После развода. Мы стали чужими в 50

Может, я ошибаюсь?

Однако я вспоминаю тот ее взгляд, который я поймала на Новогоднем Корпоративе, когда Яр наклонился ко мне и поправил лямку платье на плече.

Острый, напряженный и темный. Когда она поняла, что я на нее недоуменно смотрю, она мило улыбнулась и подняла в приветствии бокал, а после торопливо осушила его и уехала.

Меня не должно было быть на этом корпоративе. Я напросилась, потому что не хотела куковать вечером одна: мои планы встретиться со школьными подругами внезапно провалились в самый последний момент. Машке внука больного в температуре притащили, а у Катьки мигрень нарисовалась.

Вот я и решила, что пойду с Яром на корпоратив, но ведь он не был против. Или солгал мне, когда сказал, что будет рад моей компании.

Да, это было сказано натянуто, и я по интонациям должна была понять, что никто не желает быть со мной на новогоднем корпоративе, но я проигнорировала напряжение Ярослава.

Дура.

— Это Элла? — спрашиваю я, не спуская взгляда с узора ковра. — Ведь так?

— Так, — Яр не отпирается.

Я медленно выдыхаю и прижимаю пальцы к губам, сдерживая громкий всхлип. Я всегда так восхищалась этой сильной женщиной, ее умом, смекалкой, внимательностью и работоспособностью. Она могла ночами сидеть над отчетами, и под ее началом в финансовый отдел пришла дисциплина, порядок и высокие результаты.

Да и сам Ярослав не раз говорил с большим уважением, что Элла — умная баба.

Только это было не уважение, а восхищение, которое отвратило его от меня. От тихой домохозяйки, которая никогда не дружила с цифрами и деньгами.

— Я должна была тогда понять, — сипло и сдавленно шепчу я, — она так на нас тогда смотрела… когда ты, — поднимаю взгляд на отстраненного Ярослава, — когда ты поправил лямку моего платья. Вы уже тогда… тогда были вместе?

— Тогда еще нет, — Яр не отводит взгляда, — но… нас уже тянуло друг к другу.

— А когда…

— Разве это имеет значение?

— Имеет.

— В феврале. Все началось в феврале.

Четыре месяца. Закусываю губы и медленно выдыхаю:

— Так долго…

— Не буду спорить, — вздыхает Ярослав. — И для меня это было долго. Долго и муторно. Не стоило так тянуть, — хмыкает. — В итоге мы все равно разводимся. Я же уже и в феврале не хотел возвращаться домой, к тебе. Видеть тебя, слышать тебя.

Меня опять начинает трясти, и глухо отвечаю:

— Давай уже обговорим наш развод. Я услышала достаточно.

— Рад, что ты понимаешь… — постукивает пальцами по дубовой столешнице, — что это конец.

Глава 6. Я развожусь

— Мне ничего от тебя не надо, — я отворачиваюсь от Ярослава и закусываю губы.

— Ты ни дня не работала, Лер, — голос Яра опять начинает вибрировать раздражением.

Моя гордыня его не восхищает. Я выгляжу в его глазах глупой. Он пытается со мной обсудить вопросы моего будущего существования после развода, а я бравирую наивными заявлениями:

— Я справлюсь без тебя! Мне ничего не нужно!

— Давай обойдемся без этих детских угроз, Лер.

Впервые мне стыдно за то, что я была домохозяйкой, которая готовила вкусные ужины, рисовала этюды на веранде и наслаждалась материнством с замужеством.

Я действительно была той милой очаровательной женой, которая кайфовала от замужества за сильным, большим и суровым самцом: он зарабатывает деньги, а я создаю уют.

Боженька создал меня для того, чтобы я была женой.

Кто-то живет для карьеры, для самореализации, а я — жена, мать и бабушка. Вот кто я. Тридцать лет я эта мой брак и семья приносили мне радость и удовольствие, но сейчас Яр серьезно говорит о разводе.

