Бывший муж. Ты забыл, как любил меня

— Вячеслав! — Громовой раскат свекра. — Прекрати немедленно!

Пауза. Напряжение висит в воздухе густым, липким туманом. Потом — спокойный, ровный голос Славы, отчетливо долетающий сверху:

— Я планировал поговорить с вами позже, мама и папа. Но раз уж явились — В его тоне слышится усталая ирония. — Что ж… Будет второй серьезный разговор.

Я чувствую, что я зверски устала. Я даже плакать не хочу. Мне бы просто полежать в тишине и полумраке, но у наших родителей — другие планы. Они ведь против развода.

— Уходите, пожалуйста, — умоляю я, обращаясь к своим родителям. Голос предательски дрожит. — Оставьте нас. Мы сами разберемся…

— Что?! — Отец смотрит на меня, будто я сказала нечто чудовищное. — Дочка, мы приехали вас мирить! Ради вас! Ради внуков! Вы же не дети! Все пары через это проходят! Главное сейчас вам мозги вправить!

— Мирить двух упертых дураков! — подхватывает мама, энергично кивая. — заскучали вы, видимо! Слишком хорошо живете! Скучно стало!

Сверху снова грохот шагов. Все трое спускаются. Слава идет впереди, лицо — каменная маска, лишь в уголках губ — тень усталости или раздражения. За ним — его родители.

Свекровь вся в напряжении, ее маленькая фигурка в кашемировом пальто кажется почти девичьей. Лицо бледное, кроме двух ярких пятен румян на скулах.

Свекор пунцовый, дышит тяжело, его мощная шея напряжена, как у разъяренного быка. Тяжело ступает за женой, его мощная, некогда атлетическая, а теперь заметно обрюзгшая фигура спрятана под добротным драповым пальто.

Мои родители тут же выпрямляются, занимая «боевые» позиции в гостиной. Мама подбоченивается, отец расправляет широкие плечи.

Слава останавливается посреди комнаты. Он не садится. Взгляд его скользит по всем нам, холодный, оценивающий. Потом он делает глубокий вдох и говорит. Громко. Четко. Официально. Будто зачитывает приговор:

— Мама, папа. Людмила Александровна, Валерий Сергеевич. — Он кивает каждым из наших родителей. — Я понимаю ваше беспокойство. Но решение принято окончательно. Мы с Кариной разводимся, и да, — он делает паузу, его взгляд на мгновение встречается с моим, — у меня есть другая женщина. Это факт, и я его больше не скрываю и не намерен скрывать.

6 10 лет назад

— Что?! Другая?! Славик, ты с ума сошел?! — визгливо вскрикивает свекровь. — Какая другая? Ты что такое говоришь? Жена у тебя красавица, умница…

— Душа не лежит, — мрачно отвечает Слава, а я отворачиваюсь.

— Что ж ты за дурак? — гремит свекор. — Ты нас решил все сделат темой для сплетен? Погулял и хватит! О сыновьях подумай!

— Молодая шалава, наверное, — шипит моя мать, бросая на Славу яростный взгляд.

Слава устала вздыхает и трет переносицу со словами:

— Вы сейчас все на эмоциях… Я понимаю…

— Сынок, одумайся… — мой отец пытается подойти к нему, но Слава отступает на шаг, его рука вскидывается в предостерегающем жесте.

— Достаточно, — он не повышает тональность, но все замолкают. Ледяной голос, не допускающий возражений. — Это наша жизнь. Наш брак. Карина и я — не та семья, которая будет годами существовать ради долга, притворяться ради детей.

Он смотрит прямо на меня, и в его взгляде, кажется, мелькает что-то… извиняющееся? Или просто усталость?

— Я не имею морального права занимать годы жизни у женщины, с которой я мог бы остаться только из глупого, трусливого желания «не навредить сыновьям» или «сохранить лицо». Я и так отнял у нее полгода. Этого достаточно. Я так жить не хочу.

