
Полная версия:
Пока ты не будешь моей
Между его пальцами блеснула тёмная бусина.
Кейт осталась у штанги, сжав руки за спиной, чтобы спрятать дрожь. Хотелось извиниться, но вместо этого вырвались совсем другие слова:
— Даже не мечтай. Я никогда не буду твоей. Смотреть — можно. Трогать — нельзя.
Тишина стояла такая, что было слышно, как на дальней трибуне хлопает флаг.
Он посмотрел на кровь на пальцах. Кейт приготовилась к злости и отступила ещё на полшага.
Марко отошёл сам.
— Сказать словами было бы достаточно, — произнёс он. Потом попытался улыбнуться. — Губа мне ещё нужна. Я ею разговариваю.
— Я не… — Кейт остановилась. — Прости.
Он кивнул, достал из сумки салфетку и прижал к губе. Не спрашивал, что с ней случилось, не требовал продолжения.
Она смотрела, как на белом проступает красное.
— Больно?
— Терпимо. Но следующий раунд без зубов. Если он вообще будет.
Марко убрал салфетку и поднял мяч.
— И что теперь? — спросила она.
— Можно просто поиграть. Не на спор.
Он отступил с мячом к середине поля, оставляя ей выбор.
Кейт помедлила, потом пошла за ним.
Марко оглянулся, подбросил мяч и поймал. Когда она попыталась отнять, увернулся и побежал, нарочно замедляясь.
— Ты чёртова гора мяса! — взревела Кейт и понеслась за ним. — Стой на месте!
Они гоняли вдоль штрафной. Марко комментировал собственные финты: «Дюран принимает, Дюран разворачивается, Дюран рискует жизнью». Кейт хватала его за рубашку, промахивалась, ругалась и пробовала снова. На атласе остались зелёные пятна. Она заметила — и впервые за вечер не стала ничего поправлять.
У бровки она поймала его за рукав. Марко поднял руки и сел на траву.
— Сдаюсь, — сказал он. — Ты быстрая. Ты самая быстрая…
И тут Кейт рассмеялась.
Смех вырвался неожиданно. Кейт села рядом, закрыла лицо ладонями и смеялась до слёз. Мокрые медные пряди падали на щёки, она убирала их и снова не могла остановиться. Несколько минут назад ей казалось, что она всё испортила. Теперь Марко лежал на газоне и жаловался, что нападение на защитника останется без карточки.
Когда Кейт наконец отняла ладони от лица, он уже молчал и смотрел на неё.
Кейт выдохнула, справляясь с последними всхлипами смеха, и встретила его взгляд.
— Что? — она смазала со щеки смеховую слезу, и голос её вдруг стал неуверенным. Первый неуверенный голос за вечер. — Что смотришь?
— Ты совсем другая, когда смеёшься.
— Осторожнее. Сейчас договоришься до комплимента.
— Это он и был.
Она отвернулась, всё ещё улыбаясь.
— Милли говорит, я однажды смешно храпела. Это было восемь лет назад. Можешь запросить свидетельские показания.
— Мне и своих впечатлений хватит.
Первые капли упали ему на лицо.
Дождь быстро усиливался. Марко встал, подхватил сумку.
— Пошли под трибуну!
— Подожди. — Кейт запрокинула голову. — Я всё время от него бегу. От машины к двери, от двери к машине. Забыла, как это — просто постоять.
Он остановился рядом, не касаясь её.
Капли стекали по лицу и открытым плечам. Кейт знала, что через минуту замёрзнет, но пока не хотела двигаться.
— Кейт, — сказал он. Голос у него был хриплый.
— Не говори ничего, — она подняла на него мокрые глаза. — Я знаю, что ты сейчас скажешь. И я не готова это слышать.
— Тогда я не скажу. Я просто буду стоять рядом, — он встал в шаге от неё, лицом к тому же участку неба. — До конца часа. И ещё потом.