Яр уходит от идеальной домохозяйки и хорошей жены к сильной карьеристке со стальными нервами и пронизывающим до костей взгляда.

Мы — противоположности.

— Дом будет продан, — заявляет Ярослав. — На вырученные деньги для тебя будет куплена другая недвижимость.

Он лишает меня моего гнезда. Моих родных стен, для которых я выбирала обои и цвет краски.

— Так нельзя, Яр, — шепчу я. — Оставь мне этот дом

— Это был наш дом, — строго поясняет он, — мы оставим прошлое в прошлом, Лера. Ты не будешь жить среди призраков. Я знаю, сама ты не в состоянии изменить свою жизнь. Вот такая ты. Тепличная женщина.

Закусываю губы и закрываю глаза.

Разве плохо быть домашней женщиной, которая умеет готовить, шить и которая вовлечена в семейные заботы с головой?

Как же так?

Неужели мягкая и нежная хранительница очага проиграла решительной смелой карьеристке, которая, вероятно, даже яичницу не в состоянии приготовить?

— Я справлюсь! — громко обещаю Яру и в ярости вглядываюсь в его глаза. — Это вы считаете меня бесполезной клушей… а я…

— Что ты, Лера? — Яр вскидывает бровь. — Будешь пирожки печь на рынке? Или пойдешь домработницей к соседям? Ты, конечно, справишься с пирожками, борщами и тряпками, но позорить ты меня не будешь.

Меня начинает потряхивать, ведь я понимаю, к чему он ведет.

— Я несу за тебя ответственность, да, — он медленно кивает. — Я потакал твоей слабости…

— Мне ничего от тебя не нужно… — шепотом повторяю я. — Просто оставь меня в покое…

— Довольно! — гаркает он и бьет кулаком по столу. — Будет развод, и дурить в разводе я тебе не позволю! Если бы ты могла, то ты бы уже нашла себя!

— Я нашла себя в семье! — взвизгиваю я. — В браке!

— Теперь нашего брака нет, Лера! — встает. — И я организую тебе ту жизнь, в которой ты дальше будешь на кухне возиться, рисовать, пить чаи и сериалы свои смотреть! И да, с моей стороны будет контроль, а то ты устроишь цирк с конями и нытьем!

— Я смогу без тебя! — я тоже вскакиваю на ноги, и из глаз брызжут предательские слезы. — Без твоих денег! Ничего мне от вас не надо!

Я не знаю, чего сейчас добиваюсь от Ярослава. Может быть, я хочу, чтобы он воспринял меня всерьез и увидел во мне не только домохозяйку, но и женщину, которая хоть чего-то стоит.

— Будет спокойный развод и твоя спокойная жизнь, Лера, без пересудов, что ты, бедная несчастная, осталась ни с чем и теперь вынуждена мыть полы в Пятерочке, — цедит сквозь зубы. — Хочешь показать, какая ты самостоятельная, то делай этого без лишних публичных унижений.

Я понимаю, о чем он сейчас говорит. В своем желании показать всему миру, какая я сильная и независимая, мне без денег Ярослава и его поддержки придется отталкиваться от самого дна.

А реально ли в пятьдесят лет домохозяйке доказать кому-то, что она в этой жизни не только жена, мама и бабушка?

Может, мне заткнуться, сесть и принять все условия разъяренного Ярослава, который готов обеспечить мне спокойную и тихую жизнь без сюрпризов и борьбы?

Мне надо успокоиться.

Да, во мне сейчас кипит обида, злость и ревность, но у меня сейчас нет никаких сил и возможностей бороться против Яра, который решил организовать мне «тихую и приличную» жизнь после развода, ведь сама я точно опозорюсь и перед родственниками, и перед общими знакомыми.

Медленно сажусь под пристальным взглядом Ярослава и вытираю слезы с щек уголком платка.

Ярослав тоже возвращается в кресло и откидывается в прежнюю напряженную позу. Глаза горят. Медленно выдыхает.

— Значит, мне не надо дергаться, — стараюсь говорить холодно и отрешено, но голос все равно вздрагивает, — и развод — твоя забота?

— Именно. И если ты захочешь в свою жизнь привнести работу, то никто против не будет, Лера. Либо я, либо дети помогут пристроить тебя в тепленькое местечко.

— То есть вы будете решать, как мне жить даже после развода? — с горькой усмешкой уточняю я.

— Не решать, как жить, а заботиться, — Ярослав пожимает плечами, — без нашей заботы ты навертишь такого, что нам все равно придется вмешиваться. Ты не первая разведенка, которая совершенно не приспособлена к жизни.

— Это все, что ты хотел сказать?

Ярослав кивает.

Я встаю. Отступаю к двери и с прямой спиной покидаю кабинет. Слишком громко хлопаю дверью и приваливаюсь к стене, прижав холодные потные ладони к лицу. Я не знаю, как долго стою в полумраке коридора второго этажа. Я будто выпадаю из реальности на целую вечность, но я слышу голос Ярослава и возращаюсь к жизни:

— Эля, я развожусь, — молчание и глухо продолжает, — Лера теперь все знает.

Глава 7. У него другая женщина

— Мам, я Киру привез! — слышу голос сына, что летит с первого этажа. — Мам!

Я испуганно замираю, будто внезапно проснулась. Суетливо приглаживаю волосы, пробегаю платком под глазами и выхожу из малой библиотеки, в которой я спряталась, чтобы подумать.

Смотрю на наручные часы.

Десять вечера.

— Бабуля!

Бегу на цыпочках к лестнице, по которой ко мне решительно поднимается трехлетняя Кира и улыбается во весь рот:

— Бабуля, я с вами сегодня… ой, — чуть не спотыкается о ступеньку и крепко хватается за перила с круглыми глазами, — чуть не упала.

— А почему так поздно, Витя? — спрашиваю сына, который скидывает с плеча цветастую сумку с вещами Киры. — Ночь почти…

— Я сегодня ночью лечу в Ташкент, — Виталий напряженно хмурится, — мы же с папой открываем новые филиалы… Неважно, а Лиза…

— Маму забрали в больницу, — шепчет Кира и всхлипывает.

— Что? — охаю я и спешно спускаюсь к внучке, которую решительно подхватываю на руки и сажусь на ступеньку, крепко ее к себе прижав. — Как забрали?

Жена Виталия Лиза на седьмом месяце беременности. Ждем мальчика, и здоровье у моей невестки со вторым ребеночком совсем слабенькое стало. Прижимаюсь щекой темечку Киры в попытке успокоить ее всхлипы.

— На сохранение легла, — Отвечает Виталий. — Вот мы только от нее приехали. Все хорошо. Просто предосторожность.

От Кирочки пахнет цветочными духами, в которых узнаю парфюм невестки: нотки жасмина , свежесть скошенной травы и брызги росы с листьев ландышей.

— У мамы животик заболел, когда она забрала меня с садика, — шепчет Кира. — Вот… Я сильно кричала…

Виновато всхлипывает и утыкается в мою грудь. Слышу позади шаги. Оглядываюсь. У лестницы остановился Яр.

— Деда, — Кира сползает с моих колен и поднимается к Ярославу, протянув руки. Уже не просто всхлипывает, а плачет. — Деда…

Так оно обычно и бывает.

Когда наш деда появляется в зоне видимости, Кира теряет ко мне интерес, и ей нужен только Яр.

Потому что и сказки у него интереснее.

Потому что колыбельные слаще.

Потому что поплакать в его грудь приятнее и потому что в его больших сильных объятиях уютнее.

— Деда…

— Оп, иди сюда, — Яр поднимает ревущую Киру на руки, — пойдем расскажешь, что случилось.

Уносит Киру, которая плачет с каждой секундой все громче и громче, и Виталий вздыхает:

— Я так и знал, что ей лучше будет тут. Ладно, мам, я поеду. Мне надо чемодан собрать…

Он даже не замечает того, что я заплаканная и опухшая. Конечно, можно все оправдать тем, что у него жена на сохранении и что его ждет ночной перелет с дальнейшими непростыми переговорами с узбекскими партнерами, но… мне все равно обидно.

Тянется к ручке двери и встаю:

— Подожди, Виталий, — хмурюсь. — Мне надо тебе кое-что сказать.

Знает ли он о похождениях отца и о том, что его любовница забеременела в свои сорок шесть лет?

— Что, мам? — немного раздраженно спрашивает Виталий.

Он же спешит. У него жена на сохранении и завтра сложные переговоры, а я полезу к нему с новостью о том, что я и Ярослав разводимся? Может, мне поберечь его нервы?

В конце концов, я не должна втягивать детей в наши с Яром разборки и скандалы. Пусть узнает о разводе после того, как вернется домой?

Неуверенно спускаюсь на несколько ступеней и замираю. Виталий медленно с гневом выдыхает:

— Мам, у меня нет времени на твои глупости.

— Глупости? — тихо охаю я.

— Если это что-то важное, то говори уже или отпускай меня, — хмурится. — Ты понимаешь, что у меня скоро самолет?

Он похож на Яра. Он той же крупной и высокой породы с грубым лицом и пронзительными глазами.

— Это важно, — шепчу я.

Мне нужна поддержка, а иначе я сойду с ума. Спукаюсь к сыну, подхожу к нему почти вплотную и заглядываю в глаза.

Знает или не знает?

Буду ли я выглядеть дурой, когда я в слезах признаюсь в нашем с Яром разводе? Вдруг Виталий все знает?

— Господи, мам, — Виталий смотрит на меня с уставшей мужской снисходительностью, — ну, что? Что у тебя за привычка тянуть кота за яйца? Скажи уже либо я пошел.

Давит на дверную ручку до тихого щелчка в твердой решимости оставить меня, но я хватаю его за рукав пиджака.

Меня потрясывает.

— Твой отец… и я… — подбираю слова аккуратно и без резких выражений, — разводимся.

Замолкаю, ожидая реакцию от сына, который медленно вскидывает бровь. Громких возмущений не следует.

— У него другая женщина, — продолжаю я, — и он меня разлюбил… и…

Тут я не выдерживаю. Громко всхлипываю, накрываю лицо и сдавленно шепчу:

— Он разлюбил меня… — повторяю, как в мантре, — твой папа разлюбил…

— Тогда я Киру зря привез? — спрашивает Виталий.

Я растерянно смотрю на него, и раздается мрачный голос Яра:

— Вить, езжай, — нет ни нотки раскаяния, — тебя завтра утром в Ташкенте ждут. Маму никто не обижает, с голой жопой на улицу не выгоняет, и мы с ней все обсудили, — делает строгую и напряженную паузу, намекая, что я должна взять себя в руки и подтереть сопли, — верно, Лера?

— Если вы все обсудили, то я чем могу помочь? — Виталий на меня хмурится. — Мам, — касается моего плеча и заглядывает в мое лицо, — я не знаю, что тебе сказать, кроме того, что… не знаю… мне жаль? И правда, с голой жопой ты не останешься, поэтому… ну, можешь, пожить у нас, пока Лиза на сохранении.

Кидает беглый взгляд на наручные часы, хмурится сильнее. Чмокает меня в щеку, смотрит на отца и спрашивает:

— Мне Киру забрать и закинуть ее Ваське, если успею?

— Нет, — Яр качает головой, — тебе сейчас важно не опоздать на рейс. Кира переночует у нас, а мама твоя подуспокоится. Она сама уже поняла, что не стоило тебя сейчас лишний раз тревожить.

— Я не смогу остаться на ночь тут… — голову кружится, и я прижимаю ладони ко лбу и выскакиваю на улицу.

— Мама! — рявкает мне в спину Виталий. — И куда ты?!

Глава 8. Я прослежу

Тяжело дышу под звездным небом. В кустах стрекочут насекомые. Так громко, что оглушают меня.

— Мама! — слышу за спиной сердитый голос Виталия.

— Мы разводимся! — разворачиваюсь к сыну. — Ты это понимаешь?!

У мужчин совершенно другое отношение к браку. Ни один из них не посвящает себя полностью семье и брак для них не становится всем миром.

В эту ловушку попадают только глупые женщины, которые верят в сказки «жили они долго и счастливо, и умерли в один день».

Но не мужчины.

Для них жена и дети занимают лишь часть жизни, и развод не бывает для них концом их надежд, планов и ожиданий.

— Мам, я могу отвезти тебя к нам, — Виталий пожимает плечами, — а больше…

— Ты не понимаешь!

— Да что ты от меня тогда хочешь?! — повышает голос, и его слова гулом летят в ночное небо. — Я понял! Вы разводитесь! Мам! У меня самолет! У меня завтра важные встречи! Понимаешь? С министрами другой страны! Что я не понимаю? Каждый день пачками разводятся, а ты… господи, мам! — прижимает ладонь ко лбу и закрывает глаза, приподняв брови, — эти бабские сопли… — смотрит на меня, — как тебе помогут твои слезы, а? Папа тебя пожалеет и решит остаться с тобой?

Фонарики у дорожки подсвечивают снизу его крупную широкоплечую фигуру, и оттого он выглядит зловеще и агрессивно.

— Ответь, мам. Как тебе сейчас помогут слезы? Крики? И чего конкретно ты от меня хочешь?

Хорошие логичные вопросы, ведь я сама понимаю, что должна успокоиться и принять реальность такой, какая она есть: мой муж уходит к другой женщине, а я буду пятидесятилетней разведенкой.

— Я хочу, чтобы ты… меня… обнял? — неуверенно предполагаю я.

Да, мне нужно почувствовать неравнодушие и тепло, которое согреет и зажжет искорку надежды в груди, что я не одна и что дети на моей стороне.

— Хорошо, — отвечает Виталий.

Делает шаг ко мне и обнимает. Немного неловко и напряженно, будто заставляет себя.

— Все будет хорошо, — говорит он, но сыновьей искренности я не слышу.

Он торопится, и беспокоится он не о матери, а о предстоящей встречи на чужбине.

— У него другая женщина…

— Мам, — сын отстраняется и мягко сжимает мои плечи, вглядывается в глаза, — неконструктивно сейчас лить слезы и стенать на судьбу. Да, другая. Такое случается.

— А что конструктивно? — охаю я.

— Конструктивно, мама, сопли подтереть, не идти сейчас против отца и подумать, как быть дальше, — сдержанно поясняет Виталий. — Вдохнуть и выдохнуть. Я могу отвезти к нам, чтобы ты там в одиночестве поревела и не выглядела перед отцом размазней.

— Размазней? — шепчу я.

— Это я тебе сейчас говорю, как мужчина, — недобро щурится. — Лучше правда, — сжимает мои плечи крепче, — чем пустое соплеброжение. Сейчас самое худшее, что ты можешь делать, мама, плакать и истерить. Если папа решил с тобой разорвать отношения, то все, мам, для слез уже поздно. Они будут раздражать, злить и вызывать только противную жалость. Добить нельзя, но и смотреть, как трепыхаешься…

Мой сын всегда, даже в моменты сильного стресса, не теряет самообладания. Он, наоборот, становится жестче, тверже в своих словах, и сейчас он пытается меня привести в такое же состояние, ведь только оно поможет мне сохранить себя.

— Прекрати… — отталкиваю сына от себя и в шоке отступаю. — Хватит.

Я знаю, он прав, но от его правды мне не становится легче. Нельзя стать сильной и независимой за несколько часов, когда до этого была слабой, мягкой и зависимой домохозяйкой.

— Ты на его стороне, да?

— Мам, ты и меня сейчас пытаешься втянуть в свою истерику? Не получится, — Виталий покачивает головой. — Я тебе предлагаю поехать к нам, но сидеть тут с тобой и реветь я не буду. У меня своих проблем по горло. У меня жена в больнице. Моя жена, беременная моим ребенком.

Пристыженно молчу.

За своей обидой я забыла, что мой нерожденный внук может быть под угрозой позднего выкидыша и что для сына это сильный стресс.

Ему быть с женой, но как бизнесмен, который выходит на серьезный международный уровень, он не может себе позволить лишних сантиментов, а я бессовестно расшатываю его и требую того, что не требует даже моя невестка.

Его жена понимает, что у его ждет сложная неделя, а я крики подняла и жду, что мой сын…

А чего я жду от сына?

Чтобы он сел поплакал со мной, устроил драку с отцом, напугал Киру поздним скандалом и пожалел меня, такую несчастную жертву?

— Мам, ты едешь со мной? Закину к нам…

— Нет, — тихо перебиваю я. — не поеду.

Прятаться за сыном — жалко.

Прятаться в его доме и наматывать сопли на кулак — жалко.

Убегать из дома, как тупая и неопытная малолетка, которая не знала жизни, — жалко.

Да, Ярослав сейчас видит во мне тупую размазню, с которой диалог можно вести лишь после холодного душа.

Что сын, что дочь говорят об уважение, которое я должна вернуть, и мне стоит к ним прислушаться. Они видят наши отношения со стороны.

— Езжай, — слабо улыбаюсь Виталию. — Я справлюсь. И я завтра постараюсь навестить Лизу.

— Ты и ей про ваш развод решишь поплакаться? — Витя напрягается. — Мам, она на сохранении. Не надо ее сейчас тревожить. Я очень настаиваю, — взгляд становится злым. — Не вынуждай меня, чтобы я просил персонал не пускать тебя к моей жене.

— Я… — теряюсь от обвинений сына и отступаю.

— Витя, езжай, — слышу голос Ярослава в темноте. — Мама не будет приставать к Лизе с нашим разводом. Я прослежу за этим.

Глава 9. Это такая забота

— Я думаю, тебе тоже можно уехать, — едва слышно заявляю я, когда я захожу за Ярославом в дом. — Я останусь с Кирой. Тебя же, наверное, ждут после такой радостной новости, что ты разводишься.

— Я тоже не ждал, что Киру так внезапно закинут, — шагает к лестнице, — но всего не предугадаешь, как говорится.

— Яр, — говорю тверже. — Разве тебя не ждут?

Он должен уехать. К чему был весь этот ужин с разговором о разводе, если он не собирается сегодня же меня оставить?

— Эту ночь я проведу здесь, — оглядывается у лестницы.

— Разве это нормально?

— Я лягу в гостевой спальне, — пожимает плечами. — На ночь глядя я никуда не побегу. Что за детские порывы? Утро вечера мудренее, тем более я обещал Кире завтра приготовить.

— А как же Эля?

— Да что ты прикопалась, — Яр тяжело вздыхает и широким размашистым шагом подходит ко мне. Наклоняется. — Если ты так беспокоишься об Эле, то она не в городе. Еще вопросы?

— Нет, — сипло отвечаю я, — значит, ночуешь в гостевой комнате.

Сама я тоже никуда не побегу.

С меня достаточно слез, а глупой бабой, которая куда-то бежит после серьезного разговора с мужем, я не буду.

Надо научиться сдержанности, как бы больно мне ни было. Я должна пережить сегодняшнюю ночь под одной крышей с Яром, чтобы вытравить из себя любовь к нему.

Побег отвлечет меня от горькой правды — меня разлюбили.

Я сегодня лягу одна в нашу кровать и позволю себе полностью погрузиться в холодное отчаяние перед одиночеством и перед мужской жестокостью.

