Бывший муж. Ты забыл, как любил меня

— Я на день рождении внучки, — он проводит свободной рукой по взъерошенным темным волосам, в которых серебряные нити стали заметнее. — Сегодня я не буду отвечать на звонки, даже если весь офис дотла сгорит! Даже если он провалится в ад совсем советом директоров!

Он резко сбрасывает звонок, с силой засовывает телефон в карман летнего льняного пиджака. Потом запрокидывает голову, хрустит шейными позвонками, разминая затекшие мышцы. Солнце золотит его профиль, резче очерчивая скулы, густые брови. Он оборачивается, замечает меня на крыльце. И улыбается. Настоящей, теплой, чуть усталой улыбкой, которая на мгновение стирает с его лица следы минутной ярости.

— Привет, Кариш, — говорит он, поднимаясь по ступенькам ко мне. Его шаги тяжелые, уверенные.

Он подходит вплотную, и прежде чем я осознаю его намерение, его рука обнимает мои плечи, а губы мягко, по-родственному, касаются виска. Запах его парфюма – древесно-пряный, знакомый до боли, но почему-то сегодня кажущийся другим, более острым, – ударяет в ноздри. И я… вздрагиваю. Всем телом. Нервно, неожиданно сильно. Как от внезапного удара тока.

— Ты в порядке? — спрашивает он, — спрашивает он, отстраняясь, но рука еще лежит на моем плече.

Его взгляд скользит по моему лицу.

Дверь позади нас с громким скрипом распахивается. И на пороге, залитая утренним солнцем, появляется она. Маленькая именинница. Трехлетняя Катенька. В пышном розовом платье, усыпанном стразами, с блестящей пластиковой диадемой на светлых кудряшках. В руке – волшебная палочка с большим розовым сердечком на конце. Глазенки сияют восторгом.

— Деда! Деда прие-ехал! — визжит она на весь участок, топая крошечными босыми ножками по теплому мрамору крыльца. Она бросается к Славе, как пушинка.

Слава со смехом подхватывает ее на руки. Розовое облачко платья вздымается.

— Ого! Кто это у нас сегодня такой нарядный? — он заглядывает ей в сияющее личико, подбрасывая легонько. — Принцесса?

Катя мотает головой, кудри разлетаются. Диадема съезжает набок.

— Не-а! — звонко объявляет она, чуть картавя на "л". — Я волшебная фея!

— Волшебная фея? — Слава притворно-изумленно поднимает брови. — А волшебная фея чего?

Катя надувает щечки, собираясь с мыслями. Потом важно выпрямляется у него на руках, сжимая свою палочку.

— Я — Волшебная Фея Волшебной Любви! — выпаливает она, сияя.

И прежде чем кто-либо успевает среагировать, она резко взмахивает розовым сердечком. Сначала указывает на меня. Потом стучит им по лбу Славы. Легко, по-детски нежно.

— Бдысь! — торжественно произносит она. — Теперь у вас много любви.

Смеется, довольная своим колдовством, обнажая мелкие молочные зубки.

— И я феячу навсегда, —Катя машет палочкой и опять обнажает мелкие зубки в улыбке, — вот такая я фея.

***

Мои хорошие, я вас приглашаю в новинку! Там тоже будет сложно и эмоционально “После развода. мы не сберегли нашу любовь”

https://litnet.com/shrt/DGJF

— Мы разводимся, — выдыхает мой муж, и я слышу в его голосе облегчение от своего признания. — Потому что я так больше не могу.

Будто он вскрыл нарыв.

Тошнота усиливается

— Мы не можем, — в гостиную бесшумно заходит моя младшая сестра Альбина.

— Что это значит? — тихо спрашиваю я.

— Мы устали лгать, — угрюмо отвечает Демид, не отводя от меня своего безжалостного взгляда. — Семье. Детям. И самим себе.

— Мы с Демидом любим друг друга, — моя сестра слабо улыбается. — Теперь ты это знаешь.

Муж честно рассказал, что любит мою сестру и что хочет развод, а потом мы узнаем, что я беременна. Перед родами моя сестра Альбина предлагает отдать им на воспитание моего еще нерожденного младшего сына, ведь тогда всем будет проще.

https://litnet.com/shrt/9-9x

25

Катя рвет серебристую упаковку. Скотч трещит, бумага шелестит, рвется с сухим хрустом. Вот уже белеет угол коробки с куклой – подарок Лоры. Катюша охает, бросает наполовину разорванную куклу и набрасывается на большой, тяжелый прямоугольник в ярко-розовой бумаге – кукольный домик от Артура. Бумага летит клочьями.