Он поворачивается к нашим родителям, его поза прямая, почти вымученно-официальная.

— Я настойчиво прошу вас всех уйти. Сейчас. Не усугубляйте ситуацию, в которой Карине и так невероятно тяжело. Дайте нам время и пространство.

Горечь, острая как лезвие, подкатывает к горлу. Мой заботливый муж. Разрушил семью, представил меня любовнице, а теперь защищает от родни. Герой.

И говорит им, что мне тяжело и больно.

— Ты же потом, дурак, пожалеешь… — начинает свекор, но его перебивает моя мать.

Ее глаза сверкают новой идеей.

— Внуки! — выпаливает она. — Мы забираем Гришу и Костю! Сейчас же! Пока вы тут свои глупости устраиваете! Если вам на них наплевать… то нам — НЕТ!

Слава закрывает глаза на мгновение, будто собираясь с силами. Потом кивает, коротко и резко.

— Если мальчики захотят поехать с вами — пожалуйста. Пусть едут. Им действительно не нужна эта… атмосфера сейчас, — Он машет рукой в сторону лестницы. — Они наверху.

Это как сигнал к атаке. Четверо взрослых людей бросаются к лестнице, толкаясь в дверном проеме. Их возбужденные голоса, споры — «Гриша с нами!», «Костя поедет к нам!» — сливаются в оглушительный гул, который поднимается наверх и растворяется в коридорах второго этажа.

Слава отходит к окну, спиной ко мне. Он накрывает лицо ладонями, плечи слегка подрагивают. Стоит так, вслушиваясь в возню наверху — в приглушенные вопросы бабушек и дедушек, в неразборчивые ответы мальчишек. Я стою у телевизора, обхватив себя руками, пытаясь сдержать дрожь. Запах родительских духов еще висит в воздухе, смешиваясь с горьковатым ароматом травяного чая и дождя, который они принесли с собой.

— Главное пережить первые три дня, — говорит Костя. — Они будут самые сложные для нас…

— Для нас? — усмехаюсь я. — Нет больше никаких нас, Слава.

— Мы все еще родители двух мальчишек.

Проходит вечность. Или десять минут. Шум стихает. Снова топот по лестнице. Наши родители спускаются, ведя за собой сыновей. Гриша — бледный, с опухшими от слез глазами, держится за руку свекрови. Он несет рюкзак. Костя — мрачный, с каменным лицом, ссутулившись, шагает рядом с моими родителями. В его руке — игровая приставка в чехле. Они даже не смотрят в нашу сторону.

— А когда мы вернемся? — тихо всхлипывает Гриша, глядя на меня.

— На выходных побудете у нас, солнышко, — отвечает свекровь, ласково, но властно, подталкивая к выходу. — Отдохнешь. Папа с мамой… разберутся.

Костя же молчит. Не прощается, и даже не фыркает

Они копошатся в прихожей, надевая пальто, что-то бормоча друг другу. Потом — последние наставления, брошенные в нашу сторону:

— Одумайтесь!

— Не губите семью!

— Не рубите все так резко, дурные!

Я все еще стою окаменевшая. Шаги. Слава медленно подходит ко мне. Он останавливается в метре, не решаясь приблизиться. Мы смотрим друг на друга в тишине, и я выхожу из гостиной.

И тут входная дверь снова приоткрывается. На пороге — моя мать. Она проскальзывает внутрь, быстро подходит ко мне, подается вперед Ее губы, липкие от помады, прикасаются к моему уху. Голос — шепот, горячий, настойчивый.

— Ты не теряйся сейчас! — Ее пальцы сжимают мою руку. — Вы тут одни. Используй шанс! Пошли скандал! Разбей что-нибудь! Покричи! А потом… — Она делает многозначительную паузу. — Помиритесь. В горизонтальной плоскости. Ты же женщина… Понимаешь? Нельзя его вот так просто отпускать… За своего мужика надо бороться… Просто у мужа твоего сейчас сложный возраст…

Она отстраняется, смотрит на меня ожидающе. Потом быстро поворачивается и исчезает за дверью, оставив после себя шлейф духов и этот чудовищный, пошлый совет.

