Черные приливы Сисайда

Она взяла под руки все еще бледную Лили и почти силой поволокла ее на кухню. Зара, бросив на Люка убийственный взгляд, последовала за ними. Я задержалась на секунду, глядя на своего гитариста.

– Прости, мне не хотелось, чтобы ты снова разочаровался в напарнике, – тихо сказал я ему, имея в виду весь испорченный вечер.

Он покачал головой и потянулся, чтобы взять мою руку.

– Не ты должна извиняться. Иди к ним. Я помогу тут Энтони и Сайласу… разобраться с мусором.

Я кивнула и пошла на кухню. Сердце стучало где-то в горле. Слова Дориана все еще звучали в ушах: «Мы видим в них своих будущих жен». Они были сказаны для Люка. Но прозвучали как самое прямое и страшное признание для меня. Дориан видел будущее, а я продолжала бояться заглянуть в него дальше завтрашнего дня.

Когда я зашла на кухню, Лили стояла у раковины, уперевшись руками в столешницу, ее плечи слегка подрагивали. Рокси металась между шкафчиками, доставая моющее средство с таким видом, будто собиралась отмыть не столько тарелки, сколько весь вечер. Зара прислонилась к холодильнику, скрестив руки на груди, ее лицо было непроницаемой маской.

– Ну что, продолжение банкета? – с фальшивой бодростью спросила Рокси, хлопнув бутылкой об стол. – Или просто промолчим и сделаем вид, что этого… этого недоразумения не было?

– Я ему голову оторву, – тихо, но очень четко проговорила Зара, не меняя позы. – Я привела его, думая… думая, что он хочет наладить контакт. Что он извинился перед Мейв и теперь пытается быть нормальным. А он просто пришел выместить свою обиду на всех.

Лили наконец обернулась. Ее глаза были красными, но слез уже не было.

– Зачем? – просто спросила она. – Просто зачем? Мой день… наша новость…

Ее голос дрогнул, и я не выдержала. Я подошла и обняла ее, чувствуя, как ее тело снова напряглось, а потом обмякло.

– Мне так жаль, дорогая, – прошептала я. – Так хочется вытащить твою боль.

– Лили, ты сконцентрируйся на хорошем, – сказала Рокси. – Люциан не стоит твоего внимания, понимаю, что забыть просто это нельзя, но лучшее воспоминания, когда мы получили тортики. Он ведет себя так из-за его незрелого, ущемленного эго.

– Но Дориан… – начала я, и все взглялы устремились на меня. – Дориан ведь прав. В каком-то смысле.

Зара приподняла бровь.

– Что, Мейв, ты теперь на стороне своего рок-звезды, когда речь заходит за «настоящие чувства»?

– Я не на стороне, – вздохнула я. – Я просто констатирую факт. Люк пришел с негативом. А Дориан просто защищал наше право на этот вечер.

Слова Дориана – «будущих жен» – жгли мне душу. Он высказал мысли Люциану, чтобы побыть со мной в этой «нормальности», в кругу друзей, в семейных новостях. Он хотел этого. А я все еще пятилась, как испуганный зверек.

– Он здорово его отбрил, – неожиданно усмехнулась Рокси, начиная мыть первую тарелку с таким напором, что казалось, она ее сломает. – «Потому что настоящее – оно гораздо интереснее». В яблочко. Люку всегда было комфортнее в своих обидах и своей музыке. Все остальное – слишком сложно.

– Ладно, хватит о нем, – махнула рукой Зара. – Он уже ушел. Так что вернемся к главному. – Она подошла к Лили и легонько ткнула ее в плечо. – Через восемь месяцев, да? И когда ты собиралась нам сказать?

Постепенно, сквозь сгущающиеся сумерки за окном и остаточную горечь в воздухе, на кухне снова начало пробиваться тепло. Мы уселись за кухонный стол с остатками торта, и Лили, улыбаясь сквозь слезы, начала рассказывать. О тестах, о враче, о том, как они с Энтони плакали от счастья. Это были простые, бытовые, волшебные детали, которые смывали яд слов Люка.

Я слушала и думала о своем гитаристе. Дориан остался там, во дворе, с мужчинами. Убирать. Говорить о своем. Быть частью этого круга. Не потому что должен, а потому что хотел.

Позже, когда мы собирались уходить, он ждал меня у машины. Его синий костюм был слегка помят, в волосах запутались кусочки сухих листьев,

– Ну что, – спросил он, открывая мне дверь. – Ты еще со мной разговариваешь после моего выступления?

Я села, и Дориан прикрыл дверь, обойдя машину. Когда он устроился за рулем, я положила руку на его, лежавшую на рычаге КПП.

– Спасибо, – сказала я просто.

Он посмотрел на меня в полумраке салона.

– За что? За то, что испортил праздник?

– За то, что защитил его, – поправила я. – Да, резко, но ему и надо так отвечать. Ты был прав. В главном.

Он завел двигатель, и под его рокот его голос прозвучал приглушенно:

– Я просто устал, Мейви. Сегодня должен был быть счастливый день. И я хотел, чтобы он таким и остался. Для всех. И для нас.

Глава 23

ДОРИАН

Дверь в кабинет редактора скрипнула. Воздух пах старым картоном, кофе и пылью. За столом сидел мужчина лет пятидесяти, в клетчатой рубашке, и смотрел на меня так, будто я был не человек, а неудобный слух.