— Что же там? — причитает удивленно моя мама над ней. — Что-то очень красивое…

— Ой! — вырывается у Катюши, когда под слоем бумаги и картона показывается яркий фасад домика с окошками. Ее глаза – огромные синие блюдца.

Она переводит взгляд на брошенную куклу, потом снова на домик, потом опять на куклу.

Торопится! Пальчики путаются в лоскутах упаковки, не могут подцепить картонную клапан на кукольной коробке. Она кряхтит, морщит носик.

— Дай помогу, — тихо говорит Лора, протягивая руку.

— Дай сюда! — тут же ворчит Артур, но его рука тянется к коробке синхронно с Лориной.

Их пальцы, неуклюжие и неловкие, почти сталкиваются над коробкой. Артур резко отдергивает свою, будто обжегся. Лора аккуратно поддевает ногтем картонную полоску, и коробка раскрывается с легким щелчком.

— Какие у меня подраки... — шепчет Катюша, завороженно глядя то на белокурую куклу в пышном платье, которую она тут же выхватывает, то на открывшийся фасад домика. — Какая куколка! — Она смеется, звонко и громко.

Солнечный зайчик от хрустальной подвески люстры прыгает по белокурым волосам игрушки.

Я сижу на софе. Справа – Костя. Его рука лежит на софы дивана за спиной Ани, его жены.

Аня – миловидная, с теплыми карими глазами и усталыми тенями под ними. Похоже, ночь не спала.

Рядом с Аней — мой папа. Пузатенький, расслабленный и немного сонный. Лениво следит за Катей.

Напротив на диване – Слава и Маша.

Маша пристроилась к нему вплотную, ее голова лежит на его плече. Ее рука, тонкая, с аккуратным маникюром, держит его ладонь. Свободной рукой Слава медленно вращает бокал с водой, в которой плавает листочек мяты и лед.

Картинка – открытка про семейное счастье. Идиллия. Если не знать, какой раздраженной она была на втором этаже у библиотеки.

Родители Славы притаились за его спиной и спиной Маши. Марина Петровная, моя бывшая свекровь, заботливо поправляет ворот платья Маши. Поглаживает ее по плечу и вновь смотрит на Катю.

— У тебя очаровательная малышка, — наклоняюсь я к Косте, шепчу так, чтобы слышал только он.

Запах его свежего морского одеколона смешивается с ароматом вишневого пирога, доносящимся из кухни.

Костя поворачивает голову. Его лицо, когда-то угловатое и вечно нахмуренное, смягчилось. В уголках глаз – мелкие лучики морщинок от улыбок. Он смотрит на Катю, которая теперь пытается запихнуть куклу в крошечное окошко домика, и кивает.

— Я… Очень боялся, что родится сын.

— Почему? — удивляюсь я шепотом.

Он усмехается, тихо, только для нас двоих. В его смехе – отголоски того дерзкого пацана, который показывал отцу средний палец.

— Потому что я прекрасно помню, каким мелким демоном был. Как я всем мотал нервы. Как у всех вокруг дёргался глаз от моих выходок. — Он бросает быстрый взгляд на Славу, и в его глазах мелькает что-то вроде извинения.

— Особенно у меня дёргался глаз! — вдруг вклинивается Маша с того дивана.

Ее голос звучит нарочито весело, фальшиво. Она поднимает голову с плеча Славы, ее улыбка слишком широка:

— Скандалы-то ты знатные заводил.

Она смеется, но смех резкий, без тепла. Ее пальцы сильнее впиваются в руку Славы. Он не шевелится, только его челюсть чуть напряглась.

Аня, по другую сторону от меня, мягко кладет руку на округлившийся живот – у них будет второй. Она переводит многозначительный взгляд с Маши на Костю.

— Ну, я, пожалуй, уже готова и к мальчику, — говорит она спокойно, но в ее глазах – вызов и нежность одновременно. — Раз уж с первым ангелом так повезло. — Она гладит живот.

Костя медленно выдыхает, поворачивается к ней.

— Я буду помнить, что все крики и истерики проходят со временем, — он берет ее руку, прижимает к своим губам. Вновь смотрит на отца, а потом на меня, — главное… терпение.

— Да уж, — кивает мой папа, — с детьми терпения надо вагон. Нет, целый поезд.

— Несколько поездов, — хмыкает мой бывший свекр. — А потом еще парочка.

У окна, опершись о раму, Гриша отрывается от стакана с лимонадом. Лед звенит о стекло.

— Аж не верится, что Катьке уже три, — хмыкает он. Тоже давно уже не мальчик. — Кажется, что вот только все гуляли на вашей свадьбе, Костя. Желали счастья и любви. А Катьке уже три года.