Я оглядываюсь на Славу, который замер в проеме двери гостиной. Вероятно, он слышал слова моей моей мамы. Он вздыхает.

— Глупый совет, — подытоживает он и прячет руки в карманы брюк. — И меня никогда не заводили крики и женские истерики.

7 10 лет назад

Ручка скользит по бумаге, оставляя чернильные росчерки, похожие на шрамы. Карина Грознова. Моё имя. Рядом – Вячеслав Грознов.

Его имя. Рядом, но уже не вместе.

Воздух в переговорной адвокатской конторы тяжелый, спертый, пахнет пылью старых папок, дешевым кофе из автомата в коридоре и… одеколоном Славы.

Все тот же, древесно-пряный. Запах моего прошлого, запах моей любви и разочарования.

Подписываю. Лист. Еще лист. Бумага шуршит под моей рукой. Ручка липкая от пота. Адвокат Славы – молодой, подчеркнуто корректный – аккуратно подвигает следующий документ.

Я вижу цифры. Дом – мой.

Дача – моя.

Машина – моя.

Половина накопленного за пятнадцать лет – на моем счету. И его обязательство – в течение года выкупить у меня мою долю в небольшом, но стабильном бюро по проектированию инженерных сетей. По рыночной цене. Без споров, без затягивания.

Щедро, – холодно отмечает мысль где-то в выжженной пустыне моего сознания.

Он откупается. Чист, как слеза ангела. Оставил жену не на улице, не с пустыми карманами. Молодец, Слава.

Герой.

Финансово – я в плюсе. Солидно.

Но сердце… Сердце – комок мертвого пепла в ледяной скорлупе. Оно не бьется при виде этих цифр. Оно не бьется вовсе.

Деньги? Кому они нужны, когда потерян мой любимый муж?

Краем глаза вижу его руку. Сильная, знакомая до каждого напряженного сустава.

Он берет свою ручку – дорогую, матово-черную. Ставит подпись рядом с моей. Решительно. Уверенно. Без тени сомнения, без малейшей дрожи. Каждый росчерк – трещина в моей душе.

Вот так легко, вот так окончательно он рубит пятнадцать лет. Как будто подписывает счет за обед. Уверенность в его движениях – новый удар. Это не импульс, не срыв. Это продуманное, взвешенное, твердое решение, от которого мне нечем дышать.

Адвокаты – мой и его – вежливо забирают подписанные стопки.

— Минут десять, – говорит мой, пожилая женщина с усталыми, но добрыми глазами. – Подошьем, заверим, принесем ваши экземпляры.

Адвокаты выходят. Дверь тихо притворяется.

Остаемся вдвоем. В этой холодной коробке с дорогим деревом стола и бездушными картинами на стенах. Боль накатывает волной, горячей и тошнотворной.

Сидеть рядом со Славой – пытка.

Каждая клеточка моего тела помнит его тепло, его запах, его смех. А теперь – только холодная стена отчуждения.

Мои пальцы впиваются в колени сквозь тонкую ткань юбки. Больно.

Он поворачивается ко мне. Не полностью, чуть развернув плечо. Его взгляд скользит по моему лицу, оценивающий, осторожный.

— Карина, – голос его тихий, ровный. Тот самый, которым он когда-то уговаривал меня не волноваться перед родами. — Я… планирую познакомить мальчиков с Машей. В эти выходные.

Я резко поворачиваю голову к окну, где за толстым стеклом копошится серый город. Хмыкаю. Коротко, сухо. Что еще можно сказать? Благословить?

Он ждет секунду. Потом продолжает, терпеливо, как ребенку объясняет:

— Я подумал… Возможно, ты захочешь присутствовать. При знакомстве. Чтобы… — взыдахет, — увидеть, как она с ними будет. Как отнесется. Чтобы у тебя не было лишних тревог потом.

