
Полная версия:
Пока ты не будешь моей
Киллиан разливал виски. Кэтлин положила бумаги перед ним.
— Устраивайся.
— Убери руки от моего отца, — сказала она. — Я знаю сумму. Я приехала торговаться.
Он обернулся и улыбнулся, словно она забавляла его своей серьёзностью.
— Торговаться? Сядь, Кэтлин.
Он развернул платок и разложил расписки по столу.
— Триста восемнадцать фунтов, — сказал Киллиан, показывая старую расписку. — С этого всё началось. Потом проценты, штрафы, новые займы. Я выкупил долг со скидкой. Но не ради денег, Кэтлин. — Он коснулся бумаги. — Я покупал тебя. Всё остальное было упаковкой.
Кэтлин ухватилась за спинку стула.
— Я бывал у твоего отца по делам синдиката. Видел, как ты таскаешь сукно, как рисуешь в окне. Выяснить остальное было нетрудно. Купил долг и стал ждать удобного повода познакомиться.
— Врёшь, — прошептала она. — Всё было по-другому. Рулон. Дождь. Ты поймал…
— Грузовик, что обдал тебя грязной водой, был мой. — Он сказал это буднично, как сообщают время. — Мостовая скользкая. Мне нужен был повод.
Кэтлин вспомнила грузовик. Чай в ресторане. Чужую надпись о слишком мягком плече. Слишком многое он знал ещё до того, как она успевала рассказать.
— Тетрадь, — услышала она свой голос. — Ты читал мою тетрадь.
Он достал с полки её чердачную тетрадь — ту самую, из которой брал эскизы. Кэтлин отдала её ему уже после знакомства. Теперь поняла, что он читал и раньше.
— «Пальто цвета угля. Табак, дождь и свобода», — процитировал Киллиан, не открывая тетради. — У твоего отца дома бывали мои люди, птичка. Мне принесли снимки страниц ещё в декабре. Я знал, чего ты ждёшь. Ты влюбилась в собственный эскиз. Я оказался достаточно хорошим портным.
— Это была… — Губы не слушались. — Это было настоящее. Всё было настоящее.
— Моё желание было настоящим. — Он повернул её к разложенным бумагам. — А вот его цена. Синдикат терпел твоего отца ради его рук. Я купил долг ради дочери. Разве я хоть раз сказал, что ничего не хочу взамен?
Кэтлин замахнулась.
Он поймал её запястье прежде, чем ладонь коснулась лица.
Пальцы сжались так сильно, что она невольно подалась ближе. Знакомый запах виски и табака впервые вызвал тошноту.
— Ещё раз поднимешь на меня руку — пожалеешь, — сказал Киллиан. — И твой отец тоже.
Он отпустил её и поправил мокрый воротник. Кэтлин стояла неподвижно, не понимая, как те же руки ещё недавно казались ей надёжными.
Летом он почти перестал скрывать, что распоряжается её жизнью.
В июне её перевезли в Килки — якобы готовиться к свадьбе. В комнате были шёлковые обои, камин и белая постель, но окна открывались лишь на щель. Письма приходили вскрытыми: на клапанах оставались тонкие аккуратные надрезы. Шофёр Мёрфи возил её по городу и нигде не оставлял одну.
Потом появились корсеты — «для осанки невесты». Киллиан затягивал шнуровку сам, не обращая внимания на просьбы ослабить. Кэтлин держалась за спинку стула, пока перед глазами не начинали плыть пятна.
— Дыши через рот, птичка, — советовал он ей в затылок, целуя позвонок между лопаток. — Так учат петь канареек. В верхнем регистре.
Когда он наконец ослаблял шнур, она не могла сдержать облегчения. Ненавидела себя за него, будто была виновата в том, что телу нужен воздух.
