие, на подъеме, пусть и грязненькие, вышли прогуляться после вкусного ужина, а ты устроила Яру головомойку по телефону на минут тридцать, что любимое платье теперь не отстирать! Всем тогда настроение испоганила! И потом удивлялась, а почему девочки отдалились?! И опять ты вынуждаешь Яра подтирать тебе сопли, пусть и чужими руками!

— Это он тебя подослал… — шепчу и пячусь к двери. — Это он тебя науськал…

— Ты позволила ему увидеть себя вот такой, — презрительно окидывает меня взглядом. — И ты все это устроила, лишь бы не позволить Яру окончательно сорваться с твоего крючка. Ты прекрасно знаешь, что он не кинет тебя. Продолжит возиться, контролировать, следить, а если ты будешь сильной, красивой и уверенной, то он уйдет в новую жизнь без чувства вины, что бросил такую беспомощную и слабую! Ты всех вокруг держишь возле себя из-за чувства вины! Это твоя фишка!

— Нет, ты не права, — у меня начинают дрожать подбородок. Голос падает до шепота. — Не надо такое говорить…И тебе не понять. Ты не разводишься, муж тебя любит…

— А что ты сделала, чтобы тебя любили, Лера, — Катя горько усмехается, — а не жалели?

Глава 16. Гадко

Смотрю на себя и вижу в отражении копию мамы: жалкая, опухшая, сальные волосы висят сосульками, а помятая сорочка заляпана в каких-то противных пятнах.

Ногти обгрызла, обломала, нарощенные реснички из-за слез выпали, и пахнет от меня дурно.

Я уже сама чувствую.

— Ты позволила ему себя такой увидеть! — вспоминаю слова Кати.

Закусываю губы и опускаю взгляд, потому что смотреть на себя гадко и невыносимо.

Быть мной сейчас — гадко.

Вот уж точно не женщина.

Разве женщина позволила бы себе не чистить зубы? Или спать на простынях в пятнах кетчупа и в крошках? Или не мыть волосы столько времени?

Пусть я не алкоголичка, но я все же ушла в запой. Жалкая, слабая, как и моя мама. Она тоже видела в каждом, кто пытался ее встряхнуть, врага. И ее тоже никто, по ее яростным словам, никто не любил.

И именно такой, как я сейчас, в первый раз увидел мою маму Ярослав. Как же он был возмущен, растерян и сколько в нем было отвращения!

То же самое отвращение вспыхнуло в нем и в последнюю нашу встречу с ним.

Я позволила ему увидеть меня такой.

Накрываю лицо руками и оседаю на пол.

Я позволила дочери увидеть меня такой.

Нет, я не алкоголичка, но уничтожить себя можно и без бутылки. Возможно, от алкоголя меня спас Яр, который всю жизнь для меня был защитником, покровителем и тем, к кому я бежала за решением даже мелких проблем, которые обычных женщин не напугают.

Я ведь дико обижалась, когда Яр пытался мне донести, что мои звонки ему, когда он сидит на встрече с серьезными дядьками, несвоевременны и что, если сломался кран на кухне, то стоит позвонить сантехнику.

Вот Элла, наверное, не пугалась протекающих кухонных кранов, и такие проблемы для нее не проблемы.

Она сильная, смелая и независимая женщина, которая не боится налоговых проверок, угроз со стороны конкурентов Яра, агрессии подчиненных, и ее ум — острый, цепкий и практичный, а я…

Я — домохозяйка, которая обижалась до слез на мужа, когда тот терпеливо просил не дергать его из-за глупостей по десять раз на дню.

И я удивляюсь тому, почему Яр обратил внимание на мою полную противоположность, которая всегда держит себя достойно.

Даже на похоронах мужа.

Ведь я сама тогда восхитилась ее аристократичной печали, отстраненной тоске и слезы ее были красивые. Не истеричные, громкие и жалкие, как у меня, а именно красивые и благородные.