– Мистер Блэквуд, – произнес он, не вставая. – Неожиданно.

– Дориан, – поправил я, опускаясь на стул напротив. Он скрипел. – И это не визит вежливости.

Я положил на стол папку. Внутри – отчеты и счета. Распечатки переписок, которые Стерлинг собрал по крупицам. Документы дышали такой обыденной грязью, что от них тошнило.

Редактор – фамилию его я уже забыл – бросил на папку беглый взгляд.

– И что я должен с этим сделать? Опубликовать разоблачение на первой полосе? У нас газета о клубнях георгин и распродажах в рыбном отделе.

– Здесь про детей местной школы, – Я чувствовал, как натянута струна внутри, где-то под ребрами. Еще чуть-чуть – и лопнет. – Как у них за спиной взрослые делят деньги, которые должны были пойти на краски, на музыкальные инструменты. На нормальное детство.

Он откинулся на спинку кресла, сложил руки на животе.

– Сильная риторика. Слушайте, я понимаю, вы звезда, у вас есть платформа. Блог, инстаграм, черт возьми. Зачем вам наша газетенка?

Потому что ее читают люди, которые водят детей в эту школу. Потому что скандал должен начаться тут, а не в глянцевом журнале.

– Обратите внимание на собранные документы, – сказал я, открывая папку. Вытащил верхний лист – накладную на «эргономичные стулья для учительской». Сумма была смехотворной. – Вот видите? Тысяча долларов за стул. Я сидел на таких в гримерке по всему миру. Они стоят триста все вместе. Разницу положили в карман. А знаете, на что идут эти деньги? На кружки для детей из семей, где на еду-то не всегда хватает.

Редактор взял бумагу, внимательно посмотрел. Его лицо не изменилось.

– Холлуэй? Серьезно? Человек, который двадцать лет тут всех учит морали?

– Мораль у него оказалась очень гибкой, когда дело дошло до наличных. Там не один он. Еще человек, Гленн Рид, который снабжал принадлежностями. Местный «благодетель». Все по классике.

Я ждал всплеска праведного гнева. Журналистского задора. Вместо этого мужчина медленно покачал головой.

– И что вы хотите, Дориан? Чтобы я разнес это в пух и прах? А что будет потом? Газету завалят исками. Меня уволят. Холлуэя, может, и уволят, но систему это не изменит. На его место придет другой. А школа останется без финансирования совсем. Вы, приезжие, всегда думаете, что одним красивым жестом можно все починить.

Тишина в комнате стала тяжелой. За окном пролетела птица, тень мелькнула по грязному стеклу.

Раньше я бы вспылил и разнес этот кабинет вдребезги. Но сейчас ощущалась острая усталость от данной проблемы.

– Вы не поняли, – сказал я тихо, глядя не на него, а на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы были сжаты в кулаки. Я заставил их расслабиться. – Я хочу, чтобы они знали родители этих детей, будущие родители и люди, проживающие в этом городке.

Он нахмурился.

– А еще и учителя, которые молчат, потому что боятся. Я хочу, чтобы они увидели правду. Просто увидели. А что делать с этим знанием – это уже их выбор. Их право. Но они должны его иметь.

Я замолчал. В горле стоял ком. Беспомощная ярость, которая уже выгорела, оставив после себя только решимость.

Редактор смотрел на меня долго. Потом вздохнул, потёр переносицу.

– Доказательства железные?

– Детектив работал. Все подтверждено документами, есть цифровые следы. Они даже не особо скрывались.

Он медленно потянул папку к себе, открыл, начал листать. Шуршание бумаги было громким в тишине.

– Опубликовать это… это будет взрыв. Для города. Для школы.

– Знаю.

Он закрыл папку. Закрыл глаза на секунду.

– Ладно, – выдохнул он. Одно слово. Без пафоса, без фанфар. Просто усталое, тяжёлое «ладно» человека, который понимает, что другого выбора всё равно нет. – Дайте мне два день. Мне нужно проверить источники, поговорить с юристом. И… подготовить материал. Чтобы это было не просто обвинение.

Я встал. Ноги были ватными.

– Спасибо.

– Не благодарите, – буркнул он, уже не глядя на меня, вновь уткнувшись в документы. – Я делаю это не для вас. Я сам тут живу. Дети мои в эту школу ходили.

Когда я вышел на улицу, свет ударил в глаза. Я прислонился к стене, сделал несколько глубоких вдохов. В кармане жужжал телефон – наверное, Мейви. Она, наверное, волновалась, где я. Я не взял трубку. Не сейчас.

Я смотрел на знакомую улицу, на этот сонный, обманчиво спокойный городок, который таил в себе гниль. И думал о ее глазах, в которых я вижу любовь и внутреннюю силу каждый раз, когда тону в них. Срочно нужно вернуться к моей Мейв.

Я сел в машина и сразу включил расслабляющую мелодию.Телефон продолжал вибрировать, но не было сил вытащить его из кармана. Я свернул на главную улицу, проехав мимо витрин с выцветшими манекенами и вывески «Акварель». Мне нужно было купить Мейв белую доску для заметок или пробковую, чтобы все заметки висели в кабинете.

Я припарковался на пустынной стоянке, но двигатель не заглушил. Набрал Лео. Мой менеджер. Десять лет со мной, знает все скелеты в шкафