Бывший муж. Ты забыл, как любил меня

Костя не отвечает.

Я прижимаю затылок к стене и закрываю глаза.

В квартире Славы пахнет сладкой ванилью и немного горькими цитрусами.

— Он заслужил! — наконец рявкает Костя.

— Ты понимаешь, что твои действия ничего не изменят? Ты это понимаешь? — Слава вновь переходит на спокойный тон. — Мы с твоей мамой развелись. Развелись, Костя. Я теперь женат на другой, а мама твоя замужем…

— Она не должна была выходить замуж… — шипит Костя и что-то пинает и опять кричит, — а она как последняя шлюха залетела непонятно от кого сразу после развода! Выскочила замуж! И ей на все насрать! Лишь бы ноги раздвинуть…

Глухой удар.

Я слышу глухой удар, а после — тишина.

Я заглядываю в комнату.

Слава стоит со сжатым кулаком перед нашим сыном, который привалился к стене и держится ладонью за левую часть лица. Дышит тяжело.

— Слава… — шепчу я. — Так проблему не решить…

— Не лезь, — отвечает мне рыком и не спускает взгляда с Кости. — Что ты вжался в стену, Костя, а? Давай. Я жду, сынок. Я видел, как ты умеешь кулаками размахивать и ногами. Видел, как ты умеешь лежачего пинать. Это же так весело, да? — он резко подается в сторону сына и хватает его за грудки, в бешенстве вглядываясь в злые глаза сына, — или мне ждать, когда ты со спины кинешься на меня?

— Слава, я тебя очень прошу…

— Ты мать шлюхой обзываешь, а она лезет за тебя заступаться, — Слава скалится в жуткой улыбке, — ты ее мужу ребра ломаешь, а она тебя хочет защитить. Тебе насрать на то, что она беременная…

— Да, насрать… — с вызовом отвечает Костя.

— Ты еще и тупой, Костя, — Слава смеется в лицо сына, — знаешь, я понимаю твое желание, чтобы мама и папа были вместе, но… чего ты добиваешься этим выходками? Ты мне объясни, пожалуйста, как мне и твоей маме помогут вновь сойтись твои драки, твои обзывательства, твои нападки на Андрея? Ты мне объясни свою логику!

Он рывком отшвыривает Костю на кровать и делает к нему шаг, разминая шею:

— С мамой никого не должно быть… — Костя начинает трястись, — а потом ты вернешься.

Слава накрывает лицо рукой и медленно выдыхает:

— Не вернусь, — убирает руку от лица, — потому что я люблю Машу, Костя. Ты это понимаешь? И развелись мы с твоей мамой, потому что я полюбил Машу.

Я бесшумно выхожу из комнаты, прикрываю дверь, и мой взгляд встречается со взглядом Маши, которая притаилась в полумраке коридора.

Конечно же, она же должна была услышать слова Славы о его любви к ней.

Не хочу обвинять ее в том, что она специально меня поджидала, чтобы потешить свое женское эго, но… не могу.

— Кариш, я там нам чай заварила, — она берет меня за руку, — не будем Славе мешать.

— Я поеду к Андрею, — медленно вытягиваю руку из ее мягкого и теплого захвата, — я сейчас должна быть с ним.

Я иду по коридору и слышу строгий голос Славы:

— Карина, я тебя отвезу. Мне тоже надо побеседовать с Андреем. И извиниться. Это моя вина. Я недоглядел.

— Ты оставишь мальчиков с Машей? — обеспокоенно оглядываюсь я. Маша бледнеет. — Не боишься?

— Мой отец сейчас с твоим заедут, — шагает мимо в прихожую, — пусть теперь старшее поколение мужиков постирают Косте и Грише мозги.

Маша все равно стоит бледная. Глаза выдают, что она нервничает. Она не мальчиков боится, а того, что Слава останется со мной наедине.

Боже, какая глупость, ведь я за этими тревогами о сыновьях и Андрее, почти забыла о том, что Слава был для меня все миром.

Почти забыла.

16 9 лет и 3 месяца назад

— Я тебе говорила, что ты зря с этой разведенкой связался? — возмущенно шипит мама Андрея, Тамара Владимировна, — С разведенкой с двумя прицепами! И что теперь? Ты на больничной койке! И защищаешь этого выродка! Ты должен написать заявление!

Я стою у двери палаты и медленно выдыхаю. Претензии Тамары Владимировны были ожидаемы.

Я ей сразу не понравилась.

По ее мнению, от хороших женщин мужья не уходят.

В воздухе витает тяжелый запах больницы: лекарств, хлорки и сладких духов медсестер.

— Мам, я тебя прошу… — слышу сдавленный голос Андрея.

Я должна войти, но ноги вросли в плитку на полу.

— Она тебя использует, — продолжает возмущаться Тамара Игоревна, — и ты это прекрасно понимаешь! Может, она и беременна совсем не от тебя? Слишком уж у твоей Карины близкие отношения с бывшим мужем…

— Мам, — голос Андрея становится строже, — это мой ребенок.

— Неужели нельзя было найти свободную, одинокую девушку без агрессивных уродов в анамнезе…

Тут я все же не выдерживаю и резко распахиваю дверь. От неожиданности Тамара Владимировна вздрагивает, бледнеет и поджимает губы.

— Вы не имеет никакого морального права оскорблять моих сыновей, — тихо говорю я.

— А как мне о них выражаться?! — повышает голос. Ее короткие волосы, крашенные в неестественно яркий рыжий, торчат ежиком. — Воспитала каких-то волчат… Зверенышей. Хотя чего ожидать от матери, которая так быстро с другим мужиком закрутила, — кривит тонкие губы и презрительно оглядывает мой округлившийся живот, — еще и залетела, как малолетка… Хотя вряд ли от моего сына.

Скрип двери. Я по морозному парфюму узнаю, что в палату за мной зашел Слава.

— Мама, я тебя очень прошу, — тихо и устало отзывается с больничной койки Андрей и медленно садится, — оставь нас.

— А вот и отец звереныша пожаловал, — хмыкает Тамара Игоревна. — Я даже не удивлена. Пришел выбелять своего сына?

Слава, не глядя на меня, проходит вперед. Его лицо каменное, только легкий нервный тик дергает уголок глаза. Он встает рядом со мной, его рукав пиджака из тонкой темной шерсти едва касается моего запястья.

Отступаю в сторону на полшага.

— Мама! — гаркает Андрей.

Андрей сжимает край матраса и тяжело дышит, глядя перед собой напряженным взглядом.

— Вашему сыну место в колонии, — шипит нам в лица Тамара Игоревна, — но сегодня, так потом станет уголовником, — усмехается. — Это дело времени. И не будьте совсем уж лицемерами… Заделали ребенка и хотите скинуть его на моего сына?

— Любопытное предположение, конечно, — хрипло отвечает Слава и прищуривается, — но мимо.

Андрей медленно встает с койки, шагает к мама и берет ее под руку:

— Идем, мама. Достаточно… Ты перенервничала, говоришь какие-то глупости…

— Ты будешь должен сделать тест на отцовство, Андрюша… Я не верю, что это твой ребенок… Не верю. Ты слишком доверчивый, и ты опять попал в лапы хищницы…

Андрей, тяжело шаркая тапочками по кафелю , выводит Тамару Владимировну из палаты, и я остаюсь наедине со Славой, которой вздыхает и с раздражением поправляет ворот рубашки.

Что именно ему не понравилось?

Оскорбления в мою сторону?

Или глупые обвинения в том, что он может быть отцом моего малыша в животе?

— Ты все же напиши заявление, — доносится до нас недовольство Тамары Владимировны, — а после займись тестом на отцовство… и еще… если не хочешь заявление писать, то пусть этот высокомерный хрыч раскошелится.

— А я думал, что моя мама была для тебя сложной свекровью, — Слава проходит к стулу у стены и медленно в него садится, — но все познается в сравнении, конечно, — хмыкает, — а Андрей, судя по всему, маму любит и…

— К чему ты клонишь?

— Ты знаешь, к чему, — говорит Слава. — С твоей стороны наши сыновья воюют против Андрея, а с его стороны — мама…

— Пусть он любит маму, но к ее бредням относится снисходительно, — цежу я сквозь зубы. — Он прекрасно знает, что я бы никогда не стала… с тобой… после развода… после всего, что было… И он знает, что это его ребенок. Нет в нем никаких сомнений во мне…

— Иначе сомнения убьют ваши отношения, — Слава не спускает с меня взгляда.

— Ты бы лучше о своих отношениях думал, Слава.

— А меня никто не науськивает, — он смотрит на меня прямо и строго, — мой выбор приняли, а выбор Андрея — нет.

17 5 лет назад

Пиджак Андрея падает с вешалки, когда я тянусь за рубашкой, которую надо кинуть в стирку. Падает на пол.

Неуклюже удерживая одной рукой комок грязного белья под подмышкой, я второй неуклюже подхватываю пиджак за край левого борта.

Из нагрудного кармана выскальзывает что-то белое, легкое. Бумажка, сложенная вчетверо. Падает на ковер бесшумно.

Я все же не могу удержать грязное белье в руках. Она летит на пол. Вздыхаю.

Наклоняюсь.

Подхватываю бумажный прямоугольник. Разворачиваю медленно. Пробегаю глазами.

Строгие, безликие колонки. Слова бьют по глазам, как удары: «ЗАКЛЮЧЕНИЕ МОЛЕКУЛЯРНО-ГЕНЕТИЧЕСКОЙ ЭКСПЕРТИЗЫ».

Имя Лоры, нашей четырехлетней дочери. Имя Андрея. Строчка, выделенная жирным: «Вероятность отцовства: 99,9999987%».

Воздух вырывается из легких со свистом. Сердце колотится где-то в горле, бешено, неровно.

По спине бегут мурашки, потом накатывает волна жара, обжигающая лицо. Бумага дрожит в моих руках.

— Кариша, ты не видела мой телефон? — звучит голос Андрея из дверного проема.

Я разворачиваюсь. Медленно. Каждый мускул напряжен до боли. Вижу его – стоит, опершись о косяк, в любимом синем свитере.

Улыбка застывает на его лице, когда он видит мое лицо. Бледное, должно быть. Искаженное. И бумагу в моих дрожащих руках.

Делаю шаг к нему. Протягиваю лист. Голос – хриплый шепот, едва вырывающийся из пересохшего горла:

— Что... что это такое, Андрей?

Он смотрит на бумагу. Не на меня. Все добродушие, вся домашняя уютность испаряются с его лица, оставляя лишь угрюмую каменную маску. Щеки слегка втягиваются. Молчит. Просто молчит.

— Ты что... — голос срывается, становится выше, резче. — Ты все-таки поверил своей маме? Поверил, что я... что я могла родить от Славы и... и подсунуть тебе его ребенка? Правда, ей поверил?!

Он отводит взгляд. В сторону. На пол. Сжимает губы. Потом поднимает голову. В его глазах нет раскаяния. Только усталая, оборонительная твердость.

— Я не сделал ничего противозаконного, Карина. — Голос ровный, слишком спокойный для этой минуты. — Я узнал то, что должен был. Я — отец. Теперь никаких дурных мыслей нет.

И вдруг меня пробирает смех. Короткий, резкий, истеричный. Он вырывается сам, горький и беззвучный сначала, потом громче, с надрывом.

— Дурных мыслей? — задыхаюсь я от этого смеха-плача. — Ты все эти годы жил с дурными мыслями? Обо мне, нашей дочери?

Бумага выскальзывает из моих ослабевших пальцев. Падает на ковер рядом с его тапком.

Черные буквы на белом – приговор нашему доверию. Да и не доверял Андрей мне никогда.

Не верил. Сомневался.

Черное, липкое разочарование расползается по груди, заполняет все внутри, тяжелое, холодное, удушающее. Отступаю назад. Шаг. Еще шаг.

Я себя так мерзко и противно не чувствовала даже тогда, когда мой бывший муж признался в изменах.

— Карина... — Он делает движение ко мне, рука тянется, чтобы взять за плечо, притянуть.

— Не трогай! — Рывком отмахиваюсь, как от гадкой твари. Голос – хриплый крик. — Не трогай меня!

Разворачиваюсь и почти бегу в ванную. Захлопываю дверь. Поворачиваю задвижку. Звук щелчка – громкий и резкий в тишине. Приваливаюсь спиной к двери. Колени подгибаются. Оседаю на холодную плитку.

Я… не ожидала.

Я… не думала, что Андрей будет сомневаться во мне.

Дышу. Глубоко. Рвано. Пытаюсь вдохнуть полной грудью, но воздух не лезет. В горле ком. Горячий, огромный. Глаза предательски жжет.

Накрываю лицо руками. Ладони влажные. Тихий, сдавленный стон вырывается наружу, превращаясь в рыдание. Плечи трясутся.

Слезы текут сквозь пальцы, горячие, соленые, горькие. Четыре года. Четыре года он сомневался и выискивал в нашей дочери черты Славы.

Не смех, каждое ее «папа!», каждое объятие – он, оказывается, мог видеть в этом ложь? Чужую кровь? Мой обман?

За дверью – шаги. Тяжелые. Он стоит там. Молчит.

Потом его голос, глухой, лишенный эмоций, пробивается сквозь дерево:

— Я сейчас пойду за Лорой в сад. Надеюсь... — пауза, — надеюсь, к моему возвращению ты поймешь, что я не сделал ничего ужасного.

18 5 лет назад

Он уходит, и я понимаю, что мы обязательно помиримся. Вечером он найдет слова, которые успокоят меня, но… это наша первая глубокая трещина. Глубокая, до самого сердца.

Я, конечно, приму его оправдания, но теперь буду знать, что он все эти годы не верил мне.

Да, мы помиримся и будем дальше жить. И даже поверим, что у нас все хорошо и что смогли уладить наш первый серьезный конфликт.

Я упираюсь руками в кафель, поднимаюсь.

Голова кружится. Открываю дверь. Андрей забрал ее. Будто и не было.

Допускаю мысль, что он вернется с дочерью и просто замнет вопрос теста ДНК тем, что приготовит какао и сделает массаж.

И, наверное, я приму это, ведь… нам же не разводиться, да?

На тумбочке вибрирует телефон и я не глядя принимаю звонок. Слышу голос Славы:

— Карина, я тебя не отвлекаю?

— Нет, — блекло отвечаю.

— Что-то случилось? — он все же улавливает в моем голосе нехорошие и пугающие нотки в моем отстраненном голосе.

— Нет, — сглатываю, — ты зачем звонишь?

—Такое дело… — он выдерживает паузу, вслушиваясь в мое дыхание, — директор Гриши звонил. Опять драка. К директору вызывают. Тебе еще не позвонили, что ли?

— Нет, — хмурюсь, — Какая причина на этот раз?

— Мне говорит, что за учительницу заступился, — Слава вздыхает. — Радует одно, что хоть Костя перерос все эти драки.

— Ну, либо он просто затихарился…

— Девушка у него появилась, Карина, — хмыкает Слава и смеется. — Там лямур идет полным ходом.

Горько, потому что я не в курсе Костиных “лямуров”. Не достойна.

Не достойна верности.

Не достойна любви сыновей.

И теперь не достойна доверия второго мужа. Не достойна.

Я чувствую, как внутри покрываюсь тонкой коркой льда.

Я думала, что Андрей тот человек, который пять лет назад понял мою боль, принял мое отчаяние, признал во мне женщину, которая может еще любить и быть счастливой…

Я думала, что он тот человек, который верит и доверяет мне.

Я думала, что он тот человек, который будет со мной честным и который будет иметь смелость говорить правду о себе, о нас, о нашей семье…

— И Костя настаивает на том, что готов съехать на съемную квартиру, — вырывает меня из горьких мыслей Слава. — Ты что думаешь?

— Слав, а какая разница, что я думаю? — не могу сдержать в себе отчаянное ехидство. — Я сейчас сыновей вижу лишь несколько раз в месяц.

И этот чертов тест днк ничего не закончит.

Мысли Андрея о том, что я могла ему изменять со Славой, никуда не денутся, и для его мамочки я все равно останусь “шалавой”.

Мерзко.

До этого момента я видела в Андрее лишь терпеливую любовь к истеричной матери, а сейчас… сейчас в их отношениях пробивается что-то гадкое.

И мягкость Андрея, которая меня согревала заботой, теперь для меня будет отдавать слабостью и трусостью.

— У тебя точно все хорошо? — Слава цепляется за мою агрессию, ведь обычно я мила и терпелива.

Если бы моя бывшая свекровь посмела бы сказать Славе, что я родила не от него, то он бы… поставил бы мать на место.

Нет… Нет…

Я же до этого дня не сравнивала Андрея со Славой.

НЕ СРАВНИВАЛА!

Я… не хочу их сравнивать, но Слава бы не жил со мной пять лет в сомнениях, что я могла бы родить от другого мужчины.

— Слава, — понижаю голос до шепота, а то боюсь разрыдаться. — Да, у меня все замечательно.

Но я лгу, и Слава это понимает. Он никогда не был дураком и мое настроение всегда считывал по одному лишь вздоху.

— Карина…

Слышу в трубке детское:

— Папа! Папа! А это мы! Не ждал?

Это его сын Артур.

— Милый, осторожно, — следует за детским голосом воркование Маши. — Не беги так… Ну, вот упал…

Слышу детский обиженный рев, и Слава с отцовским снисхождением вздыхает, а после без прощаний сбрасывает звонок.

Сжимаю телефон в руке.

Тихая короткая вибрация. Слава прислал сообщение:

“Директор нас ждет в среду в восемь утра. Наверное, будем решать вопрос о переводе нашего драчуна в другую школу”

Сглатываю и пишу безликое:

“Хорошо”

И на экран телефона падает слеза, и в моей груди вспыхивает то подозрение, которого во мне не было.

В голову заползают те мерзкие мысли, которых не рождались даже тогда, когда мы ссорились.

Я для Андрея была легкой добычей, и он воспользовался моим женским отчаянием после развода.

Быстро затащил в койку и знал, что не встретит сопротивления.

Торопливо затянул в брак… потому что возраст поджимал, а я бы никуда не делась, беременная и раненная. Я же смотрела на него с надеждой, что я еще достойна быть счастливой.

Я до этого дня видела его совсем другим… Теплым, уютным, ласковым, добрым и заботливым, а сейчас его образ искажается, и меня тошнит от него.

Я вспоминаю слова моего старшего сына Кости:

“Тихушник”

И приходит четкое осознание… Это начало нашего конца.

Я, конечно, буду сопротивляться, но… теперь после теста на отцовство я увижу в Андрее то, что игнорировала моя женская наивность и вера в то, что меня любят и что я могу быть счастливой.

19 4 года и 7 месяцев назад

— Пусть твоя Карина денег даст, — строго и возмущенно заявляет моя свекровь. — Мы же одна семья. Значит, у нас бюджет общий, и ты имеешь полное право купить мне дачу.

Я у кухонной дверью глаза округляю. Интересное, конечно, заявление. Я жду ответа Андрея, а он мрачно молчит.

Как обычно.

Хмыкаю.

— Или самое время забрать должок со Славы, — Тамара Игоревна продолжает наглеть. — Ты тогда его сына спас от малолетки, а он теперь пусть мне дачку купит.

Закрываю глаза и жду, когда Андрей потребует того, чтобы она заткнулась.

— Мам…

— В конце концов, и Карине ты простил ее гулянки со Славой, — Тамара Игоревна перебивает Андрея, — они оба у тебя в долгу. Карина вообще должна тебе руки целовать, что ты ее с двумя невоспитанными мелкими уродами взял…

Тут я уже не выдерживаю.

Резко распахиваю дверь на кухню и захожу.

— Взял меня? — смеюсь я.

— Карина, — Андрей шагает ко мне, берет за плечи и хочет вывести, — не начинай, пожалуйста, — переходит на шепот, — ты же знаешь с моей мамой криками…

Я его отталкиваю от себя и делаю шаг к надменной Тамаре Игоревне:

— Вон из моего дома.

— Как ты заговорила!

— Вон, — меня начинает трясти.

Андрей накидывает на меня свой джемпер, и вновь хочет вывести из кухни с объятиями и ласковым шепотом, но все это больше не работает.

Не работает с того дня, когда я увидела тест на отцовство.

— Никаких я денег на дачу я не дам! — я отпихиваю Андрея и пру к Тамаре Игоровне, — и мой бывший муж тоже ни копейки не даст. Ничего он вам не должен.

— Вот ты и показала свое истинное жадное мурло! — шипит моя свекровь. — Родному человеку пожалела… Да единственная твоя ценность это только деньги!

— Мама, замолчи! — наконец, гаркает Андрей.

— Да в ней ни молодости нет! Ни свежести! — верещит Тамара Игоревна, брызгая слюной. — Мне же тебя жалко, Андрюша! А она тебя не ценит! Я же тебе говорила, что от хороших жен ни один мужик не уйдет! А теперь тебе нести этот крест ради дочери…

Ну что же.

Паззл складывается.

Для Андрея я была не только легкой добычей из-за сложного и болезненного развода, но и очень “аппетитной”

Я ведь была той женщиной, в которую совершенно не надо вкладываться финансово. Достаточно быть ласковым, внимательным и заботливым.

Рядом со мной не надо думать о выживании семьи. Не надо тащить ипотеку. Не надо залезать в кредиты и не надо работать на трех работах. И не надо бояться безработицы.

Рядом со мной сытно и тепло.

Для мягких и слабых мужчин, у которых нет амбиций и нет сил конкурировать в этой жестокой жизни, я — идеальная жена.

— Карина, не обращай на маму внимания, — Андрей вновь рядом со мной. Шепчет на ухо. — Я сам с ней разберусь. Сейчас я отвезу ее домой.

— Никакого уважения… — охает Тамара Игоревна и, прижав ладонь, опускается на стул.

— За что ты так со мной, Андрей? — я заглядываю в растерянные глаза мужа. — Я же действительно видела в тебе мужчину, с которым могу прожить жизнь. С которым я могла бы нянчить внуков… А ты…

— Что ты такое говоришь?..

— Я хочу развод, — тихо заявляю я, не отводя взгляда.

Эти несколько месяцев были для меня мукой и самым настоящим адом. Я пыталась убедить себя, что Андрей имел право на тест на отцовство, но мой взгляд на него изменился.

Я больше не чувствовала в нем любви и заботу.

Я видела лишь наигранный спектакль, ложь и мягкой лицемерие с улыбками и нежным шепотом.

Меня начало тошнить от Андрея, и вся его забота обратилась для меня в пытку, и его слова “Я не хотел тебе ничего говорить, потому что знал, что ты расстроишься” и “я этот тест для мамы делал” так и не смогли меня убедить в его искренности.

— Какой развод? — не понимает Андрей.

— Старшим детям психику искалечила, а теперь и дочь решила пустить под каток?!

— Заткнись, мама! — наконец, я слышу от Андрея то, что хотела, но уже поздно. — оставь нас!

Я больше не вижу в нем мужчину.

Смотрю и не вижу.

Мужичонка.

Вот кто он для меня теперь.

— Милая, — сжимает мои плечи, — любимая… какой развод? Почему? У нас же все хорошо… — бледнеет. — Я же люблю тебя… Больше жизни.

Какие громкие слова.

— Я не хочу быть с тобой. Перегорело.

Усмехаюсь, потому что я говорю сейчас словами Славы. Вот оно как чувствуется это слово “перегорело”.

Пустотой.

— Не дивлюсь, если опять сойдется со своим Славочкой, — Тамара Игоревна кривит тонкие морщинистые губы и щурится, — но Лорочку мы заберем! Лорочка наша!

Я вновь проживу ад под названием “развод”, но в этот раз у меня больше нет надежды.

Не Слава, а Андрей меня убил.

— Лорочку с тобой не оставим! — шипит мне в щеку Тамара Игоревна.

Я медленно поворачиваю лицо к ней и расплываюсь в улыбке:

— Мой Славик мне поможет избавиться от вас и вашего сына, — я не моргаю. — Вот передо мной он в долгу, — улыбаюсь шире, — если я попрошу… — делаю паузу, — раздавит. И вы не поверите, мне не надо для этого с ним трахаться.

— Ты не можешь, Карина… — хрипит Андрей.

— Поэтому рот своей хабалистой матери закрой, — смотрю на него отрешенно, — и веди себя культурно при разводе.

Ни капли нежности не осталось к Андрею. Только горькое женское презрение.

Не мужик.

А мужичонка. Маменькин сынок.

20 4 года и 6 месяцев назад

— Это забавно, Слава, — смотрю в внимательные спокойные глаза бывшего мужа, — ты мне изменял, ушел к другой, говорил о том, что разлюбил, а я… после развода с тобой продолжала быть женщиной, — я прижимаю к груди ладонь, — тут было больно, но я… была женщиной,а после Андрея… я не чувствую ничего, — хмыкаю, — после него я… больше не женщина.

Мы сидим с Славой в кафе на первом этаже бизнес-центра, где он снимает несколько этажей для офиса.

Сидим за столиком у панорамного окна.

— Ты придешь в себя, Карина, — серьезно отвечает он.

— После тебя я плакала, кричала, била посуда, с мальчишками ссорилась… — продолжаю я тихо и без дрожи в голосе, — я была живой, Слава.

Он хмурится.

— Ты оставил меня живой, — вздыхаю. — Я не знаю, как у тебя это получилось, но я осталась живой женщиной, а Андрей — нет. Заботливый, тихий, добрый мужчина оставил меня мертвой. Не изменял, не любил другую.

Подношу чашку с ягодным чаем к губам.

Делаю первый сладко-терпкий глоток и вновь отставляю чашку.

— Он приезжал ко мне и просил, чтобы я с тобой поговорил, — Слава неодобрительно дергает уголком губ.

— А ты?

— Это странно. Думать, что у нас с тобой были интимные встречи на протяжении всего вашего брака и с такими мыслями ехать ко мне с просьбой вразумить тебя, — Слава вздыхает. — Я его не понял и попросил оставить меня. У него какая-то своя логика жизни…

Постукивает пальцами по столу и смотрит в окно, а затем на часы.

— Если он начнет тебе с мамой трепать нервы, то я тебе помогу их утихомирить. Не верь ты в их глупости, что они заберут Лору, — приободряюще улыбается. — Это пустые истерики.

На парковочную линию у тротуара заезжает белая тойота, и Слава поднимается на ноги. Поправляет лацканы пиджака.

Из тойоты выныривает Маша в бежевом коротком пальто, торопливо обходит машину и открывает заднюю дверцу. Заглядывает в салон и на улицу выпрыгивает сердитый пятилетний Артур. Срывает шапку и кидает в Машу.

Топает ногой, что-то кричит на уставшую Машу, и Слава вздыхает:

— Опять характер показывает, — переводит на меня взгляд, — я пойду, Карина.

Он делает шаг, наклоняется и целует меня в висок: