Бывший муж. Ты забыл, как любил меня

10 10 лет назад

Внезапно встает Слава. Стремительно. Его стул громко скрипит по полу. Его лицо напряжено, в глазах – вспышка чего-то, похожего на гнев. Но не на меня. На судью.

— Прошу вас, — его голос низкий, контролируемый, но в нем сталь. — Не переходите грань. У мальчишек сложный возраст. Гормоны. Бунт. Это нормально. Карина... — он делает едва заметную паузу, — ...старается. Изо всех сил.

Он защищает меня. Опять.

Защищает перед судьей, как неуправляемого подростка.

"Старается".

Как будто я глупая девочка, которая плохо учит уроки. Эта снисходительная защита жжет сильнее любых обвинений. Я чувствую, как по щекам ползут предательски горячие слезы. Быстро смахиваю их тыльной стороной ладони. Запах крема – сладковатый, приторный – смешивается с соленым вкусом слез на губах.

Черт, все же дала слабину.

Судья смотрит на него, потом на меня, потом на мальчиков. Молчит секунду. Потом кивает, резко, будто ставя точку.

— Хорошо. Учитывая мнение детей и позицию родителей... Совместная опека утверждается. Попеременное проживание по согласованному графику. Сегодня решение будет направлено в ЗАГС. Свидетельство о расторжении брака будет готово через месяц.

Это все. Приговор подписан.

Сыновья с шумом вскакивают, как по команде. Стулья грохают. Не глядя ни на кого, они бросаются к выходу. Их спины – Костина угловатая, Гришина еще детская – говорят только об одном: "Свобода!".

Они выскакивают в коридор.

Я автоматически встаю, спотыкаясь. Сердце бешено колотится, в ушах звон. Надо... надо хоть что-то сделать. Хоть как-то удержать связь. Хоть на ниточке. Торопливо выхожу за сыновьями.

— Ребят! — кричу я им вдогонку, голос срывается в полушепот. – Подождите! Может... может сходим в кафе? Газировку? Мороженое? Поболтаем, а потом в парк?

Они останавливаются в пустом коридоре, оборачиваются и хмурятся. Костя тоже выходит за нами, и его взгляд – смесь сочувствия и усталости.

— Ма, мы не малыши, какая, блин, газировка, — Костя бросает ледяным тоном.

Гриша лишь мотнул головой, глаза полны немого укора, и они шагают прочь от меня.

Я стою в коридоре, опустошенная. Стены и потолок на меня давят. Дышать тяжело.

— Стоять! — голос Славы режет воздух. Он шагает вперед, за сыновьями.

В его тоне – не привычная терпеливая мягкость, а стальная команда. Та самая, от которой раньше замирали даже самые отчаянные подчиненные. Мальчики вновь притормаживают, оглядываясь.

В их позах – остатки бунта, но уже смешанные с привычным отцовскому авторитету страхом. К отцу еще осталось уважение, но не ко мне.

— Успокоились и пошли с матерью в кафе. Немедленно. И хватит здесь характер свой показывать. Это начинает меня утомлять. И терпение мое не безгранично.

Он поворачивается ко мне. Лицо все еще напряжено, но взгляд... этот взгляд. Все тот же. Усталый, терпеливый, снисходительный.

— Карина, – говорит он уже мягче, но все равно как приказ. — Я тогда подкину вас. Видел, ты на такси приехала.

Он делает шаг в мою сторону, будто собираясь взять под руку, как тогда, в парке.

— Немного заземлю пацанов, — слабо улыбается.

В этот момент что-то внутри меня рвется. Эта вечная опека! Эта вечная снисходительность! Эта его уверенность, что он знает, как мне лучше! Как нам всем лучше! Я резко разворачиваюсь к нему лицом. Глаза горят, щеки пылают. Голос дрожит, но звучит громко, отчетливо, впервые за долгие недели – без тени смирения:

— Что если они не хотят? Что если они не хотят сейчас быть со мной? Я не буду настаивать. Не буду их заставлять!

Слава замирает. Его брови чуть приподнимаются. В глазах – не гнев, а... удивление? Разочарование? Как будто его послушная ученица вдруг нагрубила учителю. Он качает головой, и в этом движении – вся его бесконечная, выматывающая терпимость.

— Карина, — он произносит мое имя с протяжной усталостью. — Ты же взрослая женщина. Должна понимать. У них подростковый бунт. Гормоны. Им хочется показать, что они независимы. Что они против всего мира. Не надо на это обижаться. Надо быть... – он ищет слово, – ...пожестче. Тверже. Показать, кто главный. А иначе...

Он замолкает. Взгляд его становится тяжелым, предупреждающим. В этом "иначе" висит нечто невысказанное, но страшное. Что? Что они окончательно оттолкнутся? Что я их потеряю?

Весь коридор, информационные доски, стены, и даже уходящие фигуры сыновей – все расплывается. Остается только Слава. Его лицо. Его терпение. Его убийственная снисходительность. И этот страшный, недоговоренный "иначе".

— Иначе что? — вырывается у меня. Голос – хриплый шепот, полный отчаянного вызова, надрыва и леденящего страха. — Иначе что, Слава?

Тишина в коридоре суда становится абсолютной. Слава выдыхает. Его скула чуть дергается:

— Ты их потеряешь

11 9 лет и около 6 месяцев назад

— Он хороший человек? — спрашивает Слава, и в его голосе я не слышу ревности, злости, только родное беспокойство.

Я молча киваю и делаю глоток горячего шоколада. За окном кофейни — неприятная холодная слякоть. Весна в этом году пасмурная, мокрая и пронизывающая.

— Значит… — Слава задумывается, — ты уже готова знакомить мальчиков с Андреем?

Опять ни ревности, ни злости и мужского возмущения.

Беспокойство.

Встревоженность.

И все.

— А ты против? — спрашиваю я довольно резко и сердито смотрю на бывшего мужа, который лишь вскидывает бровь.

Шоколад горчит на языке, а от чужого парфюма тошнит.

— Нет, не против, — Слава, как обычно, мягко улыбается. — если…

— Я беременна. От Андрея.

Отрезаю резко. Глотку схватывает спазм. То ли обиды, то ли злости.

Слава поднимает бровь выше, а после улыбается. Опять без ревности.

— Это… же замечательно?

С Андреем я познакомилась четыре месяца назад. В середине декабря. Я пошла в театр. У меня был опять свободный вечер: мальчишки уехала к отцу, мрачные и злые, а я решила сбежать из пустого дома.

На антракте у буфета я разговорилась с приятным вежливым мужчиной. Андреем.

Инженер-архитектор, в тридцать пять лет разведен, без детей… Собственно, из-за отсутствия детей с ним и развелись пять лет назад.

Приятный в общении, теплый, уютный, уравновешенный флегматик. Мне с ним… спокойно.

Даже наша первая близость, которую я позволила себе в отместку Славе, была тихой. мне даже понравились его медленные поцелуи, неторопливые ласки…

Встряхиваю волосами и улыбаюсь.

— Да, это замечательно. Я вновь стану мамой.

Только радости как таковой нет.

Той радости, которая рвала меня изнутри, когда я узнавала о беременности от Славы. Я знаю, что я уже люблю горошинку внутри себя. Знаю, что буду хорошей мамой. Знаю, что Андрей будет рад…

Знаю, что все будет хорошо, но восторга нет. Все тихо, спокойно и уютно.

— Я тебя поздравляю, — Слава улыбается и накрывает мою ладонь своей, а после ее сжимает. — Я рад за тебя… И, может, я наглею, но… я бы тоже хотел познакомиться с Андреем.

Задерживаю дыхание.

Мне горько и больно признаваться, что я ждала от Славы ревности. Хотя бы искорки. Маленькой искорки.

Крошечной.

Но… ее нет.

— Я не буду настаивать, — продолжает Слава. — Да, познакомить Андрея с мальчиками надо, а мое присутствие опционально…

— И ты не против быть на этом знакомстве?

— Я считаю, что я должен быть, — он хмурится, — я бы пацанов смог проконтролировать, сдержать… мы же не знаем, как они отреагируют на Андрея и на новость о твоей беременности…

— Это забавно, что такую новость скажу первой я, а не… — хмыкаю, — не твоя Мария…

И опять я попыталась уколоть Славу, уязвить его мужское эго, но он улыбается:

— Всему свое время, — пожимает плечами. — Маша, конечно, хочет малыша, но… у нее вот удаляли полипы.

— Я не знала…

— Да, несколько штук на прошлом узи увидели, — кивает и немного бледнеет.

Понимаю, что он испугался тогда за Машу.

— Полипы это не страшно, — сглатываю.

— Да, мне тоже так сказали.

— Ясно.

Неловкая тишина между нами натягивается. Я вновь смотрю в окно.

Я не была на знакомстве мальчиков с Марией, и это была моя первая главная ошибка, которая нас с сыновьями отдалила друг от друга,а ведь Слава говорил об этом…

Усмехаюсь.

А теперь я должна согласится, что он обязан присутствовать на знакомстве Кости и Гриши с Андреем. Его уверенная сила и спокойствие заземлит мальчиков и не будет новых истерик, но…

Все равно мальчики отдалятся от меня еще больше. Новый мужчина, новый ребенок…

— Они уйдут жить к тебе, — констатирую факт и опять смотрю на Славу. — Окончательно, Слав.

— Мы можем урегулировать этот вопрос…

— Ты же все прекрасно понимаешь, — не могу выдержать его взгляд и опускаю глаза. Касаюсь уголка салфетки. — Мальчики никогда не принимают новых мужей мам… Женщину отца они могут принять, а с мамой… Все иначе.

— С ними будет проведена ни одна воспитательная беседа.

Резко поднимаю взгляд в надежде застать врасплох бывшего мужа, но в его глазах все то же родное беспокойство и желание приободрить меня.

— Хорошо, Слав, — киваю я и натягиваю улыбку, — тогда ничего не планируй на вечер этой пятницы.

Касаюсь экрана телефона.

18:15.

— Мне пора, — встаю, — мы сегодня с Андреем в оперу.

— Не знал, что ты любишь оперу, — улыбается и лезет в карман пиджака за портмоне.

А я ее не люблю. Я и в театр пошла четыре месяца назад не по любви, по желанию заткнуть тоску в груди, ведь все говорят, что нельзя засиживаться дома в одиночестве.

— Я тоже многого о себе не знала, — подхватываю сумочку за тонкие кожаные ручки. — Раньше свиданки были на набережке с холодными пирожками и чаем в термосе, а теперь… — смеюсь, — по операм расхаживаю.

12 9 лет и 6 месяцев назад

— Мальчики… — шепчет Мария. — Привет.

Гриша и Костя проносятся мимо Маши, исчезаю в комнате и хлопают громко дверью. Чую, нам обеспечены несколько недель психов и молчания.

Я снимаю туфли и медленно опускаюсь на пуф.

Пахнет в квартире сдобными булочками и чем-то мясным. Как же хорошо дома.

— Они ужинать будут? — спрашивает Маша.

— Оставим на плите, а они ночью выползут, как обычно, — улыбаюсь. — Как два маленьких злых таракана.

Маша смеется, подходит ко мне и опускается на мое правое колено. Обеспокоенно спрашивает:

— А как знакомство прошло.

— Прилично, — киваю, — столы никто не переворачивал.

Парни весь вечер молчали.

Ни слова не сказали Андрею. И даже на новость о беременности Карины промолчали. Лишь крепче сжали зубы. Она пыталась их разговорить, но ничего не вышло, а потом они буркнули, что поедут ко мне.

И Андрей, мне показалось, выдохнул с облегчением.

— И как тебе Андрей? — спрашивает Маша.

Прячу лицо в ее груди. Делаю глубокий вдох. Пахнет ее кожа ванилью и немного сиреневым мылом.

— Ну… — поднимаю взгляд, — тихий, воспитанный и образованный. — Но… вряд ли будет авторитетом для мальчиков. Надеюсь, что ошибаюсь.

— Главное, чтобы ты был авторитетом…

— Отчим тоже должен уметь себя поставить, Маш, — слабо улыбаюсь. — Это не сможет, даже если захочет. Но… он даже не захочет этого.

— Мужчины вообще с чужими детьми тяжело сходятся…

— Да никто не ждет, чтобы он начал играть папочку, Маш, но если у пацанов не будет уважения к мужику, то… они ему морду просто однажды набьют, — усмехаюсь. — Послать будут в открытую.

— Но это не твоя проблема, — Маша хмурится. — Уважение к Андрею — не твоя зона ответственности. Ты же это понимаешь?

— Думаешь, в такой ситуации будет уважение к матери? — горько хмыкаю я. — Пока Карина была одна, я мог пацанов встряхнуть и напомнить, что она мама,а теперь… я не знаю, как тебе объяснить, — хмурюсь, — теперь уважение к ней зависит от Андрея. Это мальчики, Маша. Мои серьезные разговоры о том, что к маме надо быть терпимее…

— Поняла, — кивает, — я поняла тебя.

Она хмурится и смотрит в сторону. Боится, что парни однажды могут уйти к нам с концами жить?

— Мы как-нибудь справимся, — Маша вновь смотрит на меня с улыбкой. — Но Сама Карина как?

— Ей будет хорошо рядом с Андреем, — говорю я. — Он будет о ней заботиться, любить…

Я все же боялся, что когда увижу Карину рядом с другим мужчиной, то во мне взыграет что-то мужское. Что-то из прошлого и я, как придурочные бывшие, начну страдать, но ничего не вспыхнуло.

Я пожал руку Андрею без тени злости или ревности. Лишь отметил про себя, что рукопожатие у него сухое и без попытки утвердить свое доминирование и власть.

Но я оцениваю так каждого, кто жмет мне руку, и у Андрея обычное рукопожатие, как у многих мужчин, которые живут и работают, но не пытаются прыгнуть выше головы.

Он не слабак, не рохля, но и не тот мужик, который сможет вызвать в бунтующих подростках уважение.

И встреча с Андрее убедила меня в том, что я поступил правильно, когда решил развестись.

К Карине ничего не осталось, кроме родной любви, как к очень близкому человеку. Я бы не смог так долго протянуть.

В итоге я бы ее возненавидел.

— А я… — Маша пробегает пальчиками по моей щеке, — была у гинеколога…

— Так, — заинтересованно прищуриваюсь, — продолжай…

— Она сказала, что у меня там все чистенько, — выдыхает в губы, — что после этих месячных мы можем активно работать над малышом… — замирает и виновато спрашивает, — или не время, Слава?

— Ты из-за пацанов беспокоишься?

Она кивает, и в глазах выступают слезы:

— Мы можем отложить.

— Ничего мы не будем откладывать, — обхватываю ее лицо и серьезно заявляю, — я хочу от тебя детей. Хочу.

Она всхлипывает и утыкается мне влажным лицом в шею:

— Может быть, хотя бы сейчас Карина поговорит со мной? — печально вздыхает. — Раз новый мужчина, то она отпустила тебя и готова понять меня? И я рада, что она нашла себе мужчину, а то ведь могла остаться одна… Это было бы очень грустно.

— Может, быть вам стоит честно поговорить, — соглашаюсь я. — Думаю, Карина готова закрыть все свои обиды и жить дальше.

13 9 лет и 4 месяца назад

Я сижу на кухне, пытаюсь заставить дрожащие пальцы нарезать салат, а из гостиной доносятся приглушенные, но все более резкие голоса. Андрей пытается что-то объяснить мальчикам – спокойно, слишком спокойно, этот его вечный флегматичный тон. А в ответ – ледяные замечания Кости, ехидное поддакивание Гриши.

"Пора," – шепчет какой-то внутренний сторож, когда голоса становятся громче и уже превращаются в крики.

Я бросаю нож. Огурец катится по столу, оставляя мокрый след. Сердце колотится где-то в горле, перекрывая дыхание.

Дверь в гостиную приоткрыта.

Костя стоит, выпрямившись во весь свой угловатый, почти взрослый рост. Лицо перекошено презрением. Гриша примостился на краю дивана, поджав губы, но глаза – мои серо-голубые глаза – горят злым, наглым огоньком.

Андрей перед ними. Мой тихий, уравновешенный Андрей. Его лицо – багровая маска. Он в ярости.

Самое страшное – его правая рука. Она занесена. Ладонь раскрыта, пальцы напряжены до белизны в суставах. Она замерла в воздухе, нацеленная на щеку Кости. Готовится опуститься со всей силой униженного мужчины.

— Прекратите, — рявкаю я. — Что у вас опять случилось?

Рука Андрея дергается и застывает. Он резко оборачивается ко мне, глаза широкие, полные стыда и неконтролируемой ярости. Костя… Костя смеется. Коротко, цинично, глядя прямо на Андрея.

— Мамка тебя спасать прибежала! – выплевывает он. Смех обрывается, сменяясь холодной ненавистью. — Ну, давай ударь. Попробуй.

Андрей опускает руку. Весь трясется — видно, как дрожат пальцы, как ходуном ходит кадык. Он пытается вдохнуть, но получается только хриплый звук.

— Хватит! — Его голос — рычание, выдавленное сквозь стиснутые зубы. — Хватит меня выводить! Я прошу... Я требую элементарного уважения!

— Какого уважения?! — врывается Гриша. Он вскакивает с дивана, лицо красное, слезы гневные наворачиваются на глаза, но он их яростно смахивает. — Какого?! Ты приперся жить в дом, который купил наш папа! В дом, который построил наш папа! В наш дом, урод!

Слова Гриши — как удар под дых. Точнее некуда. Дом. Этот красивый, светлый дом в хорошем районе. Да, Слава его купил, когда его бюро пошло в гору. Вложил в него душу, выбирал планировку. Андрей переехал сюда пару месяцев назад. Я настояла.

Мальчики молчали. До сегодня.

— Вы хоть мать пожалейте! — кричит Андрей, указывая на мой живот. Его палец дрожит. — Сколько можно нервы ей трепать! Она беременна!

— О, как по-мужски! — Гриша фыркает, подражая брату. — Опять за мамкину юбку спрятался? Когда нечего сказать?

Воздух выжигает легкие. Паника, липкая и холодная, обволакивает меня. Мою матку будто сжали внутри меня тисками. Я делаю шаг вперед и инстинктивно кладу ладонь на округлившийся живот. Всего третий месяц, а животик уже немного выпирает.

— Ребят... Пожалуйста... — Голос мой предательски дрожит, срывается на шепот. Слезы подступают, горькие, соленые. — Успокойтесь... Пожалуйста... Я понимаю, вам тяжело... Мне тоже... Андрею тоже... Но давайте... давайте просто попробуем поговорить? Честно? Как нам психолог советовал? Без криков... Пожалуйста...

Они смотрят на меня. Костя — с ледяным презрением. Гриша — со слезами обиды и гнева. Никакого смягчения. Никакого понимания. Только стена. Ни искры желания слушать.

— Да пошли вы со своими разговорами, — Костя бросает убийственный взгляд на Андрея. — С лохами говорить себя не уважать.

— Костя, пожалуйста, не надо так, — я пытаюсь придать голосу строгость.

Он резко поворачивается и идет к прихожей, к вешалке. Шаги гулкие, полные окончательного решения. Гриша, как тень, следует за ним.

Бросаюсь за ними. Сердце колотится так, что темнеет в глазах. Я хватаю Костю за рукав куртки, которую он уже натягивает.

— Я сюда больше не вернусь, — Костя резко дергает руку. Его взгляд, полный ледяного презрения, прожигает меня насквозь. Он поправляет куртку на плечах, звякая молниями.

Передергивает плечами, открывая входную дверь. Холодный вечерний воздух врывается в прихожую. Пахнет дождем.

Гриша, не глядя на меня, выскальзывает за ним. Дверь захлопывается. Глухой, окончательный звук.

Я отшатываюсь. Спина ударяется о холодную стену прихожей. Нет сил стоять. Прижимаю мокрую от пота ладонь ко лбу. Мои мальчики… ушли. Окончательно.

Они не примут Андрея.

Шаги. Андрей встает рядом со мной Его лицо все еще красное, но ярость сменилась растерянностью. Он кладет руку мне на плечо. Хочет притянуть меня к себе и обнять, но я отстраняюсь.

Голова кружится.

— Пусть идут, – продолжает он, с каким-то странным облегчением в голосе. — Пусть поживут пока с отцом. Так… так будет правильнее. Для всех. Для них, для тебя, для нас… Тебе сейчас нельзя нервничать…

Я перевожу на него взгляд и понимаю, что и Андрей не примет моих сыновей.

— ты должна подумать о нашем ребенке, — говорит он.

— А о моих сыновьях я не должна думать? — в шоке спрашиваю я.

— Ты им не нужна, — Андрей хмурится, — они тебе это уже в который раз показывают.

14 9 лет и 3 месяца назад

Веранда. Запах мокрой поздней сирени и недавно постриженной травы смешивается со терпким ароматом чая в моей чашке.

Теплый июньский воздух обволакивает, но внутри – холодно и напряженно. Я в таком состоянии уже месяц.

Месяц мои сыновья отказываются со мной говорить и видеться.

Я сжимаю фарфор, пытаясь впитать хоть каплю тепла. Напротив – Маша. Ее лицо спокойное, умиротворенное.

— Карина, все хорошо, – ее голос мягкий.Она отодвигает прядь каштановых волос. Они… они психуют, конечно, но мы со Славой… мы дышим ровно. Терпим. Не давим, — Она делает маленький глоток чая, — Как только самые острые колючки пригладим… они будут готовы и с тобой поговорить. Возраст такой…

Вдруг мои сыновья найдут в ней то, чего недодала я? Вдруг ее тишина, ее ванильное спокойствие заменят им материнское тепло? Вдруг они ко мне остынут окончательно.

И у меня нет никаких рычагов давления на сыновей, а Маша будто читает мои мысли и говорит:

— Я не пытаюсь им заменить маму, — слабо улыбается, — маму никто не заменит.

Ее рука – теплая, мягкая – ложится поверх моей ледяной.

— Карина, слушай меня, — ее голос становится тише, но тверже. Сейчас… сейчас в твоем положении… — она чуть выделяет слово, — …важен покой. Для тебя и малыша.

— Для мальчиков, — Маша продолжает, не замечая, как я впилась в нее взглядом, — беременность матери… это всегда сложнее. Больнее. Чем когда… ну, когда у отца появляется ребенок от новой женщины. Видимо, мужская ревность к маме играет…

Она чуть смущенно опускает глаза.

Она замолкает. Румянец заливает ее щеки. Она отводит взгляд, нервно берется за чашку, подносит ее к губам, будто пытаясь спрятаться за тонким фарфором. Ее пальцы слегка дрожат. Этот жест… этот внезапный стыд…

Я вдруг понимаю, что… Маша беременна от Славы. У них получилось.

— Какой срок? — тихо спрашиваю я.

— Ты не поверишь… — она поднимает на меня взгляд. — Два месяца уже… Наши детки будут ровесниками. Разница будет совсем небольшая…

Озноб пробегает по плечам от ее улыбки.

В кармане кардигана на бедре вдруг – жужжание. Вибрация. Резкая, навязчивая. Телефон. Я машинально лезу в карман, пальцы нащупывают холодный пластик. Вытаскиваю. Экран светится: "Андрей".

Глоток воздуха. Мое спасение от Маши?

Подношу трубку к уху. Голос вырывается сам, хриплый, но пытающийся быть нормальным: "Да, милый?"

Тишина в трубке. Нехорошая тишина. Тяжелая. Прерывистое дыхание. Потом – хрип. Сдавленный, мучительный. Будто кто-то пытается говорить сквозь тряпку, зажатую в горле.

— Ка… Карина… – Андрей. Но это не его голос. — За… задержусь…

Потом – резкий вдох, переходящий в стон. Глухой. Страшный.

И вдруг – другой голос. Чужой. Мужской. Низкий. Профессионально-ровный, но жесткий. Словно из полицейского протокола:

— Мужчина, лежите спокойно.

И снова Андрей, уже еле слышно, заплетающимся, мокрым от боли языком: — Жену… предупредить… надо… Задер… жусь…

— Андрей?! Что случилось?! Где ты?! – кричу я, вскакивая. — Андрей!

Чашка с чаем опрокидывается. Теплая жидкость растекается по стеклу столика, капает на мои босые ноги. Не чувствую.

— Вашего мужа избили, — тот же чужой голос, четкий, безэмоциональный. Звучит как приговор. — Группа подростков на парковке. Вызов скорой. Едем в приемный покой Первой горбольницы. Приезжайте.

Телефон выскальзывает из онемевших пальцев. Падает на деревянный пол веранды. Глухой стук.

Звук падающего телефона. Запах разлитого чая – горький бергамот. Холодные капли на ногах.

Это мои сыновья постарались. Это они. И за что? За то, что он заботился обо мне? За то, что спасал меня вечерами от тоски? За то, что был рядом теплый, уютный и за то, что готовил мне ужины? За то, что я стала чаще улыбаться и даже смеяться?

За то, что я лишь хотела жить дальше?

Инстинктивно закрываю живот ладонями. Слезы застывают в глазах.

— Карина…

Я наклоняюсь, поднимаю телефон и медленно, будто в трансе, спускаюсь с веранды.

— Карина, что случилось?

— Мне надо в больницу, — сипло отвечаю я, а внизу живота тянет, но я не замечаю это нехорошей боли. — К моему мужу.

15 9 лет и 3 месяца назад

— Костя, ты понимаешь, что ты наделал? — голос Славы вибрирует от ярости. Повышает голос, — Костя! А ну посмотрел на меня!

— Я сделал все правильно!

У Андрея сотрясение, переломы нескольких ребер, трещина в ключице и синяки по всему телу.

Он сказал, что не видел, кто на него напал. Отказался писать заявление, но я знаю, что он в курсе, кто на него напал с дружками.

Потому что на видео с регистраторов других машин четко видно, как мой сын пинает Андрея, а после заглядывает в лицо моему мужу и что-то с ненавистью ему говорит.

Андрей не хочет, во-первых, портить жизнь Косте и его дебилам-друзьям заявлением, судами и уголовкой.

И, во-вторых, он не желает того, чтобы я отвернулась от него, если он решит наказать мелкого поганца, но который уже по закону может отвечать перед судом. Костя все же мой сын, и за ту вспышку гнева с поднятой рукой Андрей чувствует свою вину.

— Тебе крупно повезло, что Андрей решил не заявлять на тебя! — гаркает Слава.

— Да потому что он лох! — Костя тоже отвечает криком. — Вол и заяву не катает! Думаешь, я боюсь?!

Из своей комнаты выглядывает бледный Гриша. Шмыгает, волчонком смотрит на меня и исчезает.

— А ты, значит, не лох? — голос Славы неожиданно меняется с гнева на горькую насмешку. — Ты у нас не лох, да? Толпой, как шакалье, со спины, — Слава смеется, — нет, не лох, — от его рокота дрожат стены, — ты и есть, Костя, лох, который способен лишь толпой кидаться на человека, который не ожидает нападения!