После развода. Мы стали чужими в 50

Какого черта я говорю? Это меня так язычок Эллы выбесил?

И вот какая моя истинная ярость? Это не крики и не перевернутая мебель. Я в очередной раз ошиблась в себе.

Мой гнев не орет, не плачет, не визжит.

— Что ты сказала? — голос Ярослава понижается до злой хрипотцы.

Теперь я поворачиваю лицо к Яру:

— Я тридцать лет прожила с бешеным кобелем, которого я держала все эти годы на коротком поводке.

У меня был другой план! Черт! Я же хотела не выбешивать Ярослава, а задолбать его его своей беспомощностью и вечными просьбами со слезами и на грани истерики помогать мне во всякой ерунде.

— Ты, что, несешь, Лера? — переходит почти на рык.

— Это не тебя надо поздравлять с разводом, — я не моргаю, — а меня. Может быть, я этого и хотела? — вопрошаю я. — Избавиться от тебя? М? Чтобы ты сам сбежал?

Глава 26. Разошлись

Я никогда не грубила.

Во мне нет той агрессии, которая подпитывает резкие оскорбление, язвительность и высокомерие.

Я сейчас после слов о том, что Ярослав — бешеный пес, я удивлена и растеряна.

Как маленький ребенок, который в первый раз попробовал кислую конфетку. Новые незнакомые ощущения, широко распахнутые глаза и обалдевший мозг, который не понимает, что сейчас произошло и как он мог допустить грязные и грубые слова в сторону Яра.

Яр же тоже завис на пару секунд, вскинув бровь.

Между нами прежде не было такого озадаченного молчания, в котором мы уставились друг на друга, как на странных незнакомцев.

Я однажды смотрела документальный фильм про обезьян, и меня очень повеселил момент, когда мартышка и бонобо впервые увидели друг друга. Два разных вида внезапно столкнулись на одной ветке и знатно обалдели друг от друга.

Вот и мы также с Ярославом обалдели.

— Поехали, Яр, — говорю я и делаю вид, что моему бывшему мужу мои острые и язвительные слова послышались. — Я устала, а ты торопишься.

Поправляю ремень безопасности на груди и невозмутимо смотрю перед собой, а Яр заводит машину, которая медленно и с тихим шуршанием шин двигается назад.

Напряженно кошусь на Яра, который в мрачном замешательстве хмурится в зеркала заднего вида.

Его мозг еще не переварил мои слова, поэтому и гнева нет.

Он столкнулся с тем, что в его жизни еще не было. С моей ядовитой язвительностью и колкой грубостью.

Я же никогда не позволяла себе говорить ругательства, и меня не тянуло к издевкам.

Представьте: у вас есть любимая подушка. Мягкая, уютная теплая, вы годами спите на ней, и вдруг вашу щеку пронзает игла.

Ваша реакция?

Недоумение.

Мне и самой надо переварить свои слова, которые я ляпнула, не подумав, а истина она всегда внезапная и вырывается она из человека в самые неожиданные моменты.

— Бешеный пес, который должен был сбежать сам? — хмыкает, наконец, Ярослав через минут десять нашей молчаливой поездки.

Я вся внутренне сжимаюсь. Его тихий спокойный тон сигнализирует мне, что мой бывший муж пребывает в той ярости, от которой может вспыхнуть синим огнем воздух.

Я даже кожей чувствую вибрации его гнева, что переворачивается в его груди черным зверем.

Я молчу.

Прикидываюсь глухонемой, потому что сейчас это лучшая тактика с Ярославом. Я только вздыхаю и продолжаю пялиться немигающим взглядом на грязный бампер старенького хэтчбека впереди нас.

— Ну, ты прекрасно справилась, — хмыкает Ярослав. — Я ведь в последнее время только и искал повод сбежать от тебя и не видеть. Не слышать. Не чувствовать. Не дышать рядом с тобой.

Ну, я должна была ожидать того, что после моих смелых оскорблений я получу в ответ не менее противную, злую и мужскую правду.

— Поздравляю, — смеется Ярослав, и я немного приподнимаю подбородок, — ты добилась своего, Лера, но, может, тебе стоило раньше раскрыть рот, и не было бы этих двух лет, а?

Кидает на меня взбешенный черный взгляд и сжимает руль так крепко, что вена на тыльной стороне ладоней вздуваются синеватыми змейками.