В июле она уговорила Мёрфи заглянуть в паб и добралась до отца. Шон был пьян. Говорил сбивчиво: «Я нашёл способ, Кэтти. Спрашивал про паром на Холихед. Сначала уедешь ты. Я потом…»
Через день Киллиан сказал ей за завтраком, не поднимая глаз от газеты:
— Твой отец спрашивал о билетах. На двоих, полагаю. — Киллиан отложил газету. — Договоримся заранее: каждый шаг без моего разрешения оплатит он. Соврёшь — потеряет заказ. Сбежишь — мастерскую. А если этого окажется мало, я найду, чем ещё расплатиться. Ты ведь вернёшься, когда узнаешь?
С тех пор Кэтлин улыбалась, когда хотелось кричать, и ела, когда подступала тошнота.
Август пришёл туманом.
В августе на отмели у Таможенного моста нашли Шона О’Ши. Инспектор говорил о несчастном случае: ночь, вода, больное сердце. И покойный, по словам знакомых, любил выпить.
— Он плавал, как выдра, — Кэтлин кричала в лицо молодому констеблю, и её трясло. — Он вырос на баржах! Он трижды вытаскивал утопающих из Лиффи! Даже пьяным он тонуть не умеет — он не умеет!
На похоронах Киллиан держал над ней зонт. Она плакала, отвернувшись от него, потому что другого плеча рядом уже не было. Надгробие он оплатил сам. Надпись выбрал тоже: «Лучший закройщик восточного Дублина». Кэтлин смотрела на эти слова и не могла избавиться от мысли, что отца погубил человек, который теперь изображает благодетеля.
В отцовской жестянке она нашла «ласточку» — его любимую тонкую иглу — и лоскут синей шерсти. Кэтлин сама сшила траурное платье и спрятала оба предмета в подкладке у сердца. Когда-то отец говорил: возьми с собой кусочек дома, и в чужом месте не потеряешься.
Сентябрь снял последнюю маску — вместе со свадьбой.
— Планы изменились, — сказал Киллиан за ужином, на котором впервые сидели гости. — Отложим до… — Он повёл бокалом в воздухе, как взвешивая слово. — До лучших рынков.
Гости ей понравиться не могли. Жирный мистер Мёртлоу из Манчестера с бриллиантовой булавкой в галстуке разглядывал её руки дольше, чем лицо, и спросил в упор:
— Дорогой Киллиан, уверен, что она переживёт дорогу?
— Она пережила меня, Джералд, — Киллиан улыбнулся. — Дорогу переживёт.
За столом засмеялись. Кэтлин сидела прямо, не опуская рук на колени. Слово «дорога» больше не имело отношения ни к свадьбе, ни к Парижу.
— У синдиката есть девушки в Ливерпуле и Глазго, — объяснил Киллиан после ужина. — Ты поедешь в Лондон. Мой племянник Джулиан давно тобой интересуется. Твой отец начал с трёхсот восемнадцати фунтов. Теперь сумму определяю я. Пора возвращать деньги — руками, лицом и всем, за что платят клиенты.
— Я не шлюха, — у неё больше не было голоса, остался хрип.
— Шлюха берёт деньгами и уходит, — он произнёс это терпеливо, как учат таблицу умножения. — Тебя возьмут статусом. Это дороже. И это навсегда, птичка. Клетка из денег не гнётся.
— Ты же говорил, что любишь меня. — Она произнесла это в огонь, не глядя. — На мысе. Ты сказал — навсегда.
Он погасил сигару.
— Я умею владеть, Кэтлин. И не собираюсь терять вложенное. Ты — лучшая сделка моего десятилетия.
В конце сентября она снова попыталась ударить его. Киллиан прижал её к стене за горло и держал, пока она не перестала сопротивляться.
— Запомни расценки, — сказал он, отпуская. — Побег — безымянный на левой. Враньё — мизинец на правой. Не заставляй меня повторять.
Он говорил спокойно. Кэтлин знала: это не блеф.
Три недели она притворялась.
Улыбалась экономке, гладила его рубашки, пила чай, когда он велел сесть рядом. Ночами ждала, пока он уснёт, и считала дни, деньги и шаги до воды.
