
Полная версия:
Пока ты не будешь моей

Пока ты не будешь моей
Пролог. Смертный узел
Кость ломается не так громко, как кажется. Кэтлин услышала короткий сухой щелчок — и на мгновение не поняла, что он означает.
Боль пришла следом. Она ударила в руку, поднялась к плечу и перехватила дыхание. Кэтлин прикусила губу, чтобы не закричать. В сыром подвале было тихо; только за стеной плескалась вода.
Дублин, доки Норт-Уолл. Девять лет назад.
В подвале старого пакгауза пахло сыростью, машинным маслом и дешёвым виски. За стеной шумела Лиффи. Кэтлин слышала, как скрипит цепь под потолком, и пыталась сосредоточиться на этом звуке, а не на человеке перед собой.
Двадцатидвухлетняя Кэтлин О’Ши стояла на коленях на заплесневелом, склизком бетоне.
Колени болели от холодного бетона. Левый глаз заплыл, рассечённая бровь кровоточила, а порванное платье почти не защищало от сквозняка. Кэтлин дрожала, но не опускала головы.
Перед ней на корточках сидел человек, чьё золочёное помолвочное кольцо она когда-то надевала с наивной, слепой девичьей гордостью.
Киллиан Вэнс.
Правая рука дублинского криминального синдиката. Безупречное шерстяное пальто, спокойные глаза, тонкая улыбка. Киллиан выглядел так, словно пришёл обсуждать деловую сделку, а не судьбу женщины, которую когда-то обещал защищать.
Он взял её левую руку и развернул ладонью вверх. На безымянном пальце осталась светлая полоска от кольца.
Большим пальцем Киллиан медленно провёл по её тонкому запястью, нащупывая бешеный, отчаянный пульс:
— Ты ведь чертовски талантливая девочка, Кэтти, — его голос лился мягко, обволакивая слух тягучей, бархатной ирландской певучестью, от которой по коже пробегал могильный холод. — У тебя золотые ручки. Такие нежные, ловкие пальчики… Ты могла бы одевать королев. Но ты напрочь забыла главное правило доков, птичка: долг твоего покойного отца-пропойцы теперь на твоей шее. До последнего пенни. А канарейки в клетках не шьют платья для себя. Они поют исключительно для тех джентльменов, на которых я укажу пальцем. Раздвигают ноги перед теми, кто швырнёт пачку фунтов на этот стол.
У Кэтлин перехватило дыхание.
Кэтлин не отвела взгляда. Собрав во рту кровь и слюну, она плюнула на его начищенный ботинок.
— Я лучше… сдохну под забором, Киллиан, — её голос сорвался на утробный, сиплый хрип, в котором не было мольбы, а лишь чистая, неразбавленная ненависть. — Я лучше позволю крысам сожрать моё мясо… чем лягу под твоих шлюховатых выродков. Я перережу тебе глотку. Слышишь меня, мразь?! Я найду заточку и вскрою тебя во сне от уха до уха.
Киллиан не отшатнулся. Только посмотрел на пятно, будто решал, стоит ли тратить на него внимание.
Он медленно покачал головой:
— Неисправимо гордая. Точно как твой старик перед тем, как утонуть в доках.
Его пальцы перехватили её левый безымянный палец.
Тот самый, где ещё недавно блестело тонкое кольцо.
Киллиан крепче сжал её кисть и отогнул безымянный палец назад. Кэтлин сразу поняла, что он собирается сделать.
Она попыталась выдернуть руку, но он удержал её.
Кэтлин стиснула зубы. Она не собиралась давать ему удовольствие услышать просьбу о пощаде.
— Смотри на меня, птичка, — ласково прошептал Киллиан ей в лицо, обдавая запахом ментола и гнилого виски. — Запомни этот урок.
Он резко вывернул палец.
Хруст.
Кэтлин вскрикнула прежде, чем успела сдержаться.
