Черные приливы Сисайда

– А он делает тебя счастливой? – спросила Зара, глядя на меня своими проницательными, чуть прищуренными глазами.

Вопрос повис в воздухе, простой и оглушительный.

– Я… – я запнулась. – Да. Очень. Но счастье же не… оно не существует в вакууме. Есть обязанности, долг…

– Долг перед кем? – не отступала Зара, ее голос был спокоен и аналитичен. – Перед системой, которая готова вышвырнуть тебя по первому совету директора? Перед детьми, которые вырастут и уйдут, и у них будут другие учителя? Ты отдаешь им все – свою энергию, свою заботу, свою жизнь. А что оставляешь себе?

Рокси, обычно такая громкая, молчала, внимательно глядя на Зару, а потом на меня. Лили выглядела задумчивой.

– Зара, это же не так просто… – начала я.

– Это проще, чем ты думаешь, – перебила меня подруга. – Мы не говорим о том, чтобы все бросить и сбежать. Мы говорим о выборе. Ты выбрала свою профессию, свой город, свой дом. И это был правильный выбор. Но теперь у тебя появился другой. Человек, который видит тебя настоящую и который предлагает тебе другой масштаб жизни. Если он делает тебя по-настоящему счастливой, если с ним ты чувствуешь себя цельной… почему бы не согласиться? Хотя бы попробовать?

Ее слова, лишенные обычного скепсиса, были похожи на чистый, холодный поток воды, омывающий раскалённые камни моих мыслей. Она свела все к самой сути, отбросив шелуху страхов и «а что, если».

–Ты так думаешь? – прошептала я, глядя на Зару.

– Я думаю, что ты слишком долго жила для других, Мейв, – тихо сказала Зара. – И этот человек… Дориан… он, кажется, первый, кто искренне хочет жить для тебя. И с тобой. Не пользуйся этим как оружием против себя. Подумай об этом. Не как учительница, а как женщина. Просто как женщина, которая имеет право на свое счастье.

В учительской воцарилась глубокая тишина. Даже фоновая суета затихла. Я смотрела на своих подруг – на Лили с ее безмолвной поддержкой, на Рокси с ее понимающим кивком, на Зару с неожиданной, разбивающей все стены мудростью.

И впервые за все дни мучительных раздумий внутри что-то дрогнуло и сместилось. Не было ответа. Не было решения. Но появилась крошечная, едва различимая трещина в стене страха. Трещина, сквозь которую пробивался простой вопрос: А что, если она права? Что, если счастье с моей рок-звездой – это не предательство всего прежнего, а просто… новая глава? Самая захватывающая и страшная из всех.

Урок шел своим чередом, погружая нас всех в спокойный, почти медитативный ритм. На экране медленно раскручивались кадры макросъемки: капли росы на паутинках, нежные лепестки, тянущиеся к солнцу. Шестнадцать пар детских глаз, широко раскрытых от восторга, следили за волшебством природы на экране, а я, стоя у доски, чувствовала привычное, щемяще-радостное чувство – будто я не просто учитель, а проводник в мир чудес.

В тишине, нарушаемой лишь закадровым голосом диктора и редким восхищенным шепотом, вибрация телефона в кармане брюк смогла меня напугать. Я машинально достала его, чтобы отключить, но взгляд упал на имя на всплывающем уведомлении. Зара.

Обычно она не писала во время уроков. Значит, что-то срочное. Сделав вид, что поправляю проектор, я отвернулась к окну и открыла сообщение.

Строки сначала не складывались в смысл. Просто набор слов: «подруга», «люблю», «нюанс». А потом – имя. Люциан.

Воздух выветрился из легких. Экран с цветами поплыл перед глазами. Мой мозг буквально прокручивает недавние моменты с моим другом детства: его лицо в свете софитов в «Ржавом Якоре», его руки, угроза: «Я уберу его с твоего пути».

Я сделала глубокий вдох. И прочла сообщение до конца. Зара писала о своих чувствах. И в каждой строчке сквозила не ее привычная колючая уверенность, а уязвимость и страх меня потерять.

Шок отступил так же быстро, как и накатил, оставив после себя странную ясность. Это была Жизнь, в которой у моей подруги, умной, циничной и невероятно чуткой внутри, проснулось чувство к человеку, с которым у меня остались только шрамы. И она, Зара, которая всегда все анализировала и знала лучше всех, просила понимания с моей стороны.

Пальцы сами потянулись к экрану. Не было времени на долгие размышления. Только правда.