Она понемногу брала наличные из его карманов. Заметила, где лежит ключ от ящика с её тетрадью, и дождалась, когда кабинет останется открытым.
В ночь побега лил дождь. Киллиан уехал в доки встречать гостей из Манчестера. Кэтлин забрала тетрадь и вышла через боковую калитку в чёрном траурном платье под плащом. Часы с изумрудами остались на запястье: их можно было обменять на дорогу.
До пристани она добралась, почти не замечая мокрых улиц. На чёрной воде покачивался паром на Холихед, в тумане светился трап. Сердце забилось с забытой, почти девичьей надеждой. Оставалось тридцать шагов.
Двадцать шесть.
Из-за штабеля вышел Мёрфи. Ещё двое отрезали дорогу к трапу. Кэтлин закричала, попыталась укусить схватившую её руку. Ей зажали рот и поволокли к машине.
Киллиана там не было. Ему даже не понадобилось приезжать.
Её привезли в пакгауз неподалёку от отцовской мастерской. Она узнала место по глухому гудку переправы — такому знакомому, что стало ещё страшнее. Мёрфи обыскал карманы, забрал деньги, а тетрадь швырнул следом в подвал. Кэтлин успела подхватить её прежде, чем захлопнулась дверь.
Щёлкнул массивный засов.
В темноте капала вода. Кэтлин нащупала стену, села и прижала тетрадь к груди.
Глава 5. Первая проба
Кэтлин сидела на холодном полу пакгауза, прижимая к груди тетрадь с эскизами. Она считала капли, падавшие из трубы, чтобы не думать о запертой двери.
Под утро вошёл Киллиан. Принёс лампу, термос и чашку, словно собирался позавтракать. Кэтлин отодвинулась к стене.
— Спала? — спросил он. — Нет? А я вот почти не сомкнул глаз. Думал, почему мы с тобой так и не научились понимать друг друга.
— Понимать? — Кэтлин хрипло рассмеялась. — Ты запер меня в подвале. Мне кажется, смысл твоего сообщения предельно ясен.
— Ты всегда умела ранить словом, птичка. — Он налил себе кофе. — Я предлагал тебе всё, а ты решила уйти. Это несправедливо.
— Несправедливо — покупать моего отца долгами, а потом называть это любовью. Не подходи ко мне.
— Ты говоришь так, будто у тебя есть выбор, — произнёс Киллиан и поставил чашку.
— Выбор у меня есть. Я не соглашусь быть твоей собственностью.
Он поднялся и схватил её. Кэтлин упёрлась руками ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, но за спиной была стена.
— Ты всё ещё не понимаешь, — сказал он. Кэтлин не ответила: она искала возможность освободить руку.
Она ударила его коленом, закричала. Никто не пришёл.
Позже память сохранила только обрывки: фитиль лампы, холод пола, попытку позвать на помощь. Он слышал её отказ и не остановился.
Когда всё закончилось, она лежала на боку, стараясь не двигаться. Киллиан поправлял манжеты. Он выглядел довольным, словно доказал что-то самому себе.
Кэтлин смотрела на полоску света под дверью. Впервые ей было безразлично, что он говорит: ни одно его слово больше не могло вернуть прежнюю веру.
Киллиан присел рядом и убрал мокрую прядь с её лица.
— А глаза-то живые. Не переживай, птичка. Первая проба всегда грубая.
Она смотрела на него, уже не пытаясь найти в его лице человека с набережной.
Он запер дверь. Кэтлин дождалась, пока стихнут шаги, и нащупала шов на подкладке платья. Отец оставил ей хотя бы это: иглу, которую никто не заметил при обыске.
Вечером дверь снова открылась.
Мёрфи принёс воду. Кэтлин лежала неподвижно, пока он не наклонился поставить бутылку, а затем бросилась к двери. Успела сделать несколько шагов по коридору, прежде чем он догнал её. Киллиан ждал у лестницы.
Ему даже не понадобилось бежать следом.
