
Полная версия:
Когда гаснут софиты
— Хорошо, — она чуть заметно улыбнулась уголком рта, поправляя сбившуюся бретельку платья. — Я пойду спать. Но учти, Кросс: утром у тебя больше не будет оправдания про мой шок и плохой вечер.
Нолан смотрел ей вслед, пока она не скрылась в коридоре. Потом выдохнул сквозь зубы. До утра оставалось слишком много часов.
ЧАСТЬ II. Обнажение связок и плоти
Глава 11. Голос раненого зверя
Лоран проснулась в шесть пятнадцать: от голода, солнечного луча в глаза и воспоминания, которое окончательно прогнало сон.
Она села так резко, что запуталась в простыне. Потом закрыла лицо руками: память любезно подсовывала подробности вчерашнего вечера.
— Боже, Вейл, — пробормотала она. — Скажи, что вчерашний вечер тебе приснился.
Но губы всё ещё были чувствительными после поцелуев.
Она коснулась шеи. Память немедленно подсунула горячие ладони Нолана, собственную смелость и тот момент, когда отступить было ещё возможно.
А потом — его слова.
«Для меня после того, как я окажусь внутри тебя, обратной дороги уже не будет. Я подсяду на тебя намертво».
От одного воспоминания о том, каким низким, надтреснутым голосом Нолан это произнес, прижимая её руки к своей обнаженной груди, у Лоран снова перехватило дыхание, а по позвоночнику вниз к животу прокатилась теплая, тягучая волна.
Она откинула одеяло и спустила босые ноги на пол.
На ней была его чёрная футболка, которую она вчера ночью вытащила из верхнего ящика комода. Выцветший хлопок с полустертым логотипом какого-то андеграундного лондонского клуба был мягким, как вторая кожа, безбожно широким в плечах и едва доходил ей до середины бедра. Но главное — ткань насквозь пропахла самим Ноланом: терпким кедром, дымом, чистым мужским телом и чем-то неуловимо уютным, от чего она вчера вырубилась почти мгновенно, едва коснувшись головой подушки, хотя была уверена, что не сомкнет глаз до рассвета.
Вчерашнее вечернее платье темно-синей бесформенной лужей валялось на полу у кресла. Надевать его обратно утром было бы верхом идиотизма, а никакой другой одежды в гостевой спальне не наблюдалось.
Лоран подошла к зеркалу над комодом и критически оглядела себя.
Волосы после сна и ночной гонки в шлеме превратились в живописное воронье гнездо, тушь слегка отпечаталась под нижними веками, зато глаза впервые за много недель были ясными, без привычной затравленной мути, а на щеках играл живой румянец. В слишком длинной мужской футболке, сползающей с одного плеча, и с голыми ногами она выглядела как классическое клише из утренних сцен романтических комедий.
— Ладно, — прошептала она своему отражению, пытаясь хотя бы пятерней пригладить непослушные локоны. — Сейчас ты тихо выйдешь на кухню, выпьешь стакан воды, найдешь свою куртку с телефоном и вызовешь такси, пока он дрыхнет. Никаких неловких утренних столкновений.
План был отличный. Надежный, как швейцарские часы.
Ровно до того момента, как она осторожно приоткрыла дверь и выскользнула в коридор.
В пентхаусе стояла гулкая утренняя тишина, нарушаемая только едва слышным гулом системы климат-контроля. Из-за плотно закрытой двери хозяйской спальни в дальнем крыле не доносилось ни звука.
Лоран на цыпочках прошла в огромную гостиную.
При свете раннего калифорнийского утра квартира Нолана Кросса впечатляла ещё сильнее, чем ночью. Над Лос-Анджелесом за панорамными окнами висела прозрачная золотисто-розовая дымка смога и океанского тумана; солнце только поднималось из-за далеких горных хребтов, заливая просторный зал косыми медовыми лучами.
Здесь не было стерильной музейной роскоши, которую так обожала её мать. Кирпичная кладка одной стены соседствовала с грубыми деревянными балками под потолком; на полу у дивана громоздились стопки виниловых пластинок и книг по истории музыки, на стойках матово поблескивали лаком четыре гитары — две акустические и два потертых «Фендера», видевших, судя по царапинам на деках, не один десяток стадионов.
На кухонном острове всё ещё лежало мокрое полотенце с растаявшим льдом, а на паркете у барного стула белели две оторванные вчера пуговицы от его смокинга.
Лоран остановилась, глядя на эти пуговицы, и почувствовала, как предательски нагреваются уши.
Быстро отвернувшись, она налила себе из фильтра полный стакан воды, выпила залпом и уже собиралась забрать со скамьи в прихожей свою сумочку, когда её взгляд упал на угол у самого окна.
Там, прямо в потоке утреннего солнца, стоял кабинетный рояль Steinway.
Крышка над клавишами была поднята. На пюпитре веером лежали исписанные от руки нотные листы, вся поверхность чёрного лака была усеяна пометками, сделанными огрызком простого карандаша, а рядом пристроились пустая кофейная чашка и медиатор.
Ноги сами понесли Лоран туда прежде, чем успел включиться разум.
В доме её родителей стоял точно такой же белый рояль в парадной зале. К нему полагалось приближаться только с идеально прямой спиной и вымытыми руками, чтобы сыграть гостям Шопена и выслушать снисходительный комментарий матери: «Лоран у нас очень старательная, но, конечно, музыка — это просто милая гимнастика для пальцев, не более того».
После двадцати лет, когда мать окончательно похоронила её мечту о музыкальном театре одной ледяной фразой про «дешевую самодеятельность», Лоран почти перестала подходить к инструменту при людях. Только тайком — в пустых репетиционных павильонах или по ночам, когда задыхалась от тревоги и одиночества.
Она подошла к роялю Нолана и осторожно провела кончиками пальцев по деревянному краю.
Здесь музыка не была декорацией для гостей. Здесь ею жили, дышали, мучились над каждой строчкой — она видела яростные зачеркивания на нотной бумаге, где грифель карандаша буквально прорвал плотный лист.
Лоран присела на самый краешек кожаной банкетки, поджав под себя одну босую ногу, так что подол футболки задрался ещё выше, открывая бедро.
Она не собиралась играть громко.
Просто положила пальцы на прохладную слоновую кость клавиш — беззвучно, только примериваясь к весу механики. А затем мягко, почти шёпотом взяла первый аккорд.
Глубокий, бархатный, чуть печальный звук поплыл по залитой солнцем гостиной, отражаясь от высоких потолков.
У Лоран внутри что-то болезненно и сладко дрогнуло. Пальцы сами вспомнили знакомую последовательность — ту самую песню без названия, которую она писала в голове последние два года по кусочкам: в гримерках, на задних сиденьях лимузинов, в туалетных кабинках перед кастингами, когда ей казалось, что она вот-вот задохнется в своей золотой клетке.
Левая рука повела тихий, пульсирующий, как неровное сердцебиение, ритм в басах, а правая рассыпала поверх него хрупкую, прозрачную мелодию.
Лоран прикрыла глаза, отпуская мысли, и тихо запела.
«В комнате, полной чужих зеркал, Я учусь улыбаться без звука. Кто-то за дверью опять сказал, Что покорность — простая наука...»
Сначала её голос звучал совсем негромко — низкий, грудной, чуть шершавый после короткого сна, с той редкой дымчатой хрипотцой на нижних нотах, которую невозможно подделать техникой.
Но с каждым тактом мелодия затягивала её глубже.
Исчез пентхаус. Исчезли страхи. Осталась только музыка, которая годами копилась у нее под ребрами, требуя выхода.
Ко второму куплету её плечи расправились, подбородок чуть приподнялся, а пальцы заходили по клавишам увереннее и жестче. Она пела о девочке, которая стоит на краю освещенной сцены в ослепительном платье из чужих ожиданий и мечтает только об одном — чтобы погасли проклятые софиты и кто-нибудь увидел её настоящую в темноте.
Подошел припев.
Мелодия взметнулась вверх, требуя полной отдачи, открытого дыхания, того самого бесстрашного полета на пределе связок, за который в детстве её одергивали.
Лоран сделала глубокий вдох и взяла верхнюю ноту — мощно, чисто, пронзительно, так, что густой, звенящий драматическим надрывом звук заполнил собой все огромное пространство зала до последнего миллиметра. По её собственной коже от затылка до пяток побежали крупные мурашки...
И вдруг на самой вершине фразы, там, где голос должен был раскрыться в финальном крике свободы, у нее в голове привычным, вбитым на подкорку рефлексом щелкнул внутренний тормоз.
Слишком громко. Ты кричишь. Не устраивай сцену.
Горло мгновенно перехватило спазмом. Лоран резко оборвала ноту на полуслове, пальцы соскользнули с клавиш, взяв фальшивую, режущую слух секунду, и она открыла глаза.