Марко подал ей пальто. Кейт набросила его на плечи, не отводя взгляда от тёмных трибун.
— Четыре минуты осталось, — сказала она. — Ты обещал отвечать на вопросы, а я так ничего и не спросила. Ладно. Один вопрос тебе. За щедрость к фонду.
Он задумался. Вода стекала с волос на воротник.
— Когда-нибудь ты захочешь быть со мной, рыжая?
Кейт долго смотрела на него. Ответить честно значило признать, что это желание уже появилось.
— Никогда, — сказала она.
Она послала ему воздушный поцелуй — двумя пальцами от самых губ — и пошла к тоннелю. Мокрый чёрный атлас лип к спине, медные волосы сбились на одно плечо. На этот раз Марко не приблизился.
Он смотрел ей вслед. Хотелось решить, что её «никогда» означает совсем другое. Но Кейт сказала именно это, и додумывать за неё было слишком удобно.
— Рыжая! Если передумаешь — предупреди! Я хочу успеть побриться!
Она не обернулась. Только рука, маленькая, изящная, поднялась над рыжей головой и показала ему средний палец — вежливо, с достоинством, как прощаются королевы.
Марко рассмеялся и пошёл собирать оставленные у поля туфли.
В тоннеле он отдал ей обувь и полотенце из сумки. Предложил отвезти домой, но Кейт уже вызвала такси. Он не стал спорить.
В машине она открыла телефон и некоторое время смотрела на экран. Потом набрала Милли.
— Ну? — спросила Милли. — Что он спросил?
— Спросил, стану ли я его.
— И что ты ответила?
Кейт помолчала. За стеклом проплывали мокрые огни вечернего Парижа.
— Что ты думаешь, я ответила, профессор? — тихо спросила Кейт.
— «Никогда», — сказала Милли. — Ты всегда так отвечаешь, когда не хочешь обсуждать.
— Тогда не обсуждай.
— Ладно. Ты нормально доехала?
— Почти. Позвоню завтра.
Кейт завершила вызов.
В стекле отразилась её улыбка. Она перестала улыбаться — и через минуту поймала себя на том же самом.
Глава 10. Сталь
Понедельник начался с того, что Марко Дюран слишком жёстко пошёл в отбор против молодого нападающего академии. Парень упал на газон, а тренер свистнул так, что обернулись даже вратари.
— Дюран, — прохрипел нападающий, поднимаясь, — вы всегда так знакомитесь с новичками?
— Только с теми, кто оставляет мяч без присмотра, — ответил Марко и протянул руку. — Извини. Переборщил.
— Третий раз за утро! — рявкнул тренер. — Дюран, это тренировка, а не личная вендетта. Что с тобой происходит?
— Недосып, — честно признался Марко. — И, кажется, я впервые в жизни не знаю, что с этим делать.
По полю прошёл смешок. Тренер отправил его пробежать дополнительные круги. Марко побежал, но от собственных мыслей уйти не сумел.
«Когда ты сегодня утром завязывал бабочку… ты думал о том, как я расстегну её зубами?»
Пластинка заикалась именно на слове «зубами».
После тренировки Марко вошёл в раздевалку и увидел Лео. Тот сидел на лавке с бутылкой воды и смотрел на него с выражением врача, которому пациент только что сам принёс диагноз.
— Даже не начинай, — предупредил Марко.
— Я ещё ничего не сказал. — Лео поднял ладони. — Хотя хотел спросить, почему ты сегодня пытался победить футбольный мяч в рукопашном бою.
— Мяч хотя бы не отвечает мне «никогда» с такой интонацией, будто это приглашение.
— Значит, Кейт не звонила? — Лео открутил крышку бутылки. — И ты решил выместить обиду на академии? Очень зрелая стратегия.
— Я не обижен. — Марко сел рядом. — Я раздражён. Это разные дисциплины.
— Конечно. Обида — это когда ты проверяешь телефон каждые пять минут. А раздражение — когда каждые три.
Марко бросил на него взгляд. Лео усмехнулся, но затем стал серьёзнее.
— Ты ей нравишься, — сказал он. — Но если будешь превращать каждую встречу в соревнование, она просто перестанет приходить.
— Ты теперь эксперт по отношениям?
— Нет. Поэтому и говорю как человек, который уже совершил достаточно ошибок, чтобы распознать чужие.
Марко перестал улыбаться. Слова Лео задели точнее, чем он ожидал.
— Селеста вчера звонила три раза, — сказал Марко после паузы. — Первый раз — спросить, как я. Второй — чтобы сказать, как я. Третий — попросить двести тысяч на «важный проект». Важный проект, Лео, — новая сумочка, которую она видела у какой-то герцогини. У неё собственные контракты. Но стоит отказать — я жадный, чужой, бросил семью.
— Она громкая, — нейтрально сказал Лео.
— Избалованная. И я сам к этому приучил. После смерти отца решил, что обязан давать ей всё. Будто деньги могли что-нибудь исправить.
Лео усмехнулся. Потом посерьёзнел.
— Я тоже слишком долго чувствовал себя виноватым перед ней, — сказал Лео. — За то, что не люблю. Глупо, но от этого не легче.
Марко молчал долго. Потом тихо сказал:
— А я хочу поехать в Марэ, — признался он. — Просто посмотреть, чем она занята. Уже придумываю повод.
— Поезжай к ней.
— Нет. Не стану вваливаться без приглашения. — Марко убрал телефон. — Я защитник, Лео. Пора научиться держать позицию и вне поля.
Тем же понедельником, в двадцати километрах от него, в ателье в Марэ, Кейт О’Коннор разорвала эскиз.
Она бросила обрывки в корзину. Асунсьон не подняла головы: за шесть лет работы привыкла к этим расправам над бумагой.
— К зимнему показу будет мужская капсула.
Потолок промолчал. Асунсьон промолчать не смогла:
— Мадам, у нас уже готова женская программа.
— Она остаётся. Добавим двенадцать мужских образов. «Сталь».
— В честь чего, мадам?
— В честь металла, Асунсьон. — Кейт уже чертила, и рука её летела. — В честь металла, из которого делают лезвия, ворота и идиотов.
На листах появлялись пальто с жёстким плечом, китель с потайной застёжкой, костюм цвета мокрого асфальта с алой подкладкой. «Чтобы никто не видел, а оно внутри горит», — пробормотала Кейт. Карандаш шёл стремительно, оставляя на пальцах тёмные следы. Она объясняла Асунсьон, как должен раскрываться ворот, и вдруг заметила её улыбку.
— Что?
— Очень конкретный мужчина, мадам.
— Целевая аудитория.
К вечеру были готовы девять эскизов. У всех — слишком широкие плечи.
Она резко отложила карандаш.
Стоило закрыть глаза, появлялся Марко у ворот. Не его шутки — пауза после укуса, салфетка у губ, шаг назад. Он мог рассердиться. Она всё ещё не понимала, почему не рассердился.
Кейт открыла окно. Ноябрьский воздух ударил по щекам, как ледяная вода, и быстро привёл её в чувство.
— Мадам, вы закроете окно? — робко спросила Асунсьон. — Мы простудим фурнитуру.
— Фурнитура не простужается. Простужаюсь я. — Кейт захлопнула раму и вернулась к столу. — Работаем.
Она работала до полуночи. Дважды пыталась изменить линию плеча на последнем эскизе и оба раза возвращалась к прежней: слишком широкое, слишком знакомое. Выбирая фурнитуру, снова потянулась к металлу цвета той штанги. В конце концов перестала обманывать хотя бы бумагу.
В четверг ночью Кейт смотрела выездной матч.
Объяснила себе, что изучает посадку формы на движущемся теле. Эта версия выдержала до первого крупного плана Дюрана, только что выбившего мяч у нападающего. Кейт прибавила звук.
— Это профессиональный интерес, — сказала она пустой мастерской поздним вечером, с ногами на столе и пультом в руке. — Я изучаю целевую аудиторию. Целевая аудитория — два метра и сто килограммов. Я изучаю её очень внимательно. В качестве 4K.
«Дюран сегодня словно кому-то что-то доказывает», — заметил комментатор.
Кейт выключила звук. На экран смотреть не перестала.
Ей хотелось думать, что дело в субботе. Но она не знала. От этого злилась ещё сильнее.
В следующие две недели над капсулой работала вся мастерская. Кейт использовала часть готовых лекал, переделывала образцы, спорила на примерках. Воспоминания о свидании понемногу становились деталями одежды.
У ветровки «Штанга» появилась небольшая металлическая нашивка внутри, у сердца: «Стоять. Не пускать». На подкладке кителя «Одиннадцать метров» — строчки на дублинском говоре. Финальным стал костюм цвета грозового неба, с белым швом на лацкане, похожим на шрам, и алой подкладкой. По ней Кейт вышила алым же шёлком одно слово — заметное только вблизи, если распахнуть пиджак.
«Никогда».
— Мадам… — Асунсьон смотрела на вышивку через лупу, и голос у неё дрожал. — Это… послание?
— Это подпись. — Кейт обрезала нитку зубами. — Художники подписывают холсты.
— А кому оно адресовано?
— Мирозданию, — соврала Кейт так ровно, что сама почти поверила. — Мироздание должно знать, что я ему не подчиняюсь.
В пятницу поздно вечером Милли пришла с круассанами и лицом патологоанатома на интересном вскрытии. Обошла манекены и остановилась у финального костюма.
— Двенадцать образов, и все про него. Ты не коллекцию сшила, Кейт. Ты сшила его. В двенадцати экземплярах. — Она наклонилась к подкладке. — «Никогда» алым по алому. Это же можно прочитать только вблизи. Ты даже расстояние предусмотрела, Кейт.
— Чтобы он смотрел, — сказала Кейт тихо.
Милли ничего не ответила. От этого признание прозвучало ещё отчётливее.
— И не мог трогать, — добавила Кейт. — Официальный дресс-код коллекции. А теперь дай круассан, пока я не съела сантиметровую ленту.
Милли протянула ей круассан и сказала — без всякой насмешки, очень мягко:
— В глазах огонь. Я такое видела восемь лет назад, когда ты кроила свои первые парижские платья. Хорошо, что он вернул тебе этот огонь.
— Он не возвращал. Он его поджёг. — Кейт откусила половину круассана. — Я подам на него в суд за поджог имущества.
В ту же ночь Марко вернулся с очередного выезда. На полке в прихожей лежал мяч со стадиона. Он выпросил его у смотрителя и подписал: «Кейт поймала. Официально. История клуба».
Он разделся, лёг, закрыл глаза.
Голова сказала: спать.
Тело сказало: помнишь миллиметр?
Голова сказала: ей-богу, спать.
Тело сказало: а помнишь, как она наклонилась к самым губам, и от неё пахло вишней и грозой, и она спросила про бабочку…
Марко встал и пошёл в душ. Сон снова откладывался.
Он представлял, как Кейт спокойно спит — или шьёт и вовсе не вспоминает о нём. В том, что она смотрела матч, он усомнился бы в первую очередь.
А Кейт вернулась к подкладке. Закрепляла последние стежки и вспоминала, как Дюран подал ей пальто под дождём. Без шутки, без попытки задержать.
— Я тебя не жду, — сообщила она игле. — Я вообще думаю о тебе реже, чем о налогах. Налоги, между прочим, страшнее тебя.
Игла промолчала. Шов лёг идеально.
Она поднесла подкладку к свету. Слово почти исчезало, стоило немного повернуть ткань.
Кейт зевнула, свернула работу и впервые за несколько вечеров не достала её снова.