Мейв: Милая, мы взрослые люди. И тебе не нужно мое разрешение или одобрение на то, чтобы быть счастливой. Ты – умная и самодостаточная девушка. Ты все взвесила. Если Люциан с тобой другой, если делает тебя счастливой – это главное. Мои личные вопросы с ним остаются моими. Они не имеют никакого отношения к тебе. Я люблю тебя. И я на твоей стороне. Всегда.

Я отправила сообщение и выключила экран, сунув телефон глубоко в карман, будто закапывая прошлое. Когда я обернулась к классу, маленькая Эмили уже тянула руку, ее лицо было озабочено.

– Мисс Лорин, а если растению не нравится, где оно растет, оно может уехать? Как люди?

Вопрос, прозвучавший из детских уст, был таким простым и таким сложным одновременно. Я посмотрела на ее серьезные глаза, на экран, где показывали корни, крепко держащиеся за землю, и на окно, за которым был огромный мир.

– Некоторые растения очень крепко держатся за свое место, Эмили. Их корни глубоки. А некоторые семена путешествуют с ветром, – сказала я, – И находят новую почву. И там расцветают по-новому. И это тоже правильно.

Дом в конце улицы уже маячил в предвечерних сумерках, обещая покой и привычные запахи лаванды и старого дерева. Я уже почти ощущала тепло домашних стен, как взгляд выхватил знакомый силуэт и непривычный автомобиль. Рядом с моей синей «Тойотой» стоял строгий темный внедорожник, а возле него – две мужские фигуры. Высокий, в черной кожаной куртке, с узнаваемым наклоном головы – мой гитарист. И другой, в идеально сидящем костюме, с тонкой кожаной папкой в руках – Майлз.

Они только выходили из машины, и по тому, как мой парень что-то говорил, а юрист внимательно слушал, слегка кивая, было ясно – разговор начался без меня. Легкая волна досады нахлынула и тут же отступила, смытая усталостью. Возможно, это к лучшему. Возможно, сегодня у меня не было сил на долгие обсуждения, а нужны были только факты и решения.

Увидев меня, мой гитарист прервался и сделал несколько шагов навстречу. Его лицо в мягком свете угасающего дня было серьезным, но не мрачным. В глазах читалась усталость, но и тепло.

– Вовремя, – просто сказал Дориан, и когда я подошла ближе, наклонился и коснулся губами моей макушки. Этот простой, интимный жест сказал больше любых слов. «Я здесь. Ты дома».

Майлз вежливо кивнул, его взгляд был быстрым и оценивающим.

– Мисс Лорин. Хорошо, что вы вернулись.

Мы вошли в дом, и я, словно на автопилоте, повесила пальто и направилась на кухню. Действия – щелчок чайника, стук чашек о стол, шелест бумажных фильтров с рассыпным чаем – создавали спасительный ритуал, мостик между миром, где я была мисс Лорин, и миром, куда сейчас вошел человек с папкой, решающей судьбы.

Майлз, сняв пиджак, занял место за столом, положив перед собой папку. Дориан остался стоять у стойки рядом со мной, его плечо почти касалось моего, излучая молчаливую, но ощутимую поддержку.

– Я посетил приют и ознакомился с обновленными материалами по делу Скарлетт Вэй, – начал Майлз без предисловий, открывая папку. Его голос был ровным, чистым, лишенным эмоциональных окрасок, как стерильный хирургический инструмент. – Подтвердились первоначальные данные о систематическом домашнем насилии. Мать девочки, миссис Вэй, в ходе бесед с психологом признала, что знала о побоях со стороны супруга. При этом, согласно ее же показаниям и свидетельствам соседей, она не обращалась в правоохранительные органы и не предпринимала действий для защиты ребенка. Более того, после последнего инцидента, приведшего к госпитализации, миссис Вэй изначально скрывала его причины.

Я закрыла глаза, пытаясь осмыслить не просто равнодушие, а это леденящее соучастие молчанием. Знать и позволять. Видеть и прятать. Это было страшнее любой вспышки ярости.

– На этом основании, – продолжил юрист, – мы имеем исчерпывающие правовые основания для инициации процедуры лишения ее родительских прав. Вероятность успеха я оцениваю как крайне высокую. Это вопрос корректного оформления документов и соблюдения процедурных сроков.

Чайник взвыл и щелкнул. Резкий звук ворвался в напряженную тишину кухни. Я разливала кипяток по чашкам, и струйка пара на мгновение скрыла строгие черты лица Майлза.