Боль оказалась такой сильной, что на секунду погас свет перед глазами. Она согнулась, прижимая повреждённую руку к груди, и едва удержалась на коленях.
Слёзы выступили сами собой. Кэтлин ненавидела их — и ещё сильнее ненавидела то, что Киллиан видел её боль.
Киллиан брезгливо разжал пальцы.
Кэтлин уронила повреждённую руку на холодный пол.
Мужчина неторопливо поднялся во весь свой массивный рост, поправил манжеты белоснежной сорочки и смахнул невидимую пылинку с лацкана пальто.
— Это за твою попытку сбежать, — бросил он вниз, глядя на нее с высоты своего сытого превосходства, с нескрываемым презрением. — Сегодня ты подумаешь над своим поведением в темноте. А завтра мы повторим процедуру с мизинцем правой руки. Шить тебе больше не придётся, Кэтти, так что пальцы тебе без надобности. А к вечеру приедет фургон с покупателями из Манчестера. Обещаю: к их визиту ты станешь тихой, покладистой и очень, очень ласковой девочкой.
Тяжёлая металлическая дверь захлопнулась с гулким, похоронным ударом.
Щёлкнул массивный засов, отрезая её от внешнего мира.
Кэтлин осталась лежать на ледяном полу в кромешной, удушающей тьме, прижимая повреждённую руку к разорванному платью, задыхаясь от боли, сводящей челюсти в мёртвый замок.
Она не знала, сколько часов ей осталось до рассвета.
В темноте Кэтлин пыталась удержать в памяти одно: он обещал ей любовь, а теперь намеренно причинял боль. Она больше не могла объяснять его поступки заботой.
Она ещё не знала, как выберется из подвала. Но знала, что больше никогда не поверит его обещаниям.
За дверью стихли шаги. Кэтлин осторожно подтянула повреждённую кисть к груди и стала ждать рассвета.
Глава 1. Мечты из пепла и шелка
В двадцать два года Кэтлин О’Ши верила, что однажды её платья будут носить в Париже. Пока она шила в отцовской мастерской в Норт-Уолле и откладывала каждый свободный клочок бумаги для эскизов.
Дом на набережной просыпался от скрипа половиц и криков чаек. Из мастерской первого этажа тянуло паром от утюга, воском для нитей и крепким чаем. Для Кэтлин это был запах дома.
Кэтлин соскочила с узкой железной койки, натянула ситцевое платье и босиком, перепрыгивая через две ступеньки, сбежала в мастерскую.
Отец уже стоял у массивного дубового верстака.
Шон О’Ши, лучший закройщик восточного Дублина, склонился над отрезом матросского сукна. В бледном свете запылённых окон были видны потёртый рабочий жилет и сантиметровая лента на шее. В руке замерли тяжёлые ножницы. Линия лацкана значила для него больше, чем заплаты на собственных брюках.
Кэтлин обняла его со спины и поцеловала в колючую, пахнущую табаком щёку:
— Доброе утро, па!
Шон вздрогнул, опустил ножницы и мягко рассмеялся — тем глубоким грудным смехом, от которого в сырой каморке сразу становилось светлее. Потрепал дочь по медным вихрам широкой мозолистой ладонью с вечно исколотыми подушечками пальцев.
— Проснулась, моя бунтарка? Чайник на печке. Там ещё остался хлеб с маслом. Поешь, Кэтти, а то скоро ветром унесёт.
Зимой стены промерзали, а ужин порой состоял из картофеля и овсянки. Но Шон всегда находил время расспросить дочь о новых эскизах, и потому мастерская казалась ей самым тёплым местом в Дублине.
Здесь всё ещё напоминало о матери.
Она умерла от туберкулёза, когда Кэтлин было семь. В памяти осталось, как мама кружилась босиком под музыку старого граммофона, шила из марли наряды морских фей и уверяла, что их дом богаче Банка Ирландии. После её смерти Шон замкнулся, но с дочерью по-прежнему мог часами спорить о крое. За работой они иногда забывали обо всём остальном.