Он делает паузу, будто давая мне вникнуть.

— И… твое присутствие, возможно, снимет часть их агрессии, страха, паники… но если ты против… Я пойму.

Еще пауза. Глубже и напряженнее. Его пальцы слегка постукивают по полированному дереву подлокотника кресла. Тук-тук-тук.

Этому стуку вторит пульсация в висках.

— Но, Карина, – он смотрит прямо на меня, и в его глазах – не злость, а какая-то усталая настойчивость, – тебе, возможно, не стоит сейчас отстраняться от сыновей. Впереди… опеки и их проживания. Они уже в том возрасте, когда их мнение будет решающим. Им нужно знать, что ты рядом.

Молчу. Словно язык прилип к небу. Горло сжато тисками. Что я могу сказать? Что видеть его – невыносимо? Что мысль о его Маше рядом с моими сыновьями – мой личный кошмар? Что я боюсь этого выбора, который им предстоит?

Смотрю в окно на мокрые крыши.

Он вздыхает. Тихо. И тоже замолкает. Его постукивание по подлокотнику становится чуть громче, ритмичнее. Тук… тук… тук… Отсчитывает секунды нашего общего молчания, нашего общего конца.

Дверь открывается. Адвокаты возвращаются. Улыбаются дежурно-профессиональными улыбками. Несут аккуратные папки с золотыми тиснеными буквами.

— Вот ваши экземпляры, все заверено, подшито, печати…

Я вскакиваю так резко, что кресло скрипит. Хватаю свою папку, почти вырываю ее из рук женщины. Бумага тяжелая, официальная, смертельная.

—Спасибо, — выдавливаю что-то похожее на слова и устремляюсь к выходу. Ноги ватные, но я заставляю их двигаться быстро. Надо уйти. Сейчас же. Пока не рухнула здесь, на этом холодном полу.

Голос Славы останавливает меня у самой двери. Я замираю, не оборачиваясь. Спина напряжена как струна.

— Я до вечера буду ждать твой ответ. Мне надо и Машу предупредить, если ты будешь присутствовать. Ей тоже непросто.

Я медленно, через силу, поворачиваю голову. Наши взгляды встречаются через всю длину переговорной.

Его глаза, но не злые. Не торжествующие. Не холодные. В них… терпеливое ожидание. Готовность принять любой мой ответ – крик, молчание, согласие или отказ.

И глубокая, невысказанная усталость от всего этого кошмара, который он сам устроил.

Как тяжелый, неудобный груз. В этом взгляде нет любви. Но нет и ненависти.

Есть лишь обреченная решимость идти до конца по выбранному пути и… эта странная, неистребимая терпимость ко мне, к моей боли, к моему горю. Как будто он взял на себя роль палача и сиделки одновременно.

И я бы приняла и поняла его взгляд, если бы сама не любила.

— Я тебе позвоню вечером.

Резко дергаю ручку двери и выхожу в прохладный коридор. Бегу. Бегу от его терпения, от его щедрости, от его новой жизни, в которой мне нет места. Бегу, прижимая к груди папку с печатями, скрепившими мое фиаско.

8 10 лет назад

Дверь новой квартиры захлопывается за нами с глухим, слишком громким звуком. Эхо разносится по просторному, еще неуютному холлу. Воздух пахнет свежей краской, новым ковром и... чужим. Чужой жизнью. Моей новой жизнью. Я чувствую, как Костя и Гриша застыли по бокам. Напряженные, молчаливые и протестующие.

— Вот мое новое логово, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без фальшивого оптимизма. — Раздеваемся.

— Привет, — тихий голос заставляет нас поднять головы.

Маша стоит в дверях гостиной, сжимая край свитера. Улыбка натянутая, настороженная.

— Здравствуйте, Костя, Гриша.

Голос дрожит чуть слышно. Она пытается поймать мой взгляд, ищет защиты.

Молчание. Гулкое, как пустота в старом доме Карины.