– И это… единственный выход? – спросила я, и мой голос прозвучал приглушенно, будто из другой комнаты.

– Для обеспечения физической и психологической безопасности ребенка? Да, конечно, мисс Лорин. Возвращение в прежнюю среду было бы неприемлемо. Лишение прав откроет для Скарлетт путь к помещению в новую, безопасную семью.

– В новую семью, – повторила я, ставя чашку перед юристом. Слова были тяжелыми, как булыжники. – Значит… девочку удочерит кто-то другой. И я… я, возможно, больше никогда ее не увижу.

Вот где таилась настоящая боль. Разум полностью соглашался. Лишение прав – это правильно. Это спасение. Это свет в конце туннеля для Скарлетт. Но сердце – это глупое, привязчивое сердце, которое уже отвело девочке тихую комнатку внутри себя, – сжималось в комок ледяного страдания. Ее рисунки, прикрепленные магнитом к моему холодильнику. Тихий, доверчивый вопрос: «Значит, я не сломалась?» Все это станет частью чужой жизни, истории. А я останусь лишь воспоминанием. Еще одним взрослым, который в ее жизни «был и исчез».

И в этот самый момент, когда внутренняя боль грозила перелиться через край, сбоку протянулась рука. Теплая, широкая ладонь Блэквуда легла поверх моей, лежавшей на столешнице. Он просто взял мою руку в свою и начал медленно, ритмично проводить подушечкой большого пальца по моим костяшкам. Он помогал справиться с неумолимой болью в моей груди. Проблема моей профессии – эмоциональная привязка к детям.

– Процесс усыновления небыстрый, – сказал Майлз, делая лаконичную пометку в своем блокноте. – И у вас, как у заинтересованного лица, будет возможность участвовать в процессе подбора приемной семьи, если, конечно, хотите. Фонд готов взять на себя полное финансовое и юридическое сопровождение этого процесса. Мы можем обеспечить, чтобы переход для ребенка был максимально плавным и психологически комфортным.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Глаза наполнились влагой, мир на мгновение поплыл. Я смотрела на наши соединенные руки и на аккуратные строки в папке Майлза, которые безжалостно перекроили судьбу маленькой девочки.

Понимание и боль существовали во мне одновременно, не отменяя, а усиливая друг друга. Да, это был единственный путь. Да, это было правильно. И да, от этого разрывалось сердце.

Проводив Майлза, я еще какое-то время стояла в прихожей, прислонившись к закрытой двери. В ушах все еще гудели его ровные, неумолимые формулировки, а в ладони словно застыло тепло от прикосновения моего гитариста. Тишина дома, обычно такая уютная, сейчас казалась слишком громкой, в ней слишком явно звучало эхо только что принятых решений.

Глубоко вздохнула и прошла на кухню, где Дориан уже мыл чашки. Я наблюдала, как он аккуратно ставит фарфор на сушилку, и в этой простой бытовой сцене было что-то невероятно умиротворяющее.

– Дориан, – начала я, опираясь о дверной косяк. – Насчет сегодняшнего вечера…

Он обернулся, вытирая руки полотенцем.

– Лили звала нас всех на барбекю. К себе во двор. Девчонки будут, их парни…

Я сделала паузу, подбирая слова. Мысль о шумной, веселой компании после такого тяжелого разговора казалась нелепой. Да и взгляд моего гитариста, устремленный куда-то вдаль, к бесконечным спискам дел по туру, говорил сам за себя.

– Но я понимаю, у тебя полно своих дел. Репетиции, подготовка… Ты и так сегодня потратил время на встречу с Майлзом. Не стоит тебя отрывать. Я съезжу одна, ненадолго.

Я сказала это, уже почти смирившись с такой логикой. Будет правильно. Будет удобно. Мы оба устали, у каждого свои нюансы.

Но Дориан не согласился. Он отложил полотенце и медленно подошел ко мне. Его глаза, темные и внимательные, изучали мое лицо.

– Лили – твоя подруга, – произнес он тихо, но твердо. – Важно для тебя. Значит, важно и для меня. Тур никуда не денется, – Дориан как будто понял, что я хотела спросить. – А такие вечера – они как раз ради того, чтобы все остальное не свело с ума. Особенно после… всего этого.

Он кивнул в сторону стола, где только что лежала папка Майлза.

– Ты уверен? – прошептала я. – Там будет просто… обычная жизнь. Никакого пафоса.

На лице моего гитариста появилась та редкая и настоящая улыбка, которая достигала глаз.