В субботу Асунсьон проверила двенадцать готовых образов. Оставались финальные примерки и мелкая отделка, но коллекцию уже можно было увидеть целиком.
На раскройном столе под ножницами лежала записка:
«Показ „Сталь“. Через месяц. Приглашения не будет. Но если кто-то приедет за полчаса до начала, возможно, ему разрешат посмотреть подкладку. На расстоянии тридцати сантиметров. Смотреть — можно. Трогать — нельзя. Подпись: Н.»
Она не выбросила записку. И не отправила.
Кейт переложила её под ножницы. До показа был месяц — достаточно, чтобы решить. Или ещё месяц делать вид, что решать нечего.
Глава 11. Три часа ночи. Сделка на крови
Прошла неделя после того, как Кейт закончила двенадцать образов коллекции «Сталь». Она работала допоздна, а Марко пытался сосредоточиться на тренировках. Ни один не позвонил другому.
Кейт успела провести переговоры с поставщиками, проверить три примерки и дважды переделать один и тот же рукав. Сотрудники делали вид, что не замечают её раздражения.
Неотправленная записка лежала под портновскими ножницами. Кейт могла выбросить её за секунду. Вместо этого каждый вечер перекладывала с места на место.
Марко дважды проезжал по улице Тюренн и оба раза заставлял себя ехать дальше. Он мог позвонить. Но хотел услышать от неё приглашение, а не получить ещё один спор о том, кто устанавливает правила.
Вечер победы Марко проводил в закрытом клубе на Елисейских Полях. Музыка гремела, официанты уносили пустые бокалы, но веселье его не захватывало.
Лео Васкес сидел в дальнем углу, почти не притронувшись к напитку. Обычно он поддерживал компанию; сегодня словно ждал дурных новостей.
— Ты выглядишь так, будто нам отменили финал, — сказал Марко, садясь рядом. — Или, что хуже, запретили десерт.
В 02:51 телефон Лео завибрировал. Он прочёл сообщение от Ники — и побледнел.
— Что случилось? — спросил Марко. Лео уже набирал номер.
Ответа не было. После третьего гудка включилась голосовая почта.
— Чёрт, — выдохнул Лео и вскочил. Марко поднялся следом.
— Скажи, что произошло. Сейчас, — потребовал он, когда они вышли из шумного зала в коридор.
Лео попытался пройти мимо, но Марко преградил дорогу.
— Если нужна помощь, я помогу. Но сначала объясни.
Они вышли в служебный двор. Морось оседала на куртках, из вентиляционной решётки доносилась приглушённая музыка.
— Ника? — спросил Марко. Лео кивнул, не поднимая глаз.
— Тогда говори, — сказал Марко уже мягче. — Я не собираюсь вытягивать из тебя каждое слово клещами.
— Я не знаю, как это исправить, — признался Лео.
И наконец рассказал: о Нике, о страхе снова потерять близкого человека, о старой клятве, которая мешала ему сделать шаг навстречу.
Марко выслушал, не перебивая. Впервые за вечер он забыл о собственной обиде на Кейт.
— Сначала выясним, где она, — сказал Марко. — Кому можно позвонить?
— Ей. Рыжей. О’Коннор, — сипло ответил Лео, нашаривая в треснувшем экране контакт. — Если Ника кому-то открылась — то ей. Она обязана знать.
Лео нашёл номер и нажал вызов.
Гудок. Второй. На третьем динамик телефона буквально взорвался.
Кейт ответила так, что Марко невольно отступил от телефона.
— Какого чёрта тебе надо в три часа ночи, Васкес?! У меня в руках ножницы, а терпения не хватит даже на один ровный шов!
Лео открыл рот, но Кейт не дала ему вставить слово.
— Я всю неделю собирала Нику по кускам. Она только начала приходить в себя, а ты снова влез в её жизнь! Ты хоть понимаешь, что делаешь?
— Если она опять будет плакать из-за тебя, я лично раскрою тебя по швам. Слышишь? Лично!
Кейт сбросила вызов. Лео смотрел на погасший экран. В переулке слышались только дождь, хлещущий по кирпичу, и его неровное дыхание.
Марко покачал головой, вытащил из кармана свой телефон и в два касания набрал номер, который уже неделю стоял у него в быстром наборе.
Один гудок. Второй срезало на взлёте.
— Я же сказала, Васкес, ещё одно нажатие на вызов — и я...
— Кейт, это Марко Дюран. Не отключайся, пожалуйста.
В трубке щёлкнула зажигалка.
— А, подкрепление. Васкес прислал тяжёлую артиллерию?
— Дело серьёзное.
— У вас какое?
— Ника.
Кейт перестала шутить.
— Что с ней?
— Прислала ему прощальное сообщение и выключила телефон. Мы не можем дозвониться. Ты знаешь, где она может быть?
Кейт знала Нику почти девять лет. Когда всё рушилось, подруга возвращалась на один и тот же каток.
— Булонь-Бийанкур. Тот каток, где она тренировалась. Проверьте там. И перезвони, как только найдёте её.
— Едем. Спасибо, Кейт.
— За эту наводку ты теперь у меня в пожизненном рабстве, защитник. Начнёшь с рулонов на четвёртый этаж.
— А завтрак в рабство включён?
— На завтрак у нас дедлайны. В шесть жду в ателье на Тюренн. Сегодня, Дюран, не завтра. И побрейся.
— Откуда ты знаешь, что я не брился?
— Слышу щетину через телефон. Твой голос сейчас как нечёсаный вельвет.
— Напрашивается под ладонь?
— Под утюг. Всё, езжайте. Я жду звонка про Нику.
Уже в машине Марко получил сообщение: «И не вздумай пропасть. Ты мне пожизненно должен. Брейся».
Марко отвёз Лео к катку. Дождался, пока тот войдёт, и поехал домой: разговор им предстоял без свидетелей.
До шести оставалось меньше трёх часов. Он успеет принять душ и переодеться.
Под горячей водой Марко вспоминал её голос. «Под утюг». Она нашла что ответить — и всё-таки позвала его к себе. Уже что-то.
— Ауч, — сказал он кафелю и выкрутил кран до холодного.
Он побрился, впервые за долгое время улыбаясь собственному отражению.
Ровно в 04:05 телефон взорвался вибрацией. Лео.
Он ответил, уже зная.
— Есть? — сказал он вместо «алло».
Лео говорил тихо, срываясь на каждом втором слове:
— Она здесь. Мы разговариваем. Марко, она меня слушает.
— И?
— И… кажется… кажется, я её не потерял.
Марко зажмурился и привалился лбом к прохладной дверце шкафа.
— Ревёшь?
— Оба ревём, — оглушительно, счастливо честно ответил Лео. — Стоим на льду и ревём, как два идиота.
Марко посмотрел на часы: 04:06.
— Ладно, это ваш разговор. Я на линии лишний.
— Марко… — Лео помолчал, и когда заговорил снова, голос был глухой и простой, без капитанских. — Спасибо. За переулок. За трубку. За всё.
— Если бы не я, ты бы женился на кирпичной стене, — сказал Марко. — И, Васкес… она у тебя одна. Такой второй не будет. Береги, как финал.
Он выдохнул и сразу набрал Кейт.
Гудок. Один.
— Говори. — Кейт сняла трубку до второго. В голосе — сталь, сжатая в кулак.
— Ника на катке. Они с Лео разговаривают. Он только что звонил.
Кейт долго выдыхала в трубку.
— Ты уехал?
— Довёз его и уехал. Дальше они сами.
— Правильно, защитничек, — сказала Кейт, и голос её опустился на полтона, потерял сталь, налился чем-то другим, тёмным и тёплым. — Ты быстро учишься. Опасно быстро. За таких учеников у меня была бы своя расценка.
— Ты сейчас же в ателье? — сказал он. Не спросил.
— Откуда ты знаешь?
— Ты дышишь иначе, сейчас — тихо. Как человек, который один в большой мастерской среди ночи и боится поднять голову от машинки, потому что тогда придётся чувствовать.
Тишина. Он слышал — физически слышал, как далеко-далеко в трубке капает вода. Кап. Кап. Он вдруг с ужасом и восторгом понял, что представляет себе её мастерскую до последней детали: лампочка, стол, рыжие волосы, рассыпанные по дереву…
— Ты опасен, Дюран, — сказала Кейт очень тихо.
— Я в этом не виноват. Это ты позвала меня в своё воображение. Я там твой.
— В моём воображении, — промурлыкала она, и он услышал, как скрипнул стол, как она перетекла, устроилась — он был уверен, что она легла на раскройный стол, среди лекал, босыми ногами к лампе, — много мебели. Мало места. Там для тебя слишком тесно.
— Я поместился. Я влез в одно твоё «сантиметр за сантиметром» и живу там уже час.
— Мм. И как жизнь в моих полях?
— Тесно. Горячо. Красным карандашом, — он услышал собственный голос и не узнал его: низкий, хриплый, чужой. — Кейт. Ты понимаешь, что ты сделала? Ты уложила меня в постель час назад — одним голосом. Я мылся и брился под твою диктовку. Ты не потратила ни одного прикосновения — а я уже весь твой, по расписанию, с бритьём. Ты хоть понимаешь, какая ты опасная женщина?
Тишина была длинной. Потом — звук затушенной сигареты. Потом её голос — совсем близко к микрофону, бархатный, тёплый, такой, что у него свело челюсть:
— Понимаю, защитничек. Я опасная. Мне за это платят. Но раз уж мы откровенничаем в четыре утра, я напомню тебе одно правило. Ты его знаешь.
— Смотреть — можно, — прошептал он.
— Трогать нельзя, — согласилась она, и в голосе у неё было столько мёда, что это правило звучало как самое сладостное запрещение на свете. — Умница. Вот за это и люблю… то есть работаю. Итак. Представь. Я встала с этого стола. Иду к тебе. Свет один, рыжий, он за моей спиной, так что ты меня не видишь — только слышишь. Босые шаги по линолеуму. Шаг… ещё шаг… Я беру ленту. Шёлковую, ту, что для поясов. Холодную. И начинаю, Дюран. Вот здесь, — её голос упал до дыхания, — с горла. Прижимаю ленту к твоей шее. Ты замер, потому что мои пальцы холодные. Сто двадцать восемь… — Она посчитала выдуманные сантиметры в его воображении так медленно, что он физически почувствовал, как лента ползёт по его ключицам. — Плечи не врут. Записываю. Ниже. По груди… по рёбрам… считаю вслух, а ты слышишь мой голос прямо у себя над ухом… Сто двенадцать… сто восемь… сто четыре… а лента уже на бёдрах, капитан, а мои пальцы под ней, и я смотрю на тебя сверху — рыжая, голодная, в очках, которые сползают на кончик носа, — и спрашиваю тихо: «Ну что, защитничек. Готов узнать, сколько в тебе на самом деле?..»
— Кейт, — он сел на кровать, потому что ноги кончились. Рука сама, без разрешения, легла на ремень. — Кейт, говори.
— А дальше, — прошептала она, и в голосе её стало столько мёда и порока, что потолок поплыл, — дальше, красавчик, я бы сняла с тебя всё. До последнего сантиметра. И ты бы видел, что я улыбаюсь. И ты бы не знал — от голода или от плана. Потому что мне, дурочке, всегда интересно… что будет, если потянуть за ленту…
— Кейт…
— И тогда я наклонилась бы к самому твоему уху, — выдохнула она ему в динамик, медленно, раздельно, наслаждаясь каждым словом, как горьким шоколадом, — и сказала бы тебе то, что говорю всем таким, как ты — большим, красивым, дышащим в трубку в четыре утра…