Потом – взрыв. Костя резко дергает плечом, сбрасывая куртку прямо на пол. Гриша, подражая брату, швыряет свой пуховик следом. Две кучи ткани – черный протест на светлом паркете.

Затем Костя скидывает грязные кроссовки в сторону вешалки. Они падают на паркет с глухим стуком. Гриша, глядя на брата, копирует движение, только его кеды летят дальше.

— Поднимите куртки и аккуратно поставьте обувь, — голос вырывается резче, чем хотелось.

Я ловлю Костю под локоть, мягко, но не позволяя отстраниться.

Гришу — за плечо. Чувствую, как их мышцы напряглись под пальцами.

— Здесь уважают порядок. Понятно?

Костя смотрит куда-то мимо меня, в стену. Гриша бурчит что-то неразборчивое под нос.

Мария мгновенно кидается к брошенным курткам:

— Я сама…

— Маша, стой. — Мой голос останавливает ее на полпути. Она замирает, сжимая в руках Гришину куртку. — Пусть сами. Это их вещи. Их ответственность.

Костя смотрит на меня. В его темных глазах — вызов, ненависть, обида. Он резко наклоняется, хватает свои кроссовки, топает к вешалке и швыряет их в угол подставки с таким видом, будто делает мне одолжение. Гриша, вздохнув, подбирает кеды и осторожнее ставит рядом. Потом берет у Маши свою куртку и вешает на крючок вешалки.

— Кстати, я Маша, — повторяет она тише, пока мальчики возятся с обувью. — Рада вас видеть.

Костя выпрямляется, окидывает ее холодным взглядом с ног до головы.

— Жрать охота, — заявляет он, игнорируя представление. Голос хриплый, грубый.

Мария не моргнув, отвечает легкой улыбкой, хотя вижу, как напряглись уголки ее губ.

— Отлично! Как раз стол накрыт. Пойдемте на кухню? Я приготовила курицу с картошкой, как любит... как говорил ваш папа. И пирог яблочный.

— Всех достали уже, — бормочет Гриша, но плетется за братом в сторону кухонного проема. Его взгляд скользит по новой мебели, по картинам на стенах — все здесь чужое, непривычное. Как и эта женщина.

Маша задерживается на секунду, ждет, пока мальчики скроются за дверью. Поворачивается ко мне, ее лицо близко. Чувствую тонкий, ванильный шлейф ее духов, смешанный с запахом запеченной курицы из кухни. Она шепчет, почти беззвучно:

— Слава... Карина? Она точно... не придет? Не передумала? Может, подождать еще?

Глоток воздуха кажется ледяным. Представляю ее — Карину. В нашем... в ее пустом доме. Сидит ли она сейчас на кухне, обхватив локти? Смотрит в окно на наш старый двор? В доме, где все пахнет прошлым, детьми, нами. Где теперь так тихо. Где она совсем одна. Камень вины снова давит на грудь.

— Нет, — отвечаю тихо, резко. — Не придет. Не ждать. Она... отказалась.

Маша кивает, понимающе, но в ее глазах мелькает тень облегчения. Ей и так страшно. Я притягиваю ее к себе, обнимаю за плечи, вдыхаю ваниль. Она теплая, живая. Моя.

На секунду вина из груди исчезает, но она вернется, и я опять вернусь мыслями к Маше, которую оставил.

Но быть с ней я больше не мог… Нельзя быть с женщиной из-за долга, из-за чувства вины, из-за благодарности за прошлое. С ней надо быть по любви, а иначе… женщина рядом станет отвратительной до тошноты.

И у Карины будет возможность быть с тем, кто ее будет любить, желать, жаждать…

— Они будут испытывать тебя, Маш, — шепчу в очаровательное маленькой ушко. — На прочность. На терпение. Будь готова. Это... непросто.

Она отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. Ее лицо серьезно, решительно.

— Я готова, Слава. Я понимаю. Я...

Ее слова тонут в грохоте и звоне бьющегося стекла, доносящихся с кухни. Потом — приглушенный, но яростный вопль Кости:

— Да блин! Черт!

Обмениваюсь с Машей быстрым взглядом. Испытание началось. Раньше, чем я ожидал. Мы почти бежим на кухню.

Картина хаоса. На полу возле стола — осколки большой стеклянной формы для запекания. В луже золотисто-коричневого соуса и кусочков овощей лежит перевернутая курица. Запах специй, чеснока и горячего жира ударяет в нос, смешиваясь с резким запахом разбитого стекла. Костя стоит посреди этого месива, лицо багровое от злости. В его руке — оторванная куриная ножка. Он откусывает от нее большой кусок, с яростью жует, не глядя ни на кого. Соус капает ему на растянутую толстовку. Гриша стоит в стороне,а в его руках — противень с яблочным пирогом.

— Что... что случилось? — спрашивает Маша, голос дрожит.

— Уронил! — выкрикивает Костя, брызгая крошками мяса. Жует агрессивно, с вызовом глядя на меня. — Я нечаянно! Ну и что? Твоя курица дерьмо, слишком сухая!

Он врет, что нечаянно. Это был осознанный вызов. Я чувствую, как Маша напрягается рядом, готовая броситься убирать, извиняться. Кладу ей руку на предплечье, останавливаю.

Смотрю на Костю. Не на беспорядок. На него. На его гнев. На живое, пусть и искаженное злобой, лицо.

Мои сыновья не закрылись наглухо. Они бунтуют. Бунтуют, потому что любят, а, значит, контакт возможен. Значит, не все потеряно.

Я все равно им нужен, поэтому из них прет агрессия.

— Гриша, — говорю я спокойно, глядя на младшего, — оставь в покое пирог, и принеси, пожалуйста, веник и совок.

— К черту тебя, — рычит с набитым ртом Костя.

Но он не убегает. Он остается на кухне. Пусть смотрит на меня с ненавистью, но он все еще тут.

— Ладно меня и Машу ты лишил курицы, — хмыкаю я, — но ты и брата оставил курицы.

— Да пофиг, — фыркает Гриша, но я вижу, что ему не пофиг.

— И я ведь, как знал, — прищуриваюсь на Костю с вызовом, — купил две курицы. Сейчас тут приберемся и запечем вторую.

— Козел, — шипит мой старшенький.

— А ты эгоист, — пожимаю плечами, — о родном брате забыл.

Гриша отворачивается, поджимает губы, а Костя выдыхает через нос. Первая спесь сбита.

Жаль, что Карины нет. Именно сейчас и она могла бы выстроить свой авторитет перед сыновьями, но…

Я понимаю. Ей больно.

9 10 лет назад

Край стула впивается в заднюю часть бедер через тонкую шерсть юбки.

Рядом, за другим столом, сидит Слава. Его профиль резок, непроницаем. Тот же древесно-пряный шлейф одеколона, что и в кабинете адвоката, бьет мне в нос, смешиваясь с цветочным парфюмом судьи.

Сыновья сидят рядом со мной, но будто за километр. Костя, мой старший, четырнадцатилетний скелет в рваных джинсax и черной толстовке, уставился куда-то в пол между своими огромными кроссовками. Его поза – сплошное "поскорее бы это закончилось".

Гриша, двенадцатилетний, съежился, пальцы белеют от того, как он сжимает край стула. Его щека, еще детская, пухлая, подрагивает. Я хочу положить руку ему на колено, успокоить, но боюсь, что он отшатнется. Как последние недели после знакомства с Машей.

Меня там не было. Я отказалась от этой экзекуции, но, видимо, зря. Слава был прав: мне стоило прийти, ведь я бы тогда не гадала, как прошла встреча, какие разговоры велись и, может быть, сыновья были бы ко мне сейчас помягче.

Судья – женщина с усталым, но внимательным лицом и строгой пучком седых волос – смотрит на мальчиков поверх очков. Голос у нее ровный, профессиональный, но в нем есть металл.

— Константин, Григорий, — начинает она.

Мои мальчики вздрагивают, поднимают головы. Гриша глотает и поджимает губы.

— Суд обязан выяснить ваше мнение, — поправляет очки, — условия проживания и у матери, и у отца признаны удовлетворительными. Каждый из родителей в состоянии вас содержать, и они настаивают на совместной опеке, попеременном проживании. Но мне важно услышать вас. Возможно, вы бы предпочли постоянное проживание с кем-то из родителей. С мамой или с папой? Постарайтесь объяснить, почему.

Тишина в зале становится густой, давящей. Слышно, как скрипит ручка у секретаря. Я чувствую, как кровь отливает от лица, оставляя кожу ледяной. Вот оно. Приговор. От детей.

Костя первым поднимает взгляд. Не на меня. На судью. Его лицо – маска циничного безразличия, но в уголках губ – знакомое мне с детства упрямство. Голос глухой, отрешенный:

— Совместная опека. Нормально.

— Угу, — Гриша кивает. — пусть будет так.

Гриша ерзает на стуле, его пальцы впиваются в край стула еще сильнее. Он бросает быстрый, виноватый взгляд на отца, потом в пол. Голосок тонкий, дрожащий:

— Мы... мы с папой говорили. Он сказал... что так честнее. Для всех. Чтобы и с мамой... тоже.

Мой заботливый палач. Он не просто разрушил наш мир – он теперь диктует детям, как им справедливо распределить осколки разбитой семьи между нами. Он убедил их, что нельзя забывать бедную мамочку. Опекун. Наставник.

Я сжимаю руки на коленях.

Костя фыркает, его голос то поскрипывает, то гундосит. Ломается.

— Да, честно. А вообще, я как-нибудь четыре года перетерплю. Потом свалю в универ. И будет мне пофиг, — Он отводит взгляд в окно, — отмучаюсь.

Гриша мрачнеет еще больше, его нижняя губа начинает предательски дрожать. Костя резко наклоняется к брату, заслоняя его от взглядов взрослых. Шепчет что-то быстрое, жаркое, прямо в ухо. Я ловлю обрывки: "...найду... универ с колледжем... после девятого ты тоже вместе со мной свалишь...... вместе, братан... Главное — перетерпеть..."

Перетерпеть. Перетерпеть жизнь. Перетерпеть меня. Перетерпеть мое уныние. Перетерпеть новую любовь отца. Четыре года каторги – и свобода. От всего. От нас. От этого ада, который мы им устроили.

Судья внимательно смотрит на них, потом переводит взгляд на нас с Славой. Ее лицо становится строже.

— Госпожа Грознова, господин Грознов, — ее голос звучит отчетливее, с ноткой упрека, направленной явно в мою сторону. — Вы обращались к семейному психологу? Все вместе? Вчетвером? Работали над тем, чтобы помочь детям пережить этот кризис? Чтобы наладить контакт?

Слава нервно проводит рукой по волосам. Его взгляд тяжелый, утомленный , скользит ко мне. В нем – ожидание, вопрос, и... что-то вроде укора.

Я поднимаю подбородок. Голос звучит чужим и пустым:

— Не вижу смысла.

Слава глухо вздыхает.

— Я пытался уговорить Карину. Неоднократно. Предлагал найти специалиста, пойти вместе. Получил твердый отказ, — говорит так, как будто докладывает о непослушном подчиненном.

— Долго мы еще тут будем торчать? — раздраженно цыкает Костя, вертя в руках телефон. — Утомили.

Судья смотрит прямо на меня. Ее взгляд жесткий, разочарованный. В нем нет сочувствия — только холодная констатация моей материнской несостоятельности.

— Госпожа Грознова, — говорит она отчетливо, отчеканивая каждое слово. — Разве вы не видите? Разве вы не понимаете, как им сложно? Как им сейчас нужна ваша поддержка? Ваша защита? Материнская забота? Они же дети!