Слава со смехом отставляет бокал. Звук стекла о дерево журнального столика – резкий, влажный.

— А представьте, каково нам? — Его голос, густой, с легкой хрипотцой, наполняет комнату. Он окидывает взглядом Костю и Гришу. Взгляд теплый, отеческий, с той самой терпеливой снисходительностью, которая когда-то успокаивала и меня. — Кажется, что вот вы двое только под стол вдвоём ходили, падали и голожопые бегали по дому, орали боевой клич… А уже один с женой и дочерью, — он кивает на Костю и Аню, — а второй скоро заканчивает университет. — Его взгляд останавливается на Грише.

В уголках глаз Славы – те же лучики улыбки

Неудержимая волна тепла накатывает на меня. Воспоминания: Слава, весь в пене, ловит визжащего голого Гришу, вылезшего из ванны и мчащегося по коридору.

Слава, строгий и непреклонный, заставляющий Костю склеивать разбитую хрустальную вазу – подарок его матери.

Слава, читающий на ночь «Незнайку» двум неугомонным головам на подушке, его голос – ровный, убаюкивающий.

Наш общий смех, наши редкие тогда ссоры… Любовь. Та, настоящая, теплая, глубокая.

Она жива в этих картинках прошлого. Я ловлю его взгляд. Он смотрит на меня. Не на Машу, прильнувшую к нему, а на меня. И в его темных глазах – отражение моих воспоминаний.

И ему сейчас тоже от них тепло.

Не горько, а именно тепло и уютно. Он тоже больше не боится оглядываться назад.

— Сколько лет прошло, — говори он и смеется, — у нас уже внучка…

Маша резко выпрямляется на диване. Ее рука вырывается из руки Славы. Веселая маска спадает, обнажая напряженные скулы, поджатые губы.

Ей душно, неуютно. Она не имеет к этим воспоминаниям никакого отношения. Они – как чужая территория, куда ей вход воспрещен. Они – доказательство той любви, которая была до нее.

И эта любовь до сих пор ее пугает и злит.

— Хватит, — довольно резко требует она, и мы все на нее удивленно смотрим.

26

— Хватит скучать о прошлом, — Маша неловко улыбается, стараясь смягчить свой голос.

Затем она пытается спрятаться за веселостью.

— Да что вы все застряли в прошлом! — ее голос звенит, слишком громкий, слишком резкий для уютной гостиной. Она насильно вставляет в него смешок. — Главное то, что сейчас! Сейчас у нас праздник! Сейчас!

— А я сейчас вам нафеячу Любовь! — тут же подхватывает Катя, вскакивая с ковра. Она размахивает розовой палочкой с сердечком, забыв про куклу и домик. — За ваши подарки! — Она целится палочкой сначала в Артура, который мрачно ковыряет пальцем ворс ковра. — Бдысь!

Потом – на Лору, сидящую рядом с разорванной упаковкой. — Бдысь!

Лора резко краснеет, будто ее действительно обожгло волшебством. Она опускает глаза, пряча смущение. Артур же фыркает, как взбешенный котенок, и резко вскакивает.

— Я хочу жрать! — объявляет он на всю гостиную, голос злой, сдавленный. — Достали уже с феями и любовью! — Он разворачивается и сердито шагает к двери, нарочито громко топая.

— Ой, какой ты громкий, — моя мама вздыхает.

За его агрессией я ловлю другое – мгновенную растерянность, быстрое смущение, которое он тут же прикрыл вспышкой гнева.

Как Слава когда-то. Но другие, похоже, не заметили. Для них Артур опять просто взорвался.

— Артур! — голос Славы вибрирует в воздухе, властный, привыкший к повиновению. Он встает с дивана. — Мы все пойдем за стол. Что опять за фокусы? Немедленно вернись!

Артур останавливается у высокого комода, спиной ко всем. Его плечи напряжены. Он не оборачивается, только скрещивает руки на груди – маленький, но уже такой узнаваемый жест неповиновения, который проживали все мальчики в нашей семье.

Молчание.

— А, может, правда за стол? — торопливо встает и Маша. Ее голос дрожит. Она пытается спасти ситуацию. — Подарки все подарены… Пирог, наверное, уже остывает… — Она делает неуверенный шаг к двери в столовую, бросая тревожный взгляд на Славу, на Артура, на меня.

Мои и родители Славы напрягаются.

Лора тем временем поднимается с ковра и подсаживается ко мне на диван. Ее тело теплое, гибкое. Она прижимается ко мне боком, ища утешения в этой внезапной напряженности. Ее губы касаются моего уха, шепот горячий и доверительный:

— Мам… А я вот совсем не верю, что Костя и Гриша были маленькие. И что вы с дядей Славой были вместе.