Прямо перед ней, в зеркальной полировке черной крышки рояля, отражался Нолан.
У Лоран сердце рухнуло куда-то в пятки.
Он стоял у входа в коридор, привалившись здоровым плечом к кирпичному выступу стены. Босой, в одних темно-серых трикотажных штанах, сидевших на узких бедрах так низко, что была отчётливо видна жёсткая косая линия мышц живота, уходящая под резинку. Его обнаженный торс в утреннем свете казался высеченным из бронзы и покрытым причудливой вязью черных татуировок, которые начинались у левой ключицы, оплетали плечо и спускались по ребрам. Влажные после душа волосы падали на лоб.
Но не его полуголый вид заставил Лоран забыть, как дышать.
А то, какими глазами он на нее смотрел.
В его взгляде не было ни утренней сонливости, ни привычной ленивой насмешки. Он смотрел на нее в упор — тяжело, неотрывно, почти ошеломленно, словно перед ним посреди его гостиной только что материализовалось чудо, в существование которого он давно перестал верить. Его грудь медленно вздымалась, а пальцы левой руки до белизны в костяшках сжимали край белого махрового полотенца, перекинутого через шею.
Лоран мгновенно вспыхнула от макушки до ключиц — её будто застали за чем-то совершенно непристойным, куда более интимным, чем вчерашние поцелуи на кухне.
Она с грохотом опустила крышку клавиатуры и вскочила с банкетки, судорожно одергивая вниз его чёрную футболку, которая тут же предательски оголила одно плечо.
— Ты что, подкрадываться учился у ниндзя, Кросс?! — выпалила она, скрещивая руки на груди, чтобы скрыть, как от его взгляда и собственной неловкости мгновенно напряглись соски под тонким хлопком. — Подслушивать — это верх свинства!
Нолан даже не шелохнулся от её вспышки.
Он медленно отлепился от стены и пошел к ней через зал — мягким, хищным шагом человека, который прекрасно осознает свою силу и не видит смысла торопиться.
— Во-первых, это моя квартира, Вейл, — его утренний голос, ещё более низкий и хриплый, чем вчера ночью, прокатился по комнате такой густой вибрацией, что у Лоран подкосились колени. — Во-вторых, я не подкрадывался. Я стоял там последние три минуты. И ты бы меня заметила, если бы не закрывала глаза, когда берёшь соль минор.
— Я не брала соль минор!
— Во втором такте куплета — брала, — спокойно отрезал он, останавливаясь в двух шагах от нее. — И переходила в до мажор через задержанную терцию. Очень красивый ход, кстати.
Лоран прикусила язык, чувствуя, как рушится её привычная защита. С ним невозможно было отшутиться общими фразами — он слышал в музыке все, до последней фальшивой интонации.
Она отвела глаза к окну, стараясь выглядеть максимально равнодушной:
— Ладно. Извини, что разбудила и трогала твой инструмент без спроса. У тебя просто стояли ноты, я... решила вспомнить пальцами. Я уже ухожу.
Она сделала шаг в сторону, намереваясь обойти рояль и ретироваться в спальню за вещами, но Нолан двинулся наперерез.
Он просто шагнул вперед, преграждая ей путь своей широкой обнаженной грудью, и оперся одной ладонью о крышку рояля, а второй — о спинку банкетки, поймав её в кольцо своих рук.
Лоран замерла.
От него на расстоянии вытянутой ладони шло такое ощутимое, чистое тепло, смешанное с ароматом мятного геля для душа и свежесваренного кофе (видимо, он уже успел включить кофемашину, пока она спала), что у нее закружилась голова. Ей приходилось задирать подбородок, чтобы смотреть ему в лицо, и это положение — зажатая у рояля в одной его футболке перед полуголым мужчиной — совершенно выбивало почву из-под ног.
— Ты правда сейчас уйдёшь и сделаешь вид, что я ничего не слышал? — спросил Нолан.
— А у меня есть другой вариант? Ты уже успел разобрать мою песнюпо нотам.
— Есть. Остаться на пять минут и объяснить, почему ты прячешь её даже от себя. Если не захочешь — я провожу тебя до двери.
Она нахмурилась, упираясь ладонями в его живот, чтобы удержать хотя бы минимальную дистанцию, но сделала только хуже: под пальцами тут же ощутились твердые, горячие кубики пресса и тонкая дорожка тёмных волос, уходящая под пояс штанов.
Лоран поспешно отдернула руки, словно обожглась.
Нолан заметил, как быстро она отдёрнула руки, но не стал пользоваться её смущением. Отступил на полшага, оставляя ей дорогу.
— Кто написал эту песню? — спросил он уже без насмешки.
— Ты слышал достаточно, чтобы догадаться. — Лоран отвела взгляд. — Только не начинай говорить, что мне нужно срочно выходить на сцену.
— Посмотри на меня, Лоран. Я не собираюсь решать за тебя. Мне просто нужен честный ответ.
Она подняла глаза. Отступать больше не хотелось, хотя сказать правду было страшнее, чем уйти.
— Музыка и слова твои?
— Да, — с вызовом бросила она, вздернув подбородок. — И что? Можешь начинать упражняться в остроумии на тему поющих голливудских актрис, которые лезут не в своё дело. Я эту пластинку от своей матери слушаю с пятнадцати лет: «Не позорься, дорогая, у тебя милый камерный голосок для домашних вечеров, но для большой сцены ты слишком зажата». Так что удиви меня чем-нибудь новым!
Она выпалила это на одном дыхании, ожидая чего угодно — снисходительной улыбки профессионала, вежливого кивка, смены темы.
Вместо этого лицо Нолана каменно затвердело.
Он наклонился к ней так близко, что его губы оказались в нескольких сантиметрах от её лица, а здоровая левая рука поднялась и обхватила её за подбородок — не грубо, но властно, не позволяя отвернуться или опустить глаза.
— Я не знаю, почему твоя мать заставляла тебя молчать, — сказал он. — Но я слышал тебя. И теперь не могу притвориться, будто это был случайный набор нот.
Лоран ожидала привычного разбора недостатков. Поэтому растерялась, когда услышала в его голосе не снисхождение, а злость за неё.
— У тебя три с половиной октавы рабочего диапазона, природное грудное вибрато и такая подача текста, от которой у меня сейчас в коридоре волосы на руках дыбом встали, — продолжал Нолан, глядя ей прямо в зрачки своим тёмным, гипнотическим взглядом. — Я за десять лет в этой индустрии прослушал тысячи вокалисток, Лоран. Половина нынешних поп-звезд из первой десятки чартов душу бы дьяволу продали за десятую часть твоего тембра.
В груди у нее вдруг стало так тесно и горячо, что защипало в носу.
Она привыкла к лести. Привыкла к пустым восторгам прихлебателей на вечеринках. Но Нолан Кросс не льстил — он говорил о музыке с той яростной, почти религиозной честностью, с какой относился к собственному делу.
— Тогда ответь мне ещё на одно, — спросил Нолан тише. — Почему ты оборвала припев, когда заметила меня? Боялась ошибиться или боялась, что я дослушаю?
Лоран сжала пальцы на краю рояля. Вопрос попал точно в то место, которое она столько лет прятала.
— Я... испугалась, что сорвусь.
— Не ври мне, — мягко сказал он. — Ты стояла на идеальной опоре. Ты не сорваться испугалась. Ты испугалась зазвучать в полную силу. Будто ждала, что сейчас откроется дверь и тебя снова ткнут носом в то, что ты смеешь чувствовать слишком громко.
Лоран смотрела на него снизу вверх, не в силах вымолвить ни слова.
Как он это делал? Как этот мужчина, знавший её всего несколько дней, умудрялся заглядывать прямо под те железные замки, которые она выстраивала вокруг себя годами, и называть вещи своими именами так просто, будто читал открытую книгу?
— Я давно не пела для кого-то, — шёпотом призналась она, и в этом коротком признании было больше обнаженности, чем если бы она стояла перед ним совершенно голой. — Только для себя. Когда совсем паршиво.
Взгляд Нолана смягчился, став таким теплым и глубоким, что у Лоран внутри все перевернулось.
Его рука скользнула с её подбородка по шее вниз, задела край ворота его черной футболки на её ключице и остановилась там, где под тонкой кожей быстро-быстро бился пульс.
— Больше ты прятать этот голос не будешь, — тихо пообещал он. — Но об этом мы поговорим через десять минут за кофе.
Его глаза медленно опустились ниже — к распахнутому вырезу футболки, к её груди, вздымающейся от частого дыхания, к бесконечным голым ногам, которые в утреннем солнце казались выточенными из светлого мрамора.