Королева в трауре. Вот кем она была и есть на контрасте со мной.

Да с ней никакая молодуха-то не сравнится, потому что Яр нуждался не в молодости и наивности, а в цельной личности, которая поддержит разговор, поймет его тревоги о бизнесе и хитрых инвесторах, с пониманием дела послушает о планах выйти с бизнесом в Европу и даже что-то подскажет.

А я?

Я поплачу о сериале, поною о грязном платье и поговорю о новых соседях, которые показались мне при знакомстве слишком сердитыми и вредными.

И сколько раз моя дочка пыталась донести до меня, что надо меняться, что должны быть свои интересы, что можно начать какое-нибудь свое дело, пусть и в убыток поначалу, но надо хотя бы попробовать.

Я попробовала рисование, лишь бы она отстала, но дальше домашней мастерской, которую мне обустроил Яр, я не выходила. А зачем?

А затем, чтобы не стать для мужа надоедливой ноющей рыбой-прилипалой.

Зачесываю пальцами волосы назад.

Я не знаю, как жить без Яра, и меня страшит будущее без его смеха, объятий и улыбок. Страшит до липкой паники, но… я не должна быть для него то, о которой он будет вспоминать с кривой гримасой отвращения.

Нет.

Он ведь так меня любил, и его любовь в прошлом не должна быть запятнана брезгливостью.

Быть мягкой и доброй женщиной не значит быть беспомощной размазней, которая голову неделями не моет и ненавидит весь мир за то, что никто меня не любит и не жалеет.

Любовь она отпускает мужчину, а я своей обидой, слезами и криками держу Яра возле себя, пусть и говорю, чтобы он оставил меня.

Встаю и иду на поиски телефона. Нахожу его за диванной подушкой.

Неделя, которую мне выделил Яр для того, чтобы я пришла в себя, истекает завтра.

— Алло, мам, — слышу в трубке напряженный голос Васьки.

— Доченька… — я едва не всхлипываю. Щипаю себя за шею, чтобы сдержать рыдания, — я тебя не отвлекаю?..

Глава 17. Поделишься планами?

Похлопываю себя по щекам, закрываю глаза на несколько секунд, чтобы сдержать слезы и напоминаю, что у меня накрашены ресницы. Если потечет тушь, то я опять буду выглядеть жалко.

Увы, я уже не в том возрасте, когда черные подтеки под глазами смотрятся сексуально или красиво.

Открываю глаза и решительно смотрю в свое отражение.

Я не стала сопротивляться идеи Васьки состричь волосы и оформить дерзкую стрижку, а после и вовсе бахнуть рыжий цвет.

Я послушала дочку, и та дала четкие инструкции парикмахерше, как я должна выглядеть с новой стрижкой: дерзко, стильно и сильно.

Мама отказывается от образа мягкой мямли и жертвенной овцы.

— Пора побыть стервой, — заявила Васька, глядя на меня через отражение. — Пора меняться, мама.

Спасибо ей, что она не отказала приехать, когда я позвонила и попросила отвезти меня в какой-нибудь салон помыть голову.

Сама я не в силах, поэтому пусть другой человек за деньги помоет меня, расчешет и сделает массаж головы.

Вот я стою перед зеркалом, смотрю на себя и мысленно уверяю себя в том, что я справлюсь и что не боюсь новой встречи с Яром, который позвонил час назад и предупредил в своей привычной строгой манере:

— Я скоро подъеду.

— Хорошо, — шепнула я тихо в ответ.

Он должен увидеть меня и наш дом. Увидеть, что я под контролем дочери привела себя в порядок и разгребла бардак, в котором я могла похоронить себя. Увидит, что я прихожу в чувство, и оставит меня, а я отпущу его.

Выхожу из ванной комнаты и слышу через открытое окно знакомый громкий сигнал автомобильного клаксона.

Ярослав приехал и предупреждает меня.

Прикусываю внутреннюю сторону щек, а после пару раз пшикаю на себя новым парфюмом, который мне сунула Васька со словами:

— Это тебе.

Немного грубая, напряженная и в заботе своей острая и даже холодная, как скальпель в руке хирурга, который безжалостно отрезает мертвые ткани и опухоли.

Парфюм — циструсовый с нотками свежей травы и горячего песка. Я такие запахи избегала, потому что люблю более мягкие, незаметные и сладкие композиции, но мама меняет жизнь и саму себя.

Моей дочери лучше знать.

Она у меня сильная, успешная и не боится того, что в ее жизни может не стать любимого мужчины.

Спускаюсь в холл. Немного суетливо оправляю подол юбки и шагаю к входной двери, мысленно уверяя себя, что я справлюсь и что я не боюсь взглянуть в глаза Ярослава.

Выхожу на крыльцо в тот самый момент, когда из припаркованной у гаража машины решительно выскакивает Яр. Он немного агрессивно одергивает пиджак и движется в мою в сторону быстрым размашистым шагом.

Сколько в нем энергии, и как мне ее будет не хватать в моей новой жизни.

Он своим огнем согревал меня, наполнял силой, защищал, а теперь я осталась без этой мужской мощи, что способна весь мир перевернуть и заново его создать.

— Вася не соврала, — он останавливается внизу у каменной лестницы крыльца и едва заметно прищуривается. — Ты постриглась, — он усмехается то ли с одобрением, то ли удивлением. — И покрасилась. В рыжий?

Я делаю вдох, прежде чем ответить, а иначе я могу опять разочаровать почти бывшего мужа слезами обиды:

— Меняю жизнь.

Звучит неубедительно, потому что в голосе все же прорывается предательская хрипотца неуверенности и испуга перед одиночеством.

— Это хорошо, — Ярослав поднимается на две ступеньки.

Хочу забежать в дом, запереть дверь и не впускать его, но я должна убедить его в своей вменяемости.

— Не поделишься планами своих изменений, — поднимается еще на несколько ступенек, и теперь мы стоим лицом к лицу на одном уровне. Глаза в глаза. — Я бы послушал.

Память подкидывает мне яркое воспоминание, в котором я бросаюсь на шею Ярослава и зацеловываю его лицо с шепотом, что я сильно скучала. Я помню его шершавую щетину под нежными губами, теплую кожу щек и пряный парфюм, от которого кружилась голова.

— Поделюсь, — отвечаю я и отступаю в сторону, пропуская Ярослава к входной двери, — выпьем по чашечке кофе.

— Заваришь тот самый? — он дружески усмехается.

— Твой любимый, — киваю я. — С бадьяном.

Глава 18. Сама!

Кресло неудобное, платье тянет в подмышках,в горле першит и кожа головы чешется. Я нервничаю. Я хочу сбежать, но вместо этого делаю глоток кофе, чтобы избавиться от сухости во рту, но теперь мне горько.

Надо было добавить хотя бы капельку молока.

— Значит, Катя тебе все-таки помогла, да? — Яр хмыкает.

— Это была твоя идея подослать ее ко мне?

— А чья же еще? — Яр вскидывает бровь. — Если женщина не слушает родных, то запускай подруг. И оказался прав.

— В очередной раз, — тихо соглашаюсь я и отвожу взгляд.

Мне больно на него смотреть. Был моим суровым огром, который во сне по ночам крепко обнимал и мило сопел в волосы, а теперь стал чужим. Теперь спит и видит сны рядом с другой.

Целует ли он ее по утрам в ушко? Дурачится ли, не позволяя вползти из-под одеяла, говорит ли ей, что он взял ее в плен и выпустит на свободу только за волшебный поцелуй?

Когда меня эти мысли отпустят? И отпустят ли? Я ведь могу быть из тех женщин, что любят раз, навсегда и вопреки.

— У меня вопрос, Яр, — я все же вновь смотрю на мужа, который скоро перейдет в категорию «бывший муж», — а если бы твой план с Катей не сработал, то ты бы действительно закрыл бы меня в психушке.

— Да, — четко и твердо отвечает Ярослав. — Подлечили бы тебе нервишки. Но… — вздыхает, — я рад, что обошлось без радикальных мер. Мозги у тебя все же включились. Даже интересно, что такого сказала тебе твоя Катя.

Поджимаю губы. Отставляю чашечку с недопитым кофе на блюдце, а блюдце возвращаю на журнальный столик. Выпрямляюсь.

Катя сказала все то же самое, что пытались донести мне Ярослав и дети. Я — мямля и слабая мягкотелая размазня, которая распугала подругам вечным нытьем, отвернула мужа жалобами и беспомощностью и надоела детям безволием.

Я считала себя мягкой, милой и заботливой женщиной, а оказалась каким-то слизняком в юбке.

— Я думаю, что у меня больше нет подруги, — пожимаю плечами и прикусываю кончик языка, чтобы сдержать слезы.

— Тебя опять обидели? — Яр вопросительно изгибает бровь.

— Дело не в этом, — мой голос становится тише, и он все же вздрагивает.

Я в дружбе не отдавала, а только брала. Я никогда ничего сама не предлагала, не проявляла инициативу. Например, самой позвонить и предложить позавтракать в каком-нибудь уютном кафе? Нет, это не про меня. Или поучаствовать в выборе зоны отдыха на субботу-воскресение? Устроить вместе с другими обзвон? Нет! Я не могу, я не знаю, куда звонить и не знаю, что спрашивать, а если меня все же настойчиво уговорили взять на себя хоть немного ответственности за совместный отдых, то…

То напрягала то дочку, то сына, то Ярослава. Они звонили, они ездили узнать и посмотреть локацию, они арендовали, ведь мама… мама — беспомощная дурочка, которая сделала бровки домиком и могла даже всплакнуть.

— Неважно, Яр… — я отказываюсь откровенничать перед почти бывшим мужем о моей дружбе из жалости, — Катя не должна тебя волновать.

— Верно, — не спорит и постукивает пальцами по подлокотнику кресла, — главное ты пришла. Ну, какие планы дальше?

— Развод? — усмехаюсь я.

— Ну, это нас в любом случае ждет, Лера, — смеется, — а кроме развода?

— Поищу работу? — неуверенно спрашиваю.

— Хорошо, — Яр одобряет мой ответ и прищуривается, — дети тебе помогут.

— Я сама хочу попробовать, — я смелею.

Может, я не такая слабая и никчемная? Но Яр не разделяет моей уверенности, судя по снисходительному взгляду и улыбке. Меня это неожиданно сильно обижает меня, как маленького ребенку, которому не верят, что он может сам завязать шнурки.

— Слушай, я и сам помог бы тебе с работой, — Яр пожимает плечами. — Тебе же просто надо отвлечься. Найдем тебе чистенькое местечко…

Я поняла. Я буду той, кто сидит на рабочем месте неизвестно, за какие заслуги и получает зарплату, потому что кто-то из родственников — начальник. Да, будет именно так: пристроили тетку, чтобы не скучала дома в одиночестве.

— Я сама справлюсь.

— Ладно, — Яр примиряюще разводит руки в стороны, но в глазах я все равно вижу насмешку, — хочешь сама, то давай сама. Это будет для тебя полезно. Надеюсь, твоего боевого настроя надолго хватит.

Глава 19. Жестокая реальность

— Я вас даже не возьму посудомойкой, — усмехается Инна Александровна, — это смешно. Колени, наверное, уже подводят и спина, а суставу крутит на погоду.

Ярослав прекрасно знал, что меня ждет. Поэтому он так усмехался на мою тихую решительность, что я сама смогу найти работу.