— Может, стоило сказать про бешеного пса года два назад? То есть… — он замолкает на несколько секунд, проводит ладонью по шее, на которой выступила мелкая испарина, — и повышает голос, — мне не стоило жалеть тебя эти два года, уговаривать себя идти к тебе на твои тупые ужины, на которых ты мне скармливала вечные жалобы о том, что ты, бедная несчастная, уже две недели ждешь какую-то сранную скатерть…

— Из австрийского льна, — напоминаю я тихо, — выращенного в регионе Мюльфиртель.

— Да насрать мне на твои скатерти, салфетки! — от рева Ярослава вибрирует машина.

Сейчас из него вырывается то, что он мне хотел гаркнуть на том ужине, когда я печально вздыхала о скатерти, которую никак не могли отправить из Австрии, но вместо этого он напряженно улыбнулся, стискивая вилку в пальцах, и сказал:

— Я решу этот вопрос, дорогая.

И он решил. Эту дурацкую скатерть за сто тысяч рублей мне привезли вечером следующего дня. Самолетом отправили.

Кстати, я ее так и ни разу не постелила. Я о ней забыла.

Забавно. Закусываю губы до боли и выдыхаю через нос.

— Ты мне жрала мозг каждый день чайной ложкой, — клокочет Ярослав. — В некоторые моменты я думал, что я тебя задушу голыми руками, Лера. Или… подойду сзади, когда ты опять ноешь, ласково обхвачу твою тупую голову ладонями и… сверну шею, — он смеется, а затем резко замолкает и щурится вперед.

Вот во что превратился за годы наш брак. В ужины, на которых приставучая жена жалуется на дорогие скатерти, а муж в это время думает, как бы ее заткнуть раз и навсегда.

— Но это уже все неважно, — верхняя губа Ярослава дергается, — теперь меня ждет другая женщина. Я должен сказать тебе спасибо.

— За что? — тихо интересуюсь я.

— За то, что показала, какой не должна быть женщина, — хмыкает. — И да, теперь я соглашусь. Наши пути разошлись.

Глава 27. Придурь

— А не боишься, что его переклинит на бывшей жене? — спрашивает Маша и смахивает мягкой кистью с пальцев пыль старого гель-лака. Внимательно осматривает мои ноготки и поднимает взгляд. — Не слишком уж ты спокойная?

Я с Машей уже лет десять.

Ручки у нее золотые. Маникюр делает божественный, и я бы даже могла назвать ее подругой, но я придерживаюсь мнения: женской дружбы не существует.

— Ты бы видела эту бывшую жену, — с легким осуждением вздыхаю я. — Там точно переживать не надо.

Смеюсь.

Маша в ожидании подробностей приподнимает бровь, над которой торчит выпуклая багровая родинка. Как же она меня бесит. Отвлекает и раздражает. Так и хочется взять скальпель и срезать без местной анестезии.

— Она никакая, — вздыхаю я и с усилием воли смотрю в серые любопытные глаза Маши. — Тетка-рохля. Знаешь таких? Ноет, страдает, всё ей не нравится, любит поплакать…

— Знаю, — кивает Маша и приподнимает руки в защитном жесте, с осуждением округлив глаза, — боже упаси о таких. Есть одна такая клиентка. Это же ужас.

Цыкает и откладывает кисть в сторону и подхватывает пилочку:

— Но она, правда, такая? — Маша с подозрением щурится. — Или твой просто для красного словца наплел? Мужики же они такие, — кривит губы, — любят бывших обосрать.

Но Ярослав никогда сам вслух не жаловался на Леру, и от него лично я слова плохого не слышала.

Никогда ее со мной не обсуждал, но для меня и не нужны были от него жалобы, чтобы понять: она его достала.

Достала до глухого и отчаянного рыка, когда она звонила посреди важных для него переговоров, и жаловалась о том, что садовник криво постриг кусты на заднем дворе. И нет, Лера совершенно не воспринимала слова Яра о том, что он перезвонит и что можно, например, позвонить в управляющую компанию и пожаловаться напрямую. Нет. Она обижалась, и после таких звонков Яру требовалось около минуты тишины, в которой он сидел неподвижно, сжав переносицу и закрыв глаза.

Удивительная женщина, которая совершенно не приспособлена к этой суровой и жестокой жизни.

А еще она очень глупая. Будь умной, то не удивлялась бы тому, что муж от нее сбежал, и сейчас, отказываясь от того, чтобы быть сильной женщиной в разводе, она продолжает отворачивать от себя Ярослава.

Это же надо довести любящего мужчину до отвращения.

— Значит, маникюрчик в честь развода любимого? — улыбается Маша и начинает подпиливать ногти с мизинца.

— Я должна встретить его при параде, — подмигиваю. — Не думала, что…

— Что? — заинтересованно спрашивает Маша.

— Что я еще способна чувствовать этот азарт, — задумчиво поясняю я, — после смерти Сережи… Я вновь живая.

— Многие тебя не поймут, — голос Маши становится тише, — он же был женат…

— Мужика, который любит, — хмыкаю я, — ничем не завлечь, Мария, — голос у меня становится строгим и экспертным, — там от слова женат был только штамп в паспорте, но не в сердце. Стыдно мне? Нет, — качаю головой, — эта дура сама все привела к тому, что с ней было невозможно даже дышать рядом.

Таким теткам, как Лера, надо уяснить одну важную истину — мужик не папочка, который должен вытирать сопли.

Он — мужик.

Его надо трахать.

Его надо поддерживать.

Его надо слушать.

Его надо хотеть, а не истерить ему, что в магазине не было туфель твоего размера.

И ведь Лера не одна такая дура, которая спустя годы превращается в нечто аморфное и противное. Во что-то, чей голос вызывает брезгливую тень в глазах.

Это проклятье многих женщин после сорока пяти, будто у них мозги плавятся.

Будто инопланетяне похищают и меняют настройки в голове.

У меня несколько хороших знакомых к пятидесяти начали меняться. Одна решила, что можно больше не следить за фигурой и питанием, потому что уже смысла нет и муж стерпит складки жира на животе и чесночную отрыжку.

Другая ударилась в сектантство и потеряла последние мозги, превратившись в блаженную идиотку, которая по утрам пьет собственную мочу ради здоровья.

Третья решила поменять жизнь к лучшему и начала тратить деньги на самообразование. Кучу бесполезных курсов прошла, дома не появляется, вечно на каких-то лекциях то о женственности, то об инвестициях, то о маркетинге и даже об искусстве средневековья.

Надо ли говорить, что все они пришли к разводам? Надо ли говорить, что мужики не смогли быть рядом с чокнутыми женами, которые никого не слушали? Ни родственников, ни друзей, ни детей, а ведь были до всех этих странных метаморфоз нормальными. Чуть с придурью, но эта придурь была даже очаровательна.

— Так когда свадьба? — Маша вновь поднимает хитрый взгляд. — Когда будем делать маникюр невесты?

Глава 28. Тебе не идет

Я вновь вспоминаю то раздражение и презрительный гнев к Лере, когда она открывала рот и топила меня в женских липких капризах.

Я ее в мужском отвращении ненавидел ее, и, увы, я не лгал, когда сказал, что я периодически хотел задушить ее и заткнуть.

Что же теперь я знаю, что она специально выводила меня из себя. Надо было догадаться, но какой мужик способен отгадывать эту хитрую женскую душу?

Да никакой.

А с Лерой мало того, что ни черта не угадаешь, так еще и нервный тик можно заработать от ее звонков.

Это же надо привести все к тому, чтобы натренировать меня своим нытьем на незамедлительные вспышки гнева, когда высвечивалось ее имя.

Вот значит как женщины расстаются.

Они доводят мужей, а потом разыгрывают печальных страдалиц и несчастных жертв, которых несправедливо бросили и обидели.

Ну, с другой стороны, это в духе Леры. В стиле ее слабости и трусости, которая устала, бедняжечка, от бешеного пса.

Достает из бокового кармана сумочки лимонную карамельку и с тихими шуршанием разворачивает обертку, и меня накрывает воспоминание из прошлого, в котором я рядом с Лерой кайфовал от каждой секунды.

Одиннадцатый класс, теплый апрельский полдень. Последние три урока отменили, и мы с Лерой идем через парк по домам.

Она лезет в карман короткого желтого пальто и достает лимонную карамельку. Когда она закидывает ее в рот, она тихо спрашивает:

— Может, ты тоже хочешь?

— Хочу, — отвечаю я.

Она опять лезет в карман, но я решительно и нагло сгребаю ее в охапку, а после бессовестно целую и высасываю из ее рта кислую карамельку и кончик острого язычка.

Затем я отпускаю шокированную и красную Леру и невозмутимо шагаю дальше. Это был наш первый взрослый поцелуй, в котором я позволил себе попробовать на вкус ее язык.

Как же сердце тогда стучало, а кровь пульсировала в венах жидким расплавленным железом. Хотелось кричать и хохотать в небо, раскинув руки.

— Яр! — возмущенно охнула тогда Лера, а когда я оглянулся, то резко замолкла и поджала губы, испуганно распахнув глаза.

Я до сих пор помню вкус того поцелуя. Кисло-сладкий.

Рот наполняется слюной, а Лера рядом будто в издевку причмокивает губами, посасывая карамельку.

Надо оставить тут смущенную девочку с пунцовыми щеками в прошлом. Зачем я о ней вспомнил сейчас. Столько лет прошло, и девочка-то давно превратилась в противную тетку, у которой и интонации в голосе поменялись с тихой нежности на растянутые стенания.

Торможу на перекрестке, ожидая, когда красный свет сменится зеленым. Лера рядом подозрительно затихла.

Она держит в пальцах обертку от лимонной карамельки и, зло поджав губы, буравит ее взглядом.

Ей совершенно не идет рыжий цвет. И короткая стрижка.

Я понимаю, чего хотела добиться от Леры наша дочка такими экстравагантными переменами, но мне не нравится ее новый образ.

Она никогда не была мужикоподобной и дерзкой стервой, и ее красота была в мягкости, плавности и нежной загадке, а сейчас шея открыта и линия челюсти и подбородка заострилась.

Как ее муж, я бы не оценил таких перемен и запретил бы в следующий раз эксперименты с волосами и цветом.

— Эта стрижка тебе совершенно не идет, — говорю я вслух.

Ну, я никогда не умел молчать. Если мне что-то не нравится, то я говорю прямо и грубо. Мне не раз за это прилетало кулаком в лицо, но мне повезло, что я крупнее и сильнее других, поэтому за удар в нос я мог сломать руку.

— И рыжий тебе не идет, — перевожу взгляд на светофор.

Я чувствую на себе удивленный взор Леры, которая пытается сейчас подобрать слова для того, чтобы ответить мне.

Я жду возмущений, но она молча отворачивается от меня, раскусывает карамельку и прячет фантик обратно в карман сумки.

Я разочарован. Я ждал агрессии, обиды или даже слез, но не молчания.

Двадцать минут до дома, который раньше был и моим уютным гнездом, Лера так и молчит. Я злюсь. Меня опять начинает переклинивать.

Также молча она выныривает из салона и не прощается. Меня это бесит. Она исчезает за калиткой, и я перевожу взгляд на свидетельство о расторжении брака на приборной панели.

Лера его забыла.

Вернется? Постукиваю пальцами по баранке руля в ожидании бывшей жены, но она не появляется.

— Да, мать твою, — глухо и в гневе выругиваюсь я, схватив свидетельство о расторжении брака с приборной панели. — Покидаю салон, громко и несдержанно хлопнув дверью. — Да она издевается!

Глава 29. Хищница

— Тебя можно поздравить с разводом? — ласково воркую в телефон.

Маша отвлекается от моих ног и замирает. Бесшумно откладывает пилку для пяток на столик и в любопытстве оттягивает маску для лица на подбородок, будто она слушает не ушами, а ртом.

В ее глазах вспыхивает живое любопытство.

Женщины очень любят подслушивать чужие разговоры, особенно если эти разговоры касаются мужиков.

— Да, — отвечает Яр. — Все, я официально свободен.

От его ответа у меня сердце чаще бьется.

Все. Теперь он только мой, и он больше не назовет малахольную дуру Леру женой. У меня во рта становится аж сладко, а по голове будто погладили как кошку.

Теперь он не будет говорить мне, что ему надо вернуться домой к жене. Что она ждет и что он, как муж, должен ночевать дома. Ведь такие у него принципы. Такие правила жизни, а мне приходилось с ними мириться, потому что жена всегда в приоритете у мужчины, даже если к ней давно нет любви.

Она — семья, но Лера больше не семья, а досадное недоразумение, которое теперь можно только пожалеть.

Хотя мне ее не жалко. Сама довела свой брак к тому, что безумно любящий мужик перестал видеть в ней ту, которой хочется в теплом и уютном молчании уткнуться в шею и отключиться от реальности.

Этой женщиной стала я, и я не стыжусь.

Мир очень несправедлив, и глупым клушам пора это уяснить. Стабильных, успешных мужиков в нашей жизни катастрофически мало, и за них всегда шла борьба среди женщин. Тихая, незаметная, но жестокая и беспринципная, и те, кто решили расслабиться в браке, потерпят поражение.

И выть о том, что любовницы мрази и шлюхи, бессмысленно и непродуктивно. Мир такой. Он не прощает слабых людей,а любовницы лишь хотят счастья и борются за него. Кто запрещает женам бороться за мужей, м?

Моего мужа смерть забрала, но будь это женщина, то я бы не позволила моему мужчине вот так просто со мной развестись. Нет. Не было бы у меня никаких слез, соплей и причитаний, что я бедная и несчастная обманутая жена, но… я вдова, и я отпускаю эту боль.

У меня есть Яр.

Он — мой, и осознание этого меня заводит.

Мой.

Я вышла из тени, и Яр признал, что я — его женщина.

Это такой кайф.

— О, — мурлыкаю я, — тебя надо поздравить по-особенному, — томно выдыхаю в трубку, а внизу живота приятно тянет, — как думаешь?

— Готовь язычок для поздравлений.

В голосе Яра пробиваются те хриплые властные нотки, от которых мне всегда жарко.

Я никогда не пойму Леру, которая позволила такому мужику посмотреть на сторону. Да, именно позволила.

Это же какое у нее было самомнение, что она разрешила себя превратиться в жалкую квашню без интересов, целей и искры стервозности?

Когда я заглянула к ней, то поняла: об этой дуре точно не стоит переживать. Она даже из женской вредности не подумает спровоцировать Яра на глупость, чтобы щелкнуть меня по носу.

Нет.

Она типичная слабая обиженка, которая будет играть в жалкую гордость и истерику, а мне это на руку.

Сильные мужчины таких женщин презирают. Таких женщин все презирают. Даже родные дети.

— Да ты роковая женщина, — восхищенно смеется Маша, когда я откладываю телефон.

У меня немного щеки горят, и я медленно выдыхаю, чтобы вернуться в реальность из жарких фантазий о том, как я порадую Ярослава в честь его развода. Закусываю губы.

— Да, — тянет Маша, глядя на меня с женской завистью, — ты настоящая хищница. Тигрица.

— Уж точно не овца, — шевелю пальцами на ногах перед лицом Маши, — я жду финальный массаж пяточек и побегу.

— А я помню, когда ты мне в первый раз сказала про него, — Маша брызгает мне на пятки масло.

Я тоже помню.

У нас с Яром были действительно только деловые отношения. Он — босс со сложным характером, а я рулю финансами его компании и разговариваю с ним строго и по-деловому, но однажды… все изменилось.

Все изменилось после нашего зрительного контакта, который продлился больше обычного. На пару секунд.

Это было утро. Я опаздывала на работу, а в фойе бизнес-центра Ярослав давал указания помощнику, указывая на экран смартфона:

— К пяти часам найди именно эти чертовы тарелки. Ты меня понял?

Это он ради Лерочки старался. Ей захотелось в этот день сервировать семейный ужин новыми тарелками и, конечно же, с утра пораньше напрягла мужа.

Я поздоровалась в привычной мне сдержанной манере, и наши с Яром взгляды пересеклись. На пару секунд дольше обычного, и они все решили, потому что в это утро я забыла о том, что похоронила мужа.

Сердце отбило несколько быстрых и сильных удара.

А Яр, раздраженный капризами Леры, увидел во мне не только финансового директора, но и женщину.

— Ты тогда так… была взволнована… — Маша мягко массирует мои ступни, — а то обычно молчала…

— Но я уже тогда знала, что он будет моим, — встряхиваю волосами и улыбаюсь, — что победа будет за мной.

Глава 30. Дура

Какая я дура!

Пока я пребываю в солнечных и весенних воспоминаниях, в которых я проживаю опять свой первый поцелуй с лимонной карамельной на языке, Яр опять унижает меня, что мне не идет стрижка и рыжий цвет волос.

И что я, вообще, старая уродина, которая зря хорохорится. Ведь именно это он подразумевал под тихими обвинениями.

Тошно от него.

И обидно до острой боли в сердце и в легких.

Я хотела ему тоже сказать что-то возмутительно и злое, но поняла, что раскрою рот и опять разрыдаюсь.

Да и какой толк будет от того, если я назову его уродом и козлом? Он презрительно хмыкнет, и я получу новую порцию оскорблений.