— За побег, — сказал он мирно, — у меня расценки, помнишь? Безымянный на левой.
Её избили и втащили в соседнюю кладовую. Поставили на колени. Киллиан присел перед ней, взял левую кисть и нашёл безымянный палец — тот, на который весной надел кольцо.
— Ты ведь носила моё кольцо именно здесь, — сказал он задумчиво. — Похоже, это место у тебя — для меня.
Кэтлин попыталась выдернуть руку. Он удержал и вывернул палец. Раздался сухой хруст. Она вскрикнула прежде, чем успела стиснуть зубы.
— Это за побег. Завтра — мизинец правой руки. А к вечеру приедут гости из Манчестера. Ты встретишь их тихой и послушной.
Киллиан поднялся, оставив её на полу.
Дверь захлопнулась. Засов. Тьма.
Кэтлин лежала, прижимая руку к груди. Каждый вдох отдавался болью в рёбрах. Но сквозь боль пробивалась одна мысль — маленькая и острая, как игла. Она повторяла её про себя, стараясь услышать спокойный отцовский голос:
Он сказал: завтра. Значит, у тебя есть ночь. Одна. Больше их не будет.
Она заставила себя сесть. Из узкой щели под потолком тянуло наружным воздухом. У стены стояли мешки и ящики, пахло растворителем. На табурете осталась лампа. Рядом — спички, которыми Киллиан зажигал фитиль.
Иглой из подкладки она распорола край юбки и кое-как закрепила повреждённую кисть. Правой рукой работать ещё могла.
До угольного лаза пришлось добираться через складированные мешки. Снаружи его закрывала решётка; один край держался плохо. Кэтлин тянула, останавливаясь от боли, пока не образовалась щель. Нужно было ещё немного времени — и отвлечь людей за дверью.
Она посмотрела на лампу. Потом на тетрадь, которую прятала под платьем.
— Прости, па, — прошептала Кэтлин.
Пожар разгорелся быстрее, чем она ожидала. Дым заполнил кладовую, наверху закричали. Кэтлин кашляла, вжимаясь в пол у лаза. Когда открыли дверь, пламя уже перебралось на стеллаж.
Охранник заметил её и рванулся через дым. Кэтлин ударила его осколком разбитой лампы, вывернулась и протиснулась в щель. Металл рвал платье, больная рука цеплялась за край. Она тянула себя вперёд, пока не почувствовала на лице дождь.
На улице Кэтлин упала в грязь. За спиной грохнуло, из окна вырвалось пламя. Она поднялась, прижимая тетрадь к груди.
Горел склад Вэнса. Его товар. Место, откуда он не собирался выпускать её живой.
Она побежала.
Люди бежали к пожару. Кэтлин шла в другую сторону, вдоль воды, стараясь не смотреть на лица. У причала стащила с ящика рабочий бушлат и завернулась в него, пряча порванное платье.
У четвёртого причала стояло грузовое судно «Леди Розалин». На трапе курил пожилой матрос. Кэтлин подошла и спросила, куда они идут.
— Шербур. А тебе чего?
Она сняла с правого запястья подаренные Киллианом часы.
— Мне нужен корабль, — сказала Кэтлин. Голос сел, но не дрогнул. — До Франции. За это — часы. А если мало — у меня руки золотые. Я зашью вам все брезенты, какие найдутся на судне.
Матрос посмотрел на часы, потом на её перепачканное лицо и подвязанную левую кисть. Безымянный палец распух и лежал под неправильным углом.
— Паспорт есть? — спросил он наконец.
— Нет, — сказала она ровно. — Ни паспорта, ни бумаг. Но я умею работать, а возвращаться мне некуда. Возьмёте меня до Шербура?
Он оглянулся на зарево над пакгаузом. Прикрыл часы ладонью и кивнул в сторону сходней.
— До Шербура. Дальше сама. Пока сиди внизу и не попадайся никому на глаза.
Она кивнула и поднялась по трапу, придерживая больную руку. Позади над пакгаузом полыхало зарево. Впереди был трюм угольщика и неизвестность; имени для новой жизни она пока не придумала.
На третий день, перед заходом в Шербур, она заметила на старом ящике полустёртую фамилию: «О’Коннор». Долго смотрела, примеряя к себе.
— Кэтлин О’Ши останется в Дублине, — произнесла она вслух. Слова прозвучали непривычно, но впервые за много дней принадлежали только ей.
— А я буду Кейт О’Коннор. — Она повторила имя ещё раз, проверяя, способна ли произнести его без дрожи.
Впереди была Франция. Кейт ещё не знала, где найдёт работу и как получит документы. Зато теперь сама решала, куда идти.
Глава 6. Дым, шпильки и охота на призрака
Девять лет спустя. Париж
Парижский Марэ просыпался под дождём. В ателье на улице Тюренн пахло кофе, нагретым утюгом и свежераскроенным шёлком. Для посторонних это был дом моды Кейт О’Коннор; для неё — девять лет работы, ошибок и упрямства.
Кейт стояла у раскройного стола на четвёртом этаже и изучала платье на манекене. Линия талии была безупречна. Левое плечо — нет.
— Кто кроил плечо? — спросила она так спокойно, что практикант у двери немедленно спрятал ножницы за спину.
Кейт сняла булавку и одним движением поправила ткань.
— Плечо должно держать форму, а не просить у зрителя прощения. Перекроим.
Клиенты знали её как блестящего модельера. Они не знали, почему она всегда выбирает кресло лицом к двери и вздрагивает от определённого запаха мужского одеколона.
Кейт О’Коннор умела управлять ателье. Со страхом всё было сложнее.
Особенно тяжело было в тесном лифте рядом с человеком, от которого пахло табаком и кожей. Кейт понимала, что это чужой одеколон, но тело уже готовилось к удару. Для себя она заказывала духи в маленькой парфюмерной на острове Сен-Луи: ирис, мокрый камень и чёрную смородину — запахи, которым не было места в доме Вэнса.
В ресторанах она выбирала место у стены, замечала запасные выходы. Утром, прежде чем открыть мастерскую, прислушивалась к лестнице.
Кейт стряхнула пепел левой рукой.
Широкий перстень с чёрным ониксом прикрывал утолщённый сустав безымянного пальца. Журналисты называли украшение талисманом дома O’Connor. Кейт не возражала: пусть объясняют его как угодно, лишь бы не спрашивали её.
— Если ты ещё раз выдохнешь дым на лионский шёлк, — раздался голос Милли от двери, — я напишу научную работу о том, как один дизайнер пытался уничтожить собственную коллекцию.
— Обязательно со сносками, — не оборачиваясь, ответила Кейт. — И с посвящением моей безвременно погибшей нервной системе.
Милли вошла в зал с двумя стаканами кофе.
— Твою нервную систему похоронят последней. Сначала она доведёт до нервного срыва всех остальных.
Кейт забрала свой стакан.
— Вот за это я тебя и люблю: ты умеешь оскорблять человека с дипломом и без единого грамматического нарушения.
— А ты умеешь превратить просьбу о кофе в международный дипломатический кризис, — заметила Милли.
Милли отодвинула ножницы и устроилась у стола.
— Ты спала хотя бы три часа?
— Сон — изобретение слабаков. У меня зимний показ, байеры требуют двадцать эксклюзивных образов, швея испортила парчу. Но сейчас меня волнует не это.
Кейт погасила сигарету.
— Ты звонила Моро?
— Звонила. Четыре раза. Евгения взяла трубку на пятый, сказала, что Ника спит после процедуры, и отключилась.
— Она не спит. Она полтора месяца сидит в этой квартире и смотрит на свою ногу. А Васкес тем временем даёт интервью о тонкой душевной организации.
Кейт ударила ладонью по столу; тонкие иглы в игольнице вздрогнули. Милли не вздрогнула — только отодвинула кофе.
Кейт помнила свою первую парижскую зиму: каморку над мастерской мадам Рош, боль в руке, сырую подушку и потолок в разводах. Лежишь, слушаешь чужие часы — и этот потолок становится всем твоим миром. Восемьсот сорок евро долга и работа, которой едва хватало на еду. Тогда ей тоже советовали отдыхать и не торопиться.
Она выбралась. Теперь хотела вытащить Нику — и боялась опоздать.
— Ты видела вчерашний L’Équipe? Они уже делят её олимпийскую квоту. А она даже на сообщения не отвечает.
— Кейт, она с детства жила льдом. Сейчас ей больно встать с кровати. Нельзя просто приказать ей развеселиться.
— Можно хотя бы не оставлять одну. По этому предмету у меня диплом, профессор. И получен не в Сорбонне.
Милли внимательно посмотрела на неё. О первых месяцах во Франции Кейт почти не рассказывала, но иногда в разговоре прорывалось больше, чем она хотела.
— Поедем к ней, — сказала Кейт. — Дальше разберёмся.
— Какой план?
— Сегодня день рождения Ноа. Она ждёт нас у себя в Нёйи и просит привезти Нику хотя бы на полчаса. — Кейт сняла с рейла чехол с золотистым платьем. — Будет знакомая компания. И возможность говорить не только о лечении.
— Она на костылях. И в ортезе.
— Значит, заранее найдём ей удобное место. Там не обязательно танцевать.
Милли взяла телефон уточнить у Ноа, как подъехать ко входу. Кейт сложила платье, проверила чехол.
Она накинула кашемировое пальто, взяла ключи от машины — и замерла у окна.
Напротив стоял длинный чёрный автомобиль с британскими номерами. За рулём сидел человек в фуражке.
Кейт почувствовала, как похолодел затылок. Она попыталась разглядеть заднее сиденье, но стекло отражало дождь.
Машина стояла ещё несколько секунд.
Потом тронулась и скрылась за углом.
— Что там? — Милли подошла ближе.
— Показалось. Поехали.
Кейт повернула кольцо камнем наружу и отошла от окна.
В лифте вспомнила: позавчера в ателье приходил мужчина с ирландским акцентом. Спросил, когда бывает хозяйка, и ушёл без визитки.
— Сначала к Нике, — сказала она, уже скорее себе.
Но, выйдя на тротуар, всё же посмотрела в сторону исчезнувшей машины.
Глава 7. Национальное достояние
На звонок Ника не открыла. Кейт воспользовалась запасным ключом — когда-то подруга сама настояла, чтобы он у неё был.
Ника сидела на диване в отцовской рубашке. Сначала сказала «нет», потом потребовала оставить её в покое. Кейт села рядом и показала платье.
— Полчаса, Моро. Захочешь домой — уедем.
На сборы ушло два часа. Золотистый шёлк скрыл ортез, но не усталость Ники. Кейт проверила, не мешает ли подол костылям.
Поправляя туфлю на здоровой ноге, она тихо добавила:
— Если кто-то сегодня посмеет посмотреть на тебя с жалостью — этот человек ослепнет от собственной неполноценности.
У Ноа в Нёйи-сюр-Сен уже собрались гости.
В зеркальной воде бассейна отражались огни и лица. На террасе играл квартет, от жасмина тянуло сладостью, смешанной с дорогим парфюмом гостей. Кейт привычно отметила проходы между столиками и свободное кресло у стены.
Она шла рядом с Никой, придерживая чехол с верхней одеждой. Милли замыкала их маленькую процессию с лицом профессора на защите диссертации.
Гости обернулись. Кто-то поспешил навстречу, потянулся обнять:
— Ника, ты невероятная!
— Боец! Мы знали, что ты вернёшься!
— Богиня, просто богиня!
Ника улыбалась и отвечала. Только пальцы слишком крепко сжимали рукояти костылей.
Кейт хотелось разогнать всех, кто ещё месяц назад обсуждал, закончилась ли карьера Моро. Но Ника сама выдерживала эти приветствия, и вмешиваться без просьбы было бы ещё хуже.
Ноа в алом платье обняла её осторожно и что-то сказала на ухо. Ника впервые улыбнулась по-настоящему. Кейт смогла выдохнуть.
Она повернулась к Милли:
— Начинаем. Бухгалтеров и маркетологов — тебе. Мне оставь глупых и красивых. С глупыми я работаю быстрее.
Операция по зачистке кошельков вечера началась безупречно.
Милли поймала директора по маркетингу у устричного стола и за шесть минут не дала ему вставить ни слова. Показала на планшете проект фонда Ники: занятия для детей из пригородов, коньки, оплата тренеров. На возражение о бюджете у неё нашлась ещё одна таблица.
— Это можно сделать совместным проектом, месье. Фонд берёт на себя организацию, клуб — финансирование и публичную поддержку. Ваше имя будет в отчёте. Рядом с результатом, которым приятно гордиться.
Директор согласился обсудить договор на следующей неделе.
Кейт выбрала другой подход.
Она настигла у бассейна молодых нападающих — тех, что помоложе и поглупее, — и в течение десяти минут вынула из них обещания, как вынимают зубы: быстро и без наркоза.
— Малыш, твой трансфер стоил девяносто миллионов? — Она щёлкала ногтем по хронометру юного форварда. — А каток для тридцати детей в Сен-Дени стоит дешевле твоих часов. Не позорь трибуну, купи детям коньки. Будешь фигурировать в отчёте — а это почти как забить в дерби, только никто не отнимет за офсайд.
— А… а это даёт бонус к скорости? — честно спросил форвард.
— Даёт бонус к бессмертию, — отрезала Кейт. — Записывайся, пока я не передумала быть доброй.
Форвард записался и попросил селфи. Кейт велела сначала посмотреть в камеру, а не ей в декольте.
Милли, поймав её взгляд через зал, подняла большой палец. На планшете у нее уже висело триста двадцать тысяч обещаний.
А потом Кейт увидела то, от чего у нее свело пальцы.
В лаунж-зоне стоял Лео Васкес. Вокруг смеялись модели, а он пил минералку и будто не слышал разговора.
Кейт невзлюбила его ещё по рассказам о Нике. Теперь рассматривала настороженно: слишком красив, слишком уверен, слишком легко все вокруг стараются ему понравиться.
Но стоило Нике пройти мимо, как он перестал слушать совсем.
Лео крепче сжал бокал. Их взгляды встретились, и Кейт увидела, как Ника сбилась с шага. На секунду — достаточно, чтобы понять: между ними далеко не всё закончено.
— Профессор, засеки время. Тут сейчас рванёт.
— Ставлю двести, что не сегодня. Упрямство замедляет реакцию.
Пока Милли убирала планшет, Кейт заметила у бассейна широкую спину. Мужчина в чёрном костюме стоял вполоборота к собеседнику. Плечи такой ширины следовало вносить в градостроительный план. Пиджак сидел хорошо, но такие плечи заслуживали другого кроя. У Кейт профессионально зачесались руки.
Внизу, под пиджаком, угадывалась ягодичная архитектура национального масштаба.
Она подошла и сказала в эту спину:
— Ну наконец-то. Я весь вечер искала главную задницу этого города. Знаешь, что мне нравится в тебе больше всего, красавчик? То, что ты стоишь спиной. Это единственная твоя поза, в которой ты ещё не проиграл.
Молодой форвард рядом поперхнулся.
Мужчина обернулся. Тёмные волосы, щетина, подбородок с ямочкой. Кейт привычно отметила линию плеч — и задержалась на лице дольше, чем собиралась.
Карие глаза смотрели на неё с откровенным изумлением. Потом в них появилась улыбка.
Он открыл рот, закрыл и снова посмотрел на неё. Двухметровый защитник стоял как семиклассник у доски, у которого спросили про интегралы.