А ещё у Кэтлин была тайна.
По средам она вставала затемно и отправлялась к богатым домам у площади Мэррион и лавкам на Грэфтон-стрит. Там выставляли мусор.
Кэтлин искала старые выпуски Vogue и Harper’s Bazaar, каталоги модных домов, журналы с вырванными страницами — всё, что рассказывало о мире за пределами доков.
Находки она прятала под шалью, а дома уносила на чердак.
Осторожно, боясь порвать тонкие листы, она раскладывала слипшиеся страницы на доске и проглаживала через сухую ткань тёплым отцовским утюгом. В комнатке под крышей пахло нагретой типографской краской и портновским мелом.
Над фотографиями моделей Диора и Баленсиаги Кэтлин могла просидеть до вечера. Рассматривала корсеты, тяжёлую тафту, юбки-колокола и пыталась понять, как ткань заставили лечь именно так.
На обрывках обёрточной бумаги она перерисовывала силуэты угольком из печи, заостряла плечи, меняла вырезы. Шептала себе под нос: «Здесь ткань должна падать водопадом… А если рассечь подол до бедра, чтобы при каждом шаге звенел шёлк?»
Иногда работа уступала место другой мечте. Кэтлин сидела у слухового окна и представляла мужчину с тихим голосом, внимательными глазами и безупречно скроенным пальто цвета угля. От него пахло бы хорошим табаком и дождём.
Кэтлин представляла, как однажды у мастерской остановится дорогой автомобиль. Незнакомец увидит её эскизы и скажет: «Твои руки созданы для шёлка. Поехали в Париж». В мечтах он уважал бы отца и помог открыть новое ателье — не в обмен на покорность, а потому, что верил в их талант.
Мужчина в таком пальто действительно появился. Но тогда Кэтлин ещё не умела отличать щедрость от расчёта.
Глава 2. Вспышка на мокрой брусчатке
Субботний полдень в районе доков не сулил ничего, кроме промозглого холода и тяжёлой работы.
Кэтлин шла по набережной с тяжёлым рулоном тёмно-синей шерсти. Ветер трепал подол платья, выбившиеся из-под шапки волосы липли к щекам, а пальцы мёрзли даже в перчатках.
У перекрёстка грузовик резко сдал назад, обдав тротуар грязной водой.
Кэтлин отшатнулась. Каблук стоптанного ботинка соскользнул на мокром булыжнике, и тяжёлый рулон шерсти вырвался из рук.
Незнакомец успел подхватить её под локоть. Второй рукой он удержал рулон, не дав ткани упасть в лужу.
— Осторожнее, птичка. В этих доках мостовая не прощает неловких движений.
Он говорил негромко, с ленивой хрипотцой, совсем не похожей на окрики докеров.
Кэтлин выпрямилась и попыталась отойти, но мужчина ещё мгновение держал её за локоть. Сквозь мокрую шерсть пальто она чувствовала тепло его ладони.
Кэтлин повернулась, готовая ответить дерзостью, и осеклась.
Незнакомцу было чуть за тридцать. Высокий, широкоплечий, в длинном пальто из чёрного кашемира, он выглядел здесь чужим. Кэтлин заметила резкие скулы, тёмные волосы, зелёно-серые глаза — и слишком пристальный взгляд.
Такой мужчина мог бы сойти со страниц парижских журналов, которые она тайком гладила утюгом на чердаке.
Его пальцы крепче сомкнулись на её локте. Кэтлин поморщилась, и он наконец разжал руку.
Она поправила съехавшую шапку. Незнакомец следил за её движениями, и от этого внимания щёки горели сильнее, чем от холода.
— Как тебя зовут? — спросил мужчина. Его голос прозвучал неожиданно тихо.
Он поставил рулон на сухой настил возле витрины. Кэтлин шагнула к ткани, радуясь возможности отвести глаза.
Она должна была поблагодарить его и уйти. Но Кэтлин задержалась: дорогой кашемир, уверенные движения и внимательный взгляд напоминали ей о человеке из собственных фантазий. От этого сходства стало одновременно приятно и неуютно.
— Кэтлин О’Ши, — ответила она, стараясь говорить ровно.
Он чуть улыбнулся.
Кэтлин ждала, что он назовётся тоже. Но незнакомец только повторил её имя, словно хотел запомнить.
— Кэтлин, — произнёс он. — Надеюсь, мы ещё увидимся. — Он отошёл, оставив ей свободный проход.
Глава 3. Сладкий яд
Через неделю Кэтлин всё ещё вспоминала незнакомца с набережной. Она сердилась на себя: он помог ей удержать рулон и ушёл. Почему это не выходило из головы?
В понедельник к мастерской подъехал чёрный автомобиль. Курьер вручил отцу пакет: отрез тонкой синей шерсти и визитную карточку. «К. Вэнс». Ни строчки больше.
Шон долго смотрел на карточку. Потом вышел во двор и сжёг её над ведром. За ужином почти не разговаривал.
Кэтлин решила, что он простужен.
Во вторник доставили цейлонский чай и экзотические фрукты; пряный запах разошёлся по всей мастерской. В среду — книгу о моде пятидесятых с закладкой из красного атласа на странице женского костюма с остро срезанным плечом. На полях острым красивым почерком было написано: «Это плечо должно быть острее. Что скажешь?»
Кэтлин написала ответ. Через день получила ещё одну записку — уже о своём эскизе. Девушки из доков получали конфеты и пошлые стишки, а у неё появился собеседник, которому были интересны драпировки и плотность саржи.
В пятницу он приехал сам.
Шон встретил его у верстака и почти сразу ушёл в дальнюю комнату. Кэтлин позволила увезти себя в «Шелбурн», где прежде не бывала даже на пороге. Когда Киллиан помог ей снять мокрый плащ и коснулся плеча, она забыла приготовленную благодарность.
— Ты пьёшь чай с молоком, — заметил он, наблюдая, как она мнёт меню. — И держишь чашку всей ладонью. Так делают в доках.
— А вы часто наблюдаете за девушками из доков, мистер Вэнс? — спросила она, стараясь скрыть смущение.
— Я слежу лишь за тем, что собираюсь иметь, — он сказал это буднично, как говорят о покупке дома или скаковой лошади, и Кэтлин сглотнула, не поняв — испугаться ей или растаять.
Она решила, что это комплимент.
Три недели он не торопил её. Привозил шёлк, шантунг и крепдешин; Кэтлин осторожно перебирала отрезы, прислушиваясь к шороху ткани. Он слушал рассуждения о вытачках, подперев скулу ладонью, рассматривал эскизы. Кэтлин чувствовала себя самой интересной женщиной Ирландии: впервые кто-то, кроме отца, говорил о её будущем всерьёз.
— Твой отец растратил талант на матросские штаны, — сказал Киллиан однажды. — А ты растратишь его на тех, кому нечем платить. Есть способ вытащить вас обоих. Но всему своё время.
Кэтлин услышала только «вас обоих».
Отец всё чаще сидел у окна, отвернувшись, когда думал, что она спит. Кэтлин видела новые расписки, которые он торопливо прятал, но объясняла его состояние усталостью. Он болен. Он стареет. Киллиан им поможет.
А однажды в мастерскую привезли двенадцать метров жемчужно-серого шелка и записку: «Тебе. Пусть отец сошьёт. Говорят, в порту нет никого лучше».
Шон шил платье три ночи. Руки дрожали; Кэтлин пришлось исправить несколько стежков. Тогда она была уверена, что отцу просто нужен отдых.
В конце января Киллиан пригласил её в Килки — свой дом у дублинского побережья.
Она приехала с опозданием, солгав отцу о примерке. В камине потрескивал огонь, на рояле лежали листы из её чердачной тетради. Кэтлин дала ему посмотреть их неделю назад, а он так и не вернул.
— Ты оставил мои эскизы…
— Самые удачные, — ответил Киллиан и подошёл к ней.
Дальше всё случилось быстро и медленно одновременно.
Он поцеловал её первым — нет, сначала он просто прижал её спину к холодной дверце рояля, и она почувствовала весь его вес, всю его несокрушимую мужскую тяжесть, и тихо, коротко всхлипнула от одного этого. Его губы пахли виски и дымом. Поцелуй не был нежным — он был неспешным, суверенным, как вступление во владение. Его ладонь вошла в тяжёлые медные волосы, мягко сжала затылок, запрокидывая её голову, и язык Киллиана медленно, глубоко, хозяйски прошёлся по её приоткрытым губам, научая их открываться.
Кэтлин горела. Пламя шло от ключиц вниз, сворачиваясь в низу живота в тугой, дёргающийся узел. Она слышала собственное сердце — гулко, оглушительно. Её пальцы сами, без разрешения, вцепились в лацканы его пальто, мяли дорогую шерсть, тянули его ближе, ближе, и он усмехнулся ей в губы — низко, утробно, и от этой усмешки, которую она почувствовала губами, между лопаток побежал жар.
Его рука соскользнула с талии на бедро. Пальцы — медленные, уверенные — собрали тяжёлую ткань платья, поползли выше, к голой коже выше чулка…
— Нет! — Она вырвалась, упёршись ладонями ему в грудь, и отскочила к камину, задыхаясь. — Нет, Киллиан… я не могу…
Он остановился мгновенно. Ни один мускул не дрогнул в его лице — только зрачки были чёрными, распахнутыми, голодными до бешенства.
— Не могу… так, — она смотрела в пол, и щеки её пылали огнём. Слова, которые она репетировала всю дорогу из города, сворачивались в ком. — Я… я нетронутая, Киллиан. Это… это достанется моему мужу. Мне больше нечего предложить, я бедная, я из грязи, но вот это — вот это я сберегу. Нужна ли я тебе… ты знатный, у вас всё есть, а у меня только это, и я…
— Кэтлин.
Одно её имя. Она подняла глаза.
Киллиан стоял, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки, — огромный, тёмный, не отошедший ни на шаг, — и смотрел на нее с такой плотоядной, сжигающей нежностью, что у нее подогнулись колени.
— Иди сюда, — сказал он тихо.
И она пошла. Через комнату, сквозь горячий воздух, сквозь трезвон во всем теле — пошла, как идут к алтарю и на эшафот.
Он перехватил её у самого камина, но не поцеловал. Вместо этого медленно, не сводя глаз с её лица, опустился перед ней на одно колено — двухметровый, тяжёлый, властный, вставший на колено, как перед королевой, — и его пальцы нашли подол серого шелка.
— Значит, мужу, — повторил он бархатным голосом, и его дыхание обожгло ей колени сквозь тонкую ткань. — Хорошо, птичка. Я подожду. Но для мужа ты всё равно идёшь слишком зелёная… А я не выношу, когда моя женщина не знает, что такое небо. Позволь мне научить тебя первому слову.
Она не успела ни ответить, ни испугаться. Его пальцы подняли подол, и горячая ладонь легла на голую кожу её бедра — выше чулка, на самую мягкую, дрожащую внутреннюю сторону, — и Кэтлин коротко, судорожно ахнула, вцепившись ему в плечи, чтобы не упасть.
— Киллиан…
— Тихо, — прошептал он ей в живот, и от вибрации его губ сквозь шёлк у нее свело спину. — Стой. Просто стой. У тебя красивые ноги, птичка. Самые красивые ноги в Дублине… Сейчас я покажу тебе, что с ними делают мужчины, которые умеют ждать.
Он коснулся её губами — сначала колена. Потом выше. Каждый поцелуй был отдельным пожаром, неторопливым, обстоятельным, как расплата по счету. Внутренняя сторона бедра — самая нежная, самая девичья кожа, которой не касался ещё никто на свете, — дрожала под его ртом, и Кэтлин, запрокинув голову, глотала воздух ртом, чувствуя, как подкашиваются ноги и теряется ощущение времени.
А потом его язык коснулся её — впервые в жизни, — и мир Кэтлин О’Ши закончился.
— Вот так, — прошептал он ей в губы, и большой палец погладил её пылающую скулу. — Запомни это чувство, птичка. Оно теперь моё. Как и ты.
И она — оглушённая, размякшая, неспособная связать два слова — наивная, слепая, влюблённая девчонка — прошептала в его шею:
— Значит, я твоя…
Это была не игра. Он не притворялся — в этом и был весь ужас. Киллиан Вэнс хотел её с чистой, тяжёлой, физической жаждой зверя, почуявшего самку, и она тонула в этом желании, как тонут в чёрной воде: беззвучно, сладко, не успев позвать на помощь.
Следующие три месяца слились в ожидание его звонков.
Он звонил в мастерскую в разное время, и Кэтлин бросала работу. Врала отцу о примерках, бежала к чёрной машине у служебного подъезда. Она всё реже спрашивала себя, удобно ли ей.
Киллиан водил её в рестораны, подарил часы с изумрудами «под цвет глаз», слушал разговоры о лекалах. Однажды вывел из зала бармена, который слишком долго на неё смотрел. В другой раз разорвал договор с портнихой, раскритиковавшей её осанку. Кэтлин считала это защитой: в романах под её матрасом ревность доказывала страсть.
Во время их тайных встреч он узнавал её тело, всё увереннее распоряжаясь этой близостью. Но стоило ей самой потянуться к нему, Киллиан останавливал её:
— Нет, птичка. Это — мужу. Ты сама так решила, помнишь? Я человек слова.
Кэтлин видела в этом верность обещанию. Не замечала, что решение, которое когда-то приняла сама, теперь стало способом ею управлять.
Только дважды она встревожилась. Когда отец отказался от заказа из-за дрожи в руках. И когда двое грузчиков у пекарни замолчали при виде знакомой машины.
— Вэнс, — сказал один, и слово было произнесено так, как произносят названия болезней.
Вместо страха Кэтлин почувствовала гордость. Её мужчину боялись. Значит, рядом с ним и ей нечего бояться.
В апреле он привёз её на мыс Хаут. Внизу шумело море; ветер бросал волосы ей в лицо.
Киллиан обнял её со спины. Кэтлин прислонилась к нему, прячась от ветра.
— Выходи за меня, Кэтлин.
Она решила, что ослышалась.
— Что?..
Киллиан повернул её к себе. На ладони лежало кольцо со старинным бриллиантом. Кэтлин никогда не держала в руках ничего настолько дорогого.
— Выходи за меня, — повторил он. — Я хочу просыпаться и знать, что ты рядом. Хочу, чтобы ты носила мою фамилию. У тебя будет мастерская в центре Дублина. У твоего отца — заказы, которых он заслуживает. Всё, о чём ты мечтала, птичка.
Мастерская. Париж. Отец без долгов. Он перечислял её мечты одну за другой.
— Ты хочешь жениться на мне? Ты знаешь, кто я, Киллиан? У меня ничего нет…
— Ты — самое дорогое, что есть в этом городе.
Он надел кольцо ей на левый безымянный палец. Размер оказался точным.
Кэтлин заплакала и обняла его. Сказала «да» несколько раз подряд. Холодный камень мешал сплести пальцы, но она не хотела отпускать его руку.
В мастерскую она вбежала, когда уже темнело, мокрая и сияющая, поворачивая левую руку так, чтобы бриллиант ловил свет лампы.
— Па! Па, ты не поверишь! — Она летела через коридор, сбивая мокрым плащом ножницы со стола. — Я выхожу замуж! Па, слышишь?! Он сделал мне предложение! Всё будет иначе, ты услышь — мастерская в центре, новые заказы, никаких больше долгов, па, мы спасены, ты понял?! Мы спасены!..
Шон О’Ши обернулся от верстака.
Шон увидел кольцо и побледнел. За эти месяцы он сам шил для людей синдиката и слишком хорошо знал, кто платит за такие подарки.
— Кэтти… Только не говори, что Вэнс.
— Он, па! — Она протянула руку. — Он хочет жениться на мне. Обещал мастерскую…
Шон сел на табурет, перекрестился и заплакал.
— Господи, — сказал он тихо. — Нет. Господи, только не это…
Кэтлин перестала улыбаться.
Ей захотелось принять его слёзы за радость. Кэтлин начала снова объяснять про мастерскую, про заказы, но отец не поднимал головы.
За окном стояла чёрная машина. В темноте салона тлел огонёк сигареты.
Глава 4. Триста восемнадцать фунтов
Весной Кэтлин ждала свадьбу и новую мастерскую. К концу мая каждое из этих обещаний звучало иначе.
Апрель был солнечным и обманчиво тёплым. Киллиан Вэнс — её жених — назначил свадьбу на конец сентября: «пусть к тому времени поспеют груши, птичка». Кэтлин кроила подвенечное платье в мастерской отца и всё чаще замечала, что он решает за неё даже мелочи: кого приглашать, куда ехать и с кем встречаться.
Кэтлин называла это заботой, хотя всё чаще ловила себя на том, что прежде любого решения думает: разрешит ли он?
Всё изменилось в последний вторник мая.
Она возвращалась с Грэфтон-стрит — несла пуговицы из перламутра для свадебного корсажа, — и ещё из-за угла увидела у мастерской чужой чёрный автомобиль. Двое мужчин выносили коробки: сшитые костюмы, отглаженные рубашки, связки отцовских работ, которые ждали заказчиков. Отец стоял на пороге — белый, без сантиметровой ленты на шее, и без ленты он казался голым.
Третий мужчина сидел на отцовском табурете. Маленький, вежливый, с поблёскивающей при улыбке пломбой. Увидев Кэтлин, он поднялся с той же отточенной любезностью, с какой официанты «Шелбурна» склонялись перед Киллианом.
— Мисс О’Ши. Скалли, — представился незнакомец, приподнимая шляпу. — У нас с вашим отцом давние финансовые отношения. Забираем товар в счёт долга. Если будут вопросы, пусть он обратится к мистеру Вэнсу.
Машина уехала. Вместе с ней исчезла половина запаса сукна, на который Шон рассчитывал до зимы.
Ночью она села напротив отца и потребовала объяснений. Шон достал из-под половицы жестянку из-под табака. Внутри лежали расписки, истёртые на сгибах.
— Много лет, Кэтти. Сначала на лечение матери. Потом на сукно — заказчик разорился, а долг остался. Потом… — Он опустил глаза. — Потом занимал, чтобы выпить. Проценты росли. А в декабре сказали: долг выкуплен, теперь договариваться буду с другим человеком.
— Кто теперь держит расписку? — спросила Кэтлин. Ей не понравилось, как отец отвёл взгляд.
— Я собирался всё исправить до свадьбы.
— Имя, па. Не объяснение. — Она придвинула стул ближе. — Я имею право знать, кто выносит ткань из нашей мастерской.
— Вэнс, — выдохнул Шон. — Киллиан Вэнс. — И, увидев, как дочь побледнела, добавил: — Он спросил о тебе ещё до того, как вы встретились.
Кэтлин разложила расписки. Деньги шли через британские фирмы синдиката, поэтому суммы значились в фунтах. Под первым займом теснились новые проценты и штрафы. Она пересчитала дважды, не веря итогу.
— Почему ты не сказал раньше?
Шон закрыл лицо руками. Ответа она от него не получила.
Через два дня Кэтлин приехала в Килки, сжимая завёрнутые в платок расписки. Миссис Дауэт проводила её в кабинет и быстро отвела глаза.