Вот она разница между мужчиной и женщиной.

Тетки витают в облаках, страдают о сладком прошлом, тоскуют по первым поцелуям и теплой слабости в теле, а мужики… мужики делают так больно, что хочется исчезнуть и больше ничего не чувствовать.

Разве можно говорить такие слова той, кого любил? Той, кто родила тебе детей? Той, кого обнимал ночами?

Мужики — бессердечные чудовища, и с теми, кого они разлюбили, они поступают безжалостно. Убивают. Не физически, но морально.

Уничтожают, топчут тяжелыми грязными сапогами.

Когда Яр паркуется у ворот, я с ним не прощаюсь, потому что пискну ему “Всего хорошего, козлина” и вылечу из салона в слезах, а я больше не хочу показывать ему свою слабость.

Хватит.

Скрываюсь за калиткой, делаю передышку и торопливо шагаю по дорожке среди стриженых кустов к дому.

Меня начинает трясти.

Глаза щиплет от слез. Я кусаю кончик языка до боли, сдерживая в себе жалкие рыдания, и крепко сжимаю ручку сумочки.

Вот зачем я вспомнила об этой лимонной карамельке в кармашке? Если бы я не решила закинуть ее врот, то и воспоминания меня не накрыли и слова Яра я восприняла иначе. Не было бы так обидно и тоскливо.

Я не расплачусь. Нет.

Я должна выиграть эту битву с самой собой, и тогда у меня будет шанс на будущее без горьких сожалений о прошлом.

Да и сколько можно плакать?

Я уже и так выплакала целое море слез, а они все не кончаются во мне.

Я ненавижу Яра.

Залетаю в дом, откидываю сумочку и сбрасываю туфли в разные стороны. Мраморный пол неприятно холодит ноги, и от ступней поднимается волна озноба, который переходит предистеричную дрожь.

Я должна успокоиться.

Должна глубоко вдохнуть и выдохнуть, а после я отправлюсь на кухню и приготовлю себе что-нибудь вкусное. Что-нибудь такое сладкое-сладкое, чтобы зубы свело.

После этой гениальной мысли я вспоминаю, как в первый раз приготовила Яру штрудель с домашним мороженым и как этот молодой огр был изумлен моими кулинарными талантами.

— И мороженое сама приготовила? — с недоверчивым восхищением спросил он тогда.

— Да, — смущенно ответила я и протянула чайную ложечку, — сама. Вот такая я волшебница.

Я, правда, была для него тогда волшебницей, но за годы нашего брака он об этом забыл.

После штруделя Ярослав минут пять смотрел на меня пьяными влюбленными глазами, а затем признался:

— Все, я с концами пропал… — зрачки расширились, — моя сладкая ведьма…

Время не только лечит, но и вытягивает из наших чувств и эмоций яркие краски. Теперь Яра не удивить домашним ванильным мороженым или сочной курочкой с золотой корочкой.

Нет.

Теперь его удивляет Элла. Холодным умом и ловким язычком, а я стала противной истеричкой, которая задолбала его звонками, слезами, нытьем и просьбами.

Сзади раздается щелчок. Кто-то провернул ручку входной двери.

Кто же это? Кто?

Я вся каменею, почувствовав запах псины, крови и гнилья, через которую все же пробивается древесный парфюм.

Зачем Яр последовал за мной? Что ему от меня нужно? Обещал же оставить в покое!

Надо сменить коды на замках калитки, ворот и входной двери дома и обновить ключ-карты.

Пора уже этим заняться, а то наглый и жестокий огр так и будет врываться в мой дом без предупреждений и приглашений.

Я медленно разворачиваюсь к Яру, который делает ко мне шаг и поднимает за уголок двумя пальцами свидетельство о расторжении брака. Насмешливо вскидывает бровь:

— Ничего не забыла, Лера?

Черт. Совсем из головы вылетело. А не подумает ли сейчас Яр, что я специально оставила свидетельство о расторжении брака?

Я продолжаю молчать, ведь я боюсь, что опять сорвусь в жалкие и бессмысленные крики на Ярослава. Опять буду никчемной истеричкой, которая опять проиграет распрекрасной Элле с деловой хваткой.

Сидит эта гадина сейчас и ждет Яра. Зубы, наверное, почистила перед тем, как полировать его жезл.

Меня пробивает яростью к этой потаскухе, которая посмела учить меня жизни. Поджимаю губы, а Яр вскидывает бровь выше.