Я почему-то задерживаю дыхание.

Ох, чует мое сердце сегодняшний день будет очень непростым.

— Вместе-вместе. Как папа с мамой, — Она вздыхает, ее пальцы бессознательно теребят край моей блузки. — Я вот недавно нашла ваши фотографии… в старой коробке на антресоли. С вашей свадьбы…

Маша, уже почти у двери, замирает как вкопанная. Ее спина напрягается, будто по ней ударили безжалостным кнутом и вспороли кожу.

Она медленно, очень медленно поворачивается. Ее лицо – маска, но глаза… глаза горят холодным, испуганным огнем. Они прикованы к Лоре.

Лора, увлеченная, будто не замечает этого смертоносного взгляда. Она смотрит на меня огромными, честными глазами, полными детского любопытства и какого-то необъяснимого сожаления.

— …ты там такая счастливая, — шепчет она. — И дядя Слава… А потом вы там с Костей и Гришей… Они такие мелкие, будто совсем и не они.

Тишина. Абсолютная.

Даже Катя замерла с палочкой, почувствовав грозу.

Воздух искрит от напряжения, которое исходит от Маши.

Прошлое ворвалось в комнату через уста ребенка и разорвало хрупкую ткань настоящего.

Слава стоит неподвижно, его взгляд прикован к Лоре, а потом медленно, очень медленно, переходит на меня. В его глазах – опять растерянность.

Я ловлю себя на мысли: вся эта теплый, шумный, неловкий праздник… Маша не хочет быть здесь.

Маша сейчас стоит на тонком льду, а под ним – темная, холодная вода.

Вода нашего со Славой прошлого, ее обиды, ее ревность, ее страх.

Мы со Славой наши обиды, наши сожаления и нашу вину прожили, приняли и осознали, а Маша застряла посреди хрупкого льда.

И Лора только что бросила в этот лед камень.

— Это было давно, Лора, — говорит наконец Слава и мягко улыбается Лоре. — Об этом и речь.

— Но было же, — упрямо заявляет моя Лора, которая так любит философствовать и говорить о жизни, — все это было.

— Теперь есть другое, — Слава пожимает плечами.

— Да, — Лора кивает. — Другое, дядя Слава. Вы другие. Вы совсем другие с мамой…

Я должна ее остановить.

Не время сейчас вести печальные разговоры о прошлом, но я почему-то не могу ни слова сказать. никто не может.

Даже болтливая и громкая Катя серьезно замолчала на полу, прижав к груди волшебную палочку. Даже рот приоткрыла.

— А какие мы там молодые, — мама Славы пытается спасти ситуацию.

— Я когда смотрю на эти фотографии, — моя мама тоже понимает, что надо свернуть разговор в другую сторону, — аж плакать хочется. Мне тогда казалось, что я толстая, представляете?

— Мама так больше не улыбается, как улыбается на тех фотографиях, — Лора смахивает со лба локон непослушных волос.

— А, может, тебе лучше смотреть фотографии со свадьбы твоей мамы с твоим папой? — мило предлагает Маша, но я слышу в ее голосе женское отчаяние.

— Я и их смотрела, — Лора смотрит на Машу открыто и честно. — Там мама как мама, а вот с тобой… — переводит взгляд на опешившего Славу, — там другая мама. И ты другой. Вот как так?

Слава прижимает пальцы к переносице и опускает взгляд, а затем…

Нет, Слава. Не надо сейчас смотреть на меня. Пожалуйста.

Есть моменты, когда женщина чует, что после все в груди перевернется вопреки здравому смыслу. Вопреки прожитым годам. Вопреки смирению после двух разводов. Вопреки спокойным ночам без тоски, сожалений и мыслей о любви, что погасла.

Но… Слава поднимает на меня взгляд.

27

Слава поднимает на меня взгляд.

И все.

Весь мир останавливается. Резко. Будто кто-то вырвал вилку из розетки. Звуки — смех Кати, ворчание Артура у комода, шепот взрослых — исчезают. Воздух густеет, становится тягучим, как теплый мед. Я не слышу даже собственного дыхания.

Только он. Его глаза. Темные, глубокие, с морщинками у уголков — знакомые до каждой прожилки и вдруг... чужие. Не глаза отца моих детей. Не глаза друга. Не глаза бывшего мужа. Не глаза близкого человека. Не родственника.

Это глаза мужчины. Мужчины, который смотрит на меня так, будто видит впервые. Или... вновь.

Его зрачки внезапно расширяются. Широко. Очень широко. Будто втягивают в себя весь свет комнаты, всю суету, всю реальность. В них — вспышка