Пятидесятилетние тетки, которые ни дня не работали в своей жизни, никому не нужны. Даже в посудомойки.

И да, очередной кадровик в агентстве по подбору персонала, права. Колени — начали, и смену у раковины я не отстою, как молодая козочка.

— Полы мыть? — Инна смотрит на меня с жалостью и презрением. — Даже поломоек ищут помоложе, чтобы прыти было побольше, энергии и скорости. Вы можете обижаться, Валерия, но возраст у вас уже не тот, чтобы все начинать сначала.

— Я могу попробовать няней…

Противно.

Какая я жалкая. Я даже подумать не могла, что поиск работы обернется вот таким унижением. И все, как один, говорят — тетки в вашем возрасте никому не нужны, потому что даже на должность уборщицы, которая драит туалеты в торговых центрах, есть очередь из молодых и энергичных, а я…

Я тетка-неликвид. Едва сдерживаю в себе слезы.

— Няней? — Инна смеется и лезет в один из ящиков стола. Выкидывает на него огромный стопку с папками. — Вот мои няни. И все с педагогическим образованием, опытом работы с детьми, с сертификатами, рекомендательными письмами. У вас хоть что-то из этого есть?

— Нет.

Ярослав знал, что я испытаю, когда продолжу играть в сильную и независимую курицу. Знал, как меня будут встречать. Знал, что многие будут буквально смеяться надо мной.

Я ничего не стою, и мои речи о том, что я все эти годы была домохозяйкой, вызывают лишь насмешку.

Меня тошнит от самой себя.

Я была той, с кем на торжественных ужинах разговаривали шепотом. Той, кому с благоговением подносили бокалы с дорогими напитками.

Той, кому в рот заглядывали, когда я приходила прикупить новые туфли, и эти самые туфли я даже сама не надевала: милая девочка садилась передо мной на колени и аккуратно с услужливой улыбкой надевала на стопу изысканную туфлю, а я в это время кушала клубнику.

А сейчас?

За широкой спиной Ярослава я забыла, какой этот мир на самом деле, и моя ценность в нем равна… нулю.

Сама по себе я ничего не стою. Без денег Ярослава, без его власти, без его милости и защиты я — никто.

— Ну, есть варианты, где не требуется никакого опыта, — Инна пожимает плечами. — например бахилы упаковывать по пакетикам. Или колпачки прикручивать к ручкам. Оплата, правда, мизерная. Даже если сутками расфасовывать бахилы, то и до минималки не дотянешь.

— Минималки? — уточняю я.

— Девятнадцать тысяч двести сорок два рубля, — поясняет Инна и прячет стопку “нянек” в ящик стола, — это, кстати, — поднимает на меня взгляд, — та самая зарплата, на которую вы в принципе и можете рассчитывать. Без опыта, образования, без рекомендательных писем…

— Девятнадцать тысяч? — в ужасе шепчу я. — И как же на них жить?

У меня глаз дергается, потому что я в прошлом месяце покупала комплект из пяти салфеток за двадцать пять тысяч рублей. Красивые такие салфетки, с вышивкой…

— Откуда вы такая взялась? — Инна откидывается на спинку своего потрепанного кресла, — вы, что, бывшая жена какого-то олигарха?

Я опускаю взгляд.

— Вот кому расскажи, ведь не поверят, — смеется. — Обратитесь к своим подружкам. Куда-нибудь да приткнут.

— Нет! — я аж вскрикиваю, а затем также резко перехожу на шепот. — Лучше в яму со змеями.

— Ну, украшения продайте, — Инна вздыхает. — Шмотки. Шубы. Туфли.

— Боюсь, это не мой вариант. Я… — хмурюсь. — Меня могут и дети устроить, и даже сам муж… Просто…

— Просто решили поиграть в сильную и независимую, — в голосе Инны проскальзывает разочарование, — решили устроить себе очередной аттракцион. Развлекаетесь.

Я кусаю губы. Мне нечего ответить, потому что со стороны все выглядит именно так, как сказала Инна. Развлекаюсь и пытаюсь доказать Яру и детям, что я чего-то да стою.

Я встаю и на слабых ногах плетусь к двери. Мой муж и жизнь умеют доходчиво объяснять людям, чего они стоят и кто они по жизни.

Я не выживу сама по себе, и мне придется у кого-то да просить помощи.

А как я бравировала перед Ярославом, что мне ничего кроме дома не надо. тьфу. Ну, дура!

И как смешно было Яру меня слушать, когда я обещала, что я сама справлюсь с работой.

Что сложного, да?

— Ну, что? — у крыльца бизнес-центра стоит мой сын, скрестив руки. — Есть успехи?

Он повез меня к рекрутеру по моей просьбе. Могла сама, но по привычке позвонила сыну, которого я очень часто дергала, чтобы он меня катал по городу. В последнее время часто отказывал на грани явной злости и присылал водителя, на что я обижалась.

Я на многое обижалась, что уж, и не понимала, что не надо сына тревожить посреди рабочего дня.

— Видимо, не очень, — вздыхает он. — Я могу тебя устроить. Например, в архив…

— И кто-то другой будет мои обязанности выполнять? — спускаюсь к сыну.

Он смотрит в сторону, делает вдох и выдох и вновь смотрит на меня:

— Мам, ты большая молодец, что пошла на поиски работы, — старается говорить тихо, но раздражение все равно проскальзывает, — но это… бессмысленно? Знаешь, мы отец был прав, что стоило бы в этот раз устроить подставное собеседование. Тебя бы взяли куда-нибудь к знакомым разбирать бумажки и ты бы успокоилась.

Глава 20. Умная и хитрая стерва

— Я с миром пришла, Лера, — заявляет Элла на пороге моего дома. Сдержанно улыбается. — Ты же не станешь кидаться ко мне и рвать волосы? — смеется.

Не постеснялась и не побоялась явиться ко мне после моих страшных слов о том, что она может родить дауна или инвалид, и меня это шокирует.

Я бы не смогла так, но Элла — толстокожая крокодилица с милой и вежливой улыбкой.

Как всегда, она — сама элегантность. Сегодня на ней твидовый костюм с коротким пиджаком, а я перед ней стою в фартуке и косынке.

Вздрагиваю, когда срабатывает будильник на смартфоне в моей руке.

— Извини, но у меня сейчас пудинг сгорит, — отвечаю я Элле.

Я решила сегодня успокоить свои нервы готовкой, и мой выбор пал на французский луковый пудинг.

Пока резала лук, то без зазрения совести поплакала, и это не развод виноват, а химическая реакция.

— Нам все равно стоит поговорить, — вздыхает она, — один на один. Как женщина с женщиной.

Я торопливо шагаю прочь, но дверь перед Эллой не закрываю. Раз пришла, то я с ней побеседую.

Она будит во мне злость.

Дети и Яр ввергают в пучину отчаяния и тоски, а Элла играет на ревности, женском самолюбии и рядом с ней я закипаю гневом.

Может, гнев меня спасет.

— Я в курсе того, что на тебя сейчас насели с работой, — заявляет Элла, когда я вытаскиваю противень с горшочками, в которых запекся нежный воздушный пудинг.

— Так ты пришла поумничать?

— Ярослав может сильно давить, — воркует Элла, — но он лишь волнуется.

— Не надо мне рассказывать, какой у меня муж, — отставляю противень на разделочную доску и разворачиваюсь к Элле. — Я прожила с ним тридцать лет.