– Обычная жизнь с тобой, Мейв, – это всё, чего я сейчас хочу. После Нью-Йорка, всех этих разговоров… мне нужна простота. Нужно видеть тебя счастливой среди своих людей. И, – он усмехнулся, – возможно, я наконец-то научусь готовить колбаски на гриле.

Я рассмеялась. Все напряжение дня начало потихоньку растворяться.

– Хорошо, – сказала я, обнимая его за талию и прижимаясь щекой к его груди. Я слышала ровный стук его сердца. – Тогда нам нужно только сменить парадную одежду на что-нибудь попроще и купить хорошего мяса. Лили сказала, главное – не одеваться «слишком звездно».

Мы стояли так, в полумраке кухни, и за окном окончательно стемнело. Тяжелый день подходил к концу. Но впереди был вечер. Простой, теплый, наполненный смехом друзей и запахом дыма от гриля. И мой парень, моя рок-звезда, выбрал быть частью этого вечера. Выбрал быть просто человеком. Моим человеком. И в этом выборе, таком простом и таком важном, была вся наша хрупкая, непобедимая надежда.

На кухне Лили пахнет свежезаваренным кофе, ванилью от только что испеченного пирога и далекой, но навязчивой ноткой дыма от мангала. Звуки смеха и обрывков мужских разговоров доносились через закрытую панорамную дверь. Я старательно раскладывала вилки рядом с тарелками, ощущая под пальцами прохладу фарфора. Казалось, все было как всегда. Обычная суббота у друзей. Но под этой оболочкой нормальности все внутри меня было стянуто в тугой, болезненный узел.

– Мейв, ты что, вилки по фен-шую раскладываешь? – Рокси ткнула меня локтем в бок, проносясь мимо с охапкой салфеток. На ней были джинсы-клеш, в которых она выглядела так, будто только что сошла с обложки журнала семидесятых. – Расслабься.

Я попыталась улыбнуться.

– Просто хочу, чтобы все было идеально. Лили же столько готовила.

– Лили готовила только пирог, – фыркнула Рокси, но в ее глазах мелькнуло понимание. После нашего ночного разговора в Нью-Йорке она видела меня насквозь.

Лили, сияющая в своем нежно-розовом платье, похлопала меня по плечу.

– Все и так идеально, дорогая. Спасибо, что помогаешь. Эй, посмотри на них, – она кивнула в сторону двора.

Я подняла взгляд. Трое мужчин копошились у огромного мангала. Энтони, сосредоточенный, как хирург, переворачивал стейки. Сайлас, сосредоточенно хмурясь, следил за сосисками, будто от этого зависела судьба вселенной. И он. Мой Дориан был в простом синем спортивном костюме и темной куртке. Он что-то говорил Сайласу, и тот рассмеялся, отмахнувшись от дыма. Дориан улыбался своей редкой, непринужденной улыбкой, которая доходила до глаз. Он выглядел расслабленным. Просто человеком.

И от этого зрелища в груди защемило еще больнее. Потому что это была иллюзия. Красивая, теплая, но иллюзия. Завтра, послезавтра – его жизнь снова поглотит самолеты, отели, сцены. А моя… моя останется здесь, в Сисайде, в классе с мелками и детскими рисунками. И я не знала, как соединить эти две картинки в одну.

– Выглядит мирно, да? – тихо сказала Рокси, поставив на стол графин с лимонадом. – Словно и не было всех этих… разборок.

– Да, – просто ответила я, не в силах выразить весь клубок эмоций.

– Эй, а где Зара? – спросила Лили, глядя на часы. – Опаздывает.

– Зара никогда не опаздывает, – парировала Рокси. – Она прибывает точно в назначенный ею самой момент. Наверное, застряла возле океана.

Мы засмеялись, и на секунду напряжение отпустило. Это было похоже на старые добрые времена. Почти.

В этот момент в дверь просунулась голова Энтони.

– Девочки, минут через пять готово! Выносите кастрюльки!

Его взгляд встретился с взглядом Лили, и между ними пробежала моя любимая молчаливая, теплая искра, которую я иногда ловила между родителями своих учеников. Простая, бытовая любовь, которая строится на общих ужинах и тихих вечерах.

Мы принялись выносить салаты, хлеб, соусы. Выйдя на террасу, я вдохнула прохладный зимний воздух с запахом жареного мяса. Дориан обернулся, увидел меня, и его взгляд на мгновение задержался на мне. В нем не было вчерашней ярости и боли. Была какая-то усталая нежность и вопрос: «Как ты?».

Я ответила едва заметной улыбкой и, зайдя во внутрь террасы, поставила миску с салатом на стол. Мой парень отвернулся, чтобы помочь Сайласу с решеткой, но я видела, как его плечи немного расправились. Будто моя улыбка была смогла на время отключить тревогу.

Мы уселись за большой деревянный стол. Я оказалась между Лили и Дорианом. Он подвинул мне стул, его рука на секунду коснулась моей спины. Простое, привычное движение. Но от него по коже побежали мурашки.

– Ну что, – поднял бокал с темным пивом Энтони. – За редкое спокойствие. И за то, чтобы Зара все-таки добралась.

Все засмеялись, чокнулись. Я сделала глоток вина, чувствуя, как его тепло медленно растекается внутри, пытаясь растопить лед в груди. Я смотрела на своих подруг, на их улыбки, на моего гитариста, который тихо спорил с Сайласом о лучшей музыке для гриля, и думала: вот он, тот самый «мост», о котором говорила Рокси. Простой вечер. Общая еда. Общий смех.

Казалось, вечер наконец нашел свой ритм – спокойный, уютный, наполненный вкусной едой и смехом. И тут дверной стук прорезал эту гармонию, как фальшивая нота.

– Наверное, Зара, наконец-то, – сказала Лили, вставая.

Я обернулась к двери вместе со всеми. И застыла.

В проеме стояла Зара. В своем красивом черном пальто и с обычной едва заметной ухмылкой. Но не одна. Рядом с ней, слегка ссутулившись и с неловкой улыбкой, стоял Люциан.

Воздух на террасе будто вымер. Даже смех Сайласа резко оборвался. Все взгляды метнулись от Люка ко мне, а потом к Дориану. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, а ладони становятся ледяными. Я не ждала этой встречи. Не хотела ее. Особенно сегодня.

И тут теплая, твердая рука легла поверх моей, лежавшей на колене. Его пальцы начали медленно, успокаивающе поглаживать мою кожу, будто стирая внезапно выступивший холод. Это было простое движение, но в нем читалось все: «Я здесь. Не бойся».

Лили, королева такта и хозяюшка, первой оправилась от шока.

– Зара! Наконец-то! И… Люк, привет! Проходите, присоединяйтесь! – Она бросила на Зару быстрый, говорящий взгляд, но та лишь слегка пожала плечами, будто говорила: «Что поделать, так вышло».

Рассаживались с небольшим скрипом. Люк занял место рядом с Зарой, напротив, и я чувствовала его взгляд, тяжелый и полный невысказанного. Я упрямо смотрела на свою тарелку, концентрируясь на тепле руки Дориана.

Разговор поначалу клеился с трудом. Но Лили и Рокси, как люди большой компании, подхватили нить, заговорив о каком-то новом сериале. Энтони и Сайлас снова углубились в обсуждение мангалов. А Зара, как ни в чем не бывало, спросила Люка о его новых аранжировках. Постепенно лед тронулся. Даже Дориан вставил пару сухих замечаний о гитарном звуке. Это была странная, хрупкая, но все же мирная картина. Как будто все негласно решили, что сегодняшний вечер – территория перемирия.

Потом настало время чая. Лили с таинственным видом исчезла на кухне и вернулась с красивым тортом и… маленькими белыми коробочками с ленточками. Она раздала их мне, Рокси и Заре.

– Что это? – удивилась Рокси, тряся коробочку у уха.

– Открыть вместе на счет три, – сияя, скомандовала Лили. – И не воровать!

Мы переглянулись. Любопытство пересилило напряжение.

– Раз… два… три!

Я открыла крышку. Внутри, на аккуратной подложке, лежал крошечный бенто-тортик, идеально украшенный. И на нем сахарной глазурью была выведена надпись: «Ты станешь тетей через 8 месяцев».

На секунду воцарилась тишина. Потом террасу взорвал визг.

– ЧТО?! – Рокси вскочила, чуть не опрокинув стул. – Лили! Правда?!

– О боже! – выдохнула Зара, и на ее обычно невозмутимом лице расцвела огромная улыбка.

Я не могла вымолвить ни слова. Я смотрела на Лили, на ее сияющие, чуть влажные глаза, на ее руку, инстинктивно лежавшую еще совсем на плоском животе. И что-то огромное, теплое и щемящее переполнило меня. Слезы навернулись на глаза сами собой.

– Да, – тихо сказала Лили, и голос ее дрогнул от счастья. – Это правда.

Началась настоящая суета. Мы, девочки, облепили Лили, обнимая, целуя, задавая кучу дурацких вопросов. Парни встали, кроме Люка, хлопая Энтони по плечу, поздравляя, улыбаясь его растерянно-счастливому лицу. В этом хаосе радости, криков и смеха все прежние неловкости растворились без следа.

И тут мой взгляд случайно встретился с Дорианом. Он стоял чуть в стороне, рядом с Энтони, и смотрел на эту сцену. И улыбался. В его глазах, устремленных на меня в толпе подруг, светилось что-то невероятно теплое и умиротворенное. Как будто он видел не просто хаотичную сцену, а что-то большее. Что-то, что касалось и нас.

Этот хрупкий миг абсолютного счастья длился, наверное, секунды. Воздух еще звенел от нашего смеха, а на щеках Лили блестели слезы радости. И тут его голос, холодный и легкий, разрезал всю эту теплоту, как нож масло.

– Интересно, – произнес Люциан, откинувшись на спинку стула. Он играл со своим бокалом, не глядя ни на кого. – А зачем нас, парней, вообще позвали, если эта новость была адресована только женской части аудитории? Чисто для массовки?

Тишина упала мгновенно и оглушительно. Улыбка замерла на лице Лили. Я почувствовала, как ее тело, только что расслабленное и счастливое, напряглось в моих объятиях. Она искала взгляд Энтони, и в ее глазах читалась растерянность и боль. Ее прекрасный, хрустальный момент кто-то нарочно уронил на каменный пол.

Рокси простонала что-то нечленораздельное и закрыла лицо ладонями. Зара резко опустила свою коробочку с тортиком на стол, ее брови поползли к волосам. Сайлас и Дориан молча переглянулись – в этом взгляде было полное взаимопонимание и нарастающее раздражение.

Энтони, обычно такой спокойный и сдержанный, выпрямился. Его голос прозвучал тихо, но с такой железной твердостью, что даже Люк оторвал взгляд от бокала.

– Люк, парней позвали потому, что они близкие люди подруг моей жены. Это не «женская тусовка». Это праздник нашей общей жизни. И если ты не понимаешь разницы, то, возможно, ты здесь и правда лишний.

Люциан усмехнулся, но в его глазах не было веселья.

– О, простите, погрузился в «общую жизнь». Просто показалось, что главные роли сегодня только у прекрасных дам.

Дориан до этого молчал. Сидел, смотрел на Люка тем самым ледяным, оценивающим взглядом, который я видела у него в студии или на переговорах.

И тут Дориан заговорил. Не громко. Но каждое слово было отточенным и падало, как гвоздь.

– Вот видишь ли, Люк, в чем разница. Мы, – он кивнул на Сайласа и показал на себя, – смотрим на своих девушек не как на временное развлечение. Мы видим в них своих будущих жен. Матерей наших детей. И часть «привыкания» к этой роли – как раз участие в такой вот «общей жизни». В радостях наших женщин. Даже если это глупые коробочки с тортиками.

Он сделал небольшую паузу, давая словам впитаться.

– Поэтому я, например, даже не задавался вопросом, «зачем меня позвали». Я был счастлив, что меня сочли достаточно близким, чтобы разделить такой момент с моей девушкой и ее лучшими подругами. А вот тебя, – Дориан наконец посмотрел Люку прямо в глаза, – я действительно не понимаю. Ты пришел с Зарой. Но если для тебя ее жизнь, друзья, радости – это скучно, чтобы оказаться в твоем окружении… тогда какого черта ты вообще здесь? Чтобы всем испортить настроение?

Воздух наэлектризовало. Зара сидела, уставившись в стол, ее щеки горели румянцем стыда или ярости – было не разобрать. Люциан побледнел. Он явно не ожидал такого прямого и беспощадного удара.

– Я просто высказал наблюдение, – пробормотал он, отводя взгляд.

– Нет, – спокойно парировал Дориан. – Ты пытался принизить самый счастливый момент в жизни наших друзей. И это говорит о том, что ты до сих пор сидишь в своем подростковом панцире, боясь, что тебя затянет в реальность. Жаль. Потому что настоящее – оно гораздо интереснее.

Наступила тягостная тишина. Разрубать ее пришлось Рокси. Она резко встала, хлопнув ладонями по столу.

– Ну все! Сеанс психоанализа окончен! Люк, если тебе скучно – дорога на выход там. А мы идем мыть посуду и обсуждать, какого цвета будет коляска! Все, кто не согласен, – в ту же дверь.