— А что завтра? — уточняю я. — После завтрака для Киры? Ты оставишь нас с ней?

— Отвезем Киру в садик и поедем к юристам, — отвечает Яр, вглядываясь в мои глаза, — я не намерен тянуть. Решение принято.

— А после адвокатов? — тихо интересуюсь я. — Вернемся домой и… что?

— За то время пока мы будем у юристов, мои помощники соберут мои вещи, — спокойно поясняет Яр, и у меня от его ровного голоса, под которым я чувствую холодную сталь напряжения, — соберут твои вещи…

— Мои вещи?

— Поживешь пока в одной из служебных квартир, — не отводит взгляда, — живи и присматривай для себя новую недвижимость. Да, уже завтра в этом доме нас уже не будет.

— Я имею право здесь остаться, — я прячу руки за спину в желании спрятать свое волнение перед Ярославом.

Я не хочу терять дом.

Может, быть это неправильно, но я тут была счастлива и тут каждый уголочек мной продуман. Годами я создавала уют, продумывала каждую мелочь и каждая вещичка тут на своем месте.

Я не хочу завтра приехать после адвокатов и увидеть, как опустошены шкафы, полки и как мои красивые вазы упаковали в коробки.

Этот дом любят наши внуки, и я не готова так скоро с ним прощаться. Не готова отказываться.

— Яр, это — мой дом, — понижаю голос до шепота. — Я тут столько лет прожила… Я же с ним даже не попрощалась…

— За ночь попрощаешься, — резко и четко заявляет, а после разворачивается и готов уже уйти, но я хватаю его за руку.

Не осознаю своего порыва и буквально вцепляюсь в Ярослава мертвой хваткой.

Зачем?

Я не могу объяснить.

Я лишилась мужа, но терять дом не хочу.

Это мой дом, и я хочу жить в нем. Пусть и без Ярослава.

— Яр.

— Что, Лера? — Яр медленно оглядывается и с угрозой щурится. — Я разве не ясно выразился?

— Оставь мне дом, — сглатываю. — Прошу. Ради внуков, которые любят свои комнаты и качели во дворе. Разве я многого прошу? Я выбирала обои, краску, даже плинтуса…

— Засядешь тут и будешь сама себя жалеть среди обоев и плинтусов?

— Я люблю этот дом, Яр, — шепчу я. — Неужели ты этого не понимаешь?

Яр хмурится и молчит. Это хороший знак.

Раз молчит, то я его тронула и пробудила в нем сомнения.

— Ты не думаешь, что тебе после развода стоит свою жизнь изменить? — спрашивает он. — Разве женщины после разрыва не стремятся избавиться от всего того, что им напоминает о муже, о жизни с ним?

— Так ты обо мне заботишься?

— Естественно, — усмехается он. — И да, где-то подталкиваю к решительным действиям, с которых начнется твоя новая жизнь без меня.

— Без тебя, но под твоим контролем? — уточняю я.

— Заботой. Ты мне не чужая тетка, Лера. Да, я должен направить тебя в нашем разводе, — он улыбается уголками губ и вновь разворачивается ко мне, — ты посмотри на себя. Ты же сейчас ведешь со мной тихий спокойный разговор, — вижу в его глазах одобрение, — а если бы тебя не встряхнули, то ты бы позволила себя разныться и истерить до психушки. Сейчас четко проговариваешь то, чего хочешь от меня.

У меня вздрагивают крылья носа, но мне удается сдержать в себе слезы обиды.

— Я подумаю над твоими словами, — милостиво кивает Яр, и я отпускаю его руку. — У тебя есть ночь еще хорошенько подумать над нашим разводом. Ты должна согласиться, что нам стоит расстаться не врагами.

Глава 10. Что ты тут делаешь?

— Я бы все же дом продал, — Ярослав постукивает пальцами по столешнице и на меня не смотрит, — но если ты настаиваешь…