— Тогда ты должна понимать, что вся эта возня с твоим трудоустройством, не блажь, Лера, — Элла щурится. — А лишь попытка дать тебе новую опору в этой жизни, новую цель, дать общение. Если ты так хорошо знаешь родного мужа, то ты не должна удивляться тому, что он не мастер в разъяснении своих поступков. Он умеет только действовать…

Я аж приоткрываю рот. Сильно она по мне прошлась. Без жалости и лишних лживых улыбок.

Она ткнула меня рожей, что я не знаю и не понимаю Яра.

— И он действует сейчас так, как считает правильным. Жестко, да, но он мужик, — продолжает Элла, — и некоторые моменты в силу своего характера он упускает.

— Какие, например?

— Такие, что ты не примешь его помощи, — Элла пожимает плечами. — И то, что ты сейчас должна понять, какую новую жизнь ты хочешь. Где ты себя видишь. Чем хочешь заниматься.

Дрянь.

Хитрая и умная дрянь, которая говорит элементарные вещи, а я до них сама не дотукала. Я от злости на мудрую и рациональную Эллу аж дышу неровно и прерывисто.

Ненавижу ее.

— Вот, — она вытягивает из внутреннего кармана пиджачка белую визитку и поднимает на меня взгляд, — это отличный спец по профориентации, — кладет визитку на стол. — Вот кто тебе сейчас нужен. Поможет понять, к чему тебя тянет, чем было бы интересно заняться, кем ты себя видишь, а после подскажет те же, например, курсы, — мягко улыбается, — или определит стратегию и с чего начать.

— Мне не нужна твоя помощь… — сжимаю кулаки.

Элла меня унизила, и не оскорблениями, а адекватными и трезвыми советами, которые, действительно, помогут мне в жизни. Которые определят мое будущее.

— Может, что-то в кулинарии у тебя получится, — она застегивает пиджак и кивает на горшочки с пудингом, — пахнет обалденно. И выглядит аппетитно. Знаешь, вот мне сразу пришло в голову… свои курсы по кулинарии организовывать, м?

Хорошая идея, но ее придумал не я, потому что мой мозг заточен не на поиски решений, не на планирование моей жизни, не на борьбу против злой реальности, в которой я должна быть сильной и умно.

Я могу готовить вкуснейший луковый пудинг, но даже у меня не проскользнет даже мысли монетизировать мои умения, мой опыт и мои знания.

— Можно даже свой кулинарный канал завести, Лера! — восторженно охает Элла. — Господи, да я же сама залипаю иногда на то, как другие готовят!

Поэтому Яр и влюбился в Эллу.

Она яркая, энергичная и сильная.

— Я хочу, чтобы ты ушла, — тихо отвечаю я.

— Ну, хорошо, не кулинария, — она улыбается. — Ты же вроде рисовала? Можно в этом направлении копнуть.

— Зачем тебе это, Эля? Чего ты добиваешься? — спрашиваю я.

Она молчит несколько секунд, хмурится, закусывает губы и отвечает:

— Когда умер мой муж, мне никто не подсказал, как жить дальше…

— Только мой муж не умер, — цежу я сквозь зубы и делаю шаг к Элле, — он ушел к тебе. К тебе, Элла.

— Для женщины это еще хуже, — Элла не боится моей агрессии и взгляда не отводит, — но ты можешь быть счастливой. Без Яра.

— Уходи, — выдыхаю я. — Ко мне дочка скоро внуков привезет.

Я вскипаю. Я на грани, и Элла может не выйти живой из кухни, ведь на краю стола рядом с моей рукой лежит нож. Хваткий, удобный и очень острый.

— Неужели только Яр определял твою жизнь, Лера? — Элла вглядывается в мои глаза. — Неужели ты настолько жалкая?

Глава 21. Кто ты?

— Элла вся переживает, — хмыкаю я, покачиваясь на качеле, которую Яр соорудил и оставил для меня между двух яблонь в саде на заднем дворе. — Обо мне, и о том, что моя жизнь вся крутилась и крутится вокруг тебя.