Тонкие ноздри Нолана дрогнули, он шумно втянул воздух, и Лоран буквально увидела, как мгновенно меняется его состояние: серьёзный музыкант уступал место мужчине, который вчера ночью оставил половину своего самообладания на кухонном острове.
— А прямо сейчас, — хрипло выговорил он, делая полшага вперед и вжимая её бедрами в край рояля так, что клавиши под закрытой крышкой глухо отозвались струнами, — у меня есть проблема посерьезнее.
Лоран ахнула, когда его горячий, обнаженный торс коснулся её груди сквозь тонкую ткань футболки, а тяжёлая, совершенно не скрываемая утренняя эрекция под мягким трикотажем его спортивных штанов твердо уперлась ей прямо в низ живота.
От этого прикосновения все утренние сомнения вылетели из её головы со скоростью пробки из бутылки шампанского.
Волна острого, жидкого пламени ударила вниз живота. Лоран непроизвольно подалась бедрами навстречу этому давлению, а её руки сами собой легли на его широкие плечи, ощущая под ладонями гладкую, упругую кожу и мелкую дрожь натянутых мышц.
— И какая же у тебя проблема, Кросс? — прошептала она, глядя на его губы из-под полуопущенных ресниц, и в её голосе прорезалась та самая опасная, пьянящая женская дерзость, которая сводила его с ума вчера. — Ведь сейчас утро. У тебя больше нет отговорки про мой шок и плохой вечер.
Нолан издал низкий, гортанный смешок, от которого по её груди прошла вибрация, и его левая рука скользнула по её боку вниз, ухватывая подол черной футболки и медленно подбирая ткань на её бедре, пока его горячая ладонь не легла прямо на голую кожу её ягодицы, сжимая и притягивая к себе вплотную.
— Моя проблема, Вейл, в том, что ты вышла в мою гостиную без белья под моей футболкой, — прорычал он ей прямо в губы, склоняясь так низко, что она почувствовала жар его дыхания. — И если ты думаешь, что я после четырёх часов ледяного душа не замечу этого с десяти шагов, ты сильно недооцениваешь мое зрение.
Лоран вспыхнула до корней волос, но вместо того, чтобы отстраниться, ещё теснее прижалась к нему, запуская пальцы в его влажные волосы на затылке:
— Ты сам вчера не дал мне забрать вещи из машины Стеллы!
— И сейчас готов выписать себе за это премию, — его губы мазнули по уголку её рта, затем спустились к чувствительной точке под ухом, слегка прикусывая мочку, отчего у Лоран вырвался тихий, судорожный вздох, а пальцы ног поджались на холодном паркете. — Знаешь, о чем я думал с пяти утра, пока варил кофе и слушал, как ты ворочаешься за стеной?
— О чем? — выдохнула она, запрокидывая голову, когда его губы проложили влажную, обжигающую дорожку по её шее к ключице, прямо поверх вчерашнего следа.
— О том, что если я зайду в твою спальню и стащу с тебя эту футболку, ты решишь, что я воспользовался моментом, — Нолан чуть отстранился, глядя в её затуманенные желанием глаза, и его ладонь на её бедре сжалась сильнее, заставляя её почувствовать каждое движение его возбужденной плоти между их телами. — А мне нужно, чтобы ты выбрала это сама. На трезвую утреннюю голову. Зная все, что я сказал тебе вчера ночью.
Его честность била сильнее любых ласк.
Нолан всё ещё давал ей шанс отступить. Давал выбор — здесь, при ярком свете дня, без спасительной темноты и адреналина погони.
Но когда его большой палец на её бедре медленно скользнул чуть ближе к внутренней стороне, едва задевая край самых чувствительных складок, у Лоран внутри все сжалось в такую сладкую, невыносимую судорогу, что она поняла: ещё немного этого благородного ожидания — и она сама сойдет с ума.
Она посмотрела прямо в его тёмные, голодные глаза и медленно провела языком по пересохшим губам.
— Ты сказал, сначала кофе и разговор о песне, — дразняще напомнила она, ведя ногтями по его татуированной груди вниз, к жёстким кубикам пресса, и чувствуя, как под её пальцами судорожно втягивается его живот. — Передумал?
Нолан перехватил её запястье в сантиметре от пояса своих штанов. В его глазах полыхнуло настоящее чёрное пламя.
— Ещё одно такое движение, Вейл, и кофе остынет до вечера, — глухо предупредил он, но прежде чем отпустить её, резко подался вперед и поцеловал её — коротко, глубоко, до звона в ушах и подгибающихся коленей, буквально выпивая с её губ тихий стон.
А затем, тяжело дыша, отступил на шаг, оставляя её опираться поясницей о крышку рояля, и кивнул в сторону кухни:
— Живо за стол, пока я ещё помню, зачем вообще вышел из спальни. И футболку одерни, ради всего святого, я тоже человек, а не железный памятник!
Она смотрела, как он уходит к кухонному острову, и улыбалась. Не осторожно и не для чужого одобрения. Просто потому, что ей этого хотелось.
Глава 12. Дьявольский договор
Кофе пах кардамоном и горьким шоколадом. Лоран вцепилась в кружку обеими руками, словно та могла удержать её от вопроса, который она так и не решалась задать.
Она сидела на барном стуле у мраморного острова, поджав босые ноги. Чёрная футболка Нолана едва прикрывала колени. Каждый раз, когда она пыталась натянуть ткань ниже, он замечал — и ничего не говорил.
Она считала вдохи, чтобы не выдать волнения. Нолан, напротив, переворачивал омлет с таким спокойствием, словно ничего между ними не произошло.
И почему-то именно это его спокойствие раздражало сильнее, чем отсутствие рубашки.
Солнце уже окончательно встало над Голливудскими холмами, заливая кухню ярким калифорнийским светом, и в этом безжалостном утреннем освещении его спина представляла собой настоящее испытание для женской выдержки. Широкий разворот плеч, глубокая ложбинка вдоль позвоночника, рельефные лопатки, которые перекатывались под смуглой кожей и черной вязью татуировок каждый раз, когда он взбивал венчиком яйца в стеклянной миске. Серые спортивные штаны держались на его тазовых костях исключительно силой мысли и законами жанра.
Лоран сделала большой глоток горячего кофе, обжигая язык, и попыталась сфокусироваться на чашке.
Не помогло.
На губах всё ещё пульсировал вкус его короткого, яростного поцелуя у рояля, а между бедер, там, где под футболкой не было ничего, кроме горячего воздуха, до сих пор тянуло сладкой, требовательной пустотой.
— Если ты продолжишь сверлить мне затылок таким взглядом, Вейл, я порежу себе вторую руку, — не оборачиваясь от плиты, заметил Нолан, нарезая помидоры тяжёлым шеф-ножом. — И тогда играть на рояле тебе придётся за нас двоих.
Лоран отставила кружку. На языке осталась горечь кофе — и готовый ответ.
— Во-первых, я смотрела на сковородку, — беззастенчиво соврала она. — А во-вторых, если тебе так мешает мое внимание, мог бы одеться. У тебя в шкафу закончились футболки?
Нолан повернул голову через плечо и окинул её медленным, красноречивым взглядом с макушки до голых бедер:
— Лучшая сейчас на тебе. И поверь, я не жалуюсь.
Он вылил яичную смесь на шипящее масло, бросил сверху зелень и томаты, а через пару минут поставил перед ней дымящуюся тарелку с омлетом и поджаренными тостами. Сам же не сел напротив, как сделал бы любой благоразумный человек, а обошел остров и оперся бедром о край столешницы прямо рядом с её стулом, взяв свою кружку кофе.
От него пахло жаром плиты, свежим базиликом и тем самым чистым, кружащим голову мужским запахом, от которого у Лоран мгновенно перехватило аппетит. Его обнаженное бедро в мягком трикотаже оказалось в паре сантиметров от её колена.
— Ешь, пока не остыло, — сказал Нолан, придвигая ей тарелку. — Потом хочу предложить тебе одну безумную вещь. Можешь сразу послать меня к чёрту.
Лоран замерла с вилкой у губ. Он снова что-то задумал. Хуже всего было то, что ей хотелось дослушать.
— Обычно после такого вступления люди и правда заслуживают быть посланными.
— Особенно когда речь о моей песне, — добавила Лоран. — Она моя, Нолан. Даже если тебе кажется, что ты лучше знаешь, что с ней делать.
Улыбка исчезла с его лица. Впервые за утро Нолан не пытался обратить её возражение в шутку.
— Я знаю только, что хочу услышать её снова. Остальное решишь ты. — Он выдержал её взгляд. — Такой договор тебя устроит?
— Устроит, если ты не перепутаешь просьбу с приказом, — сказала она. — И если не станешь расспрашивать обо всех моих записях за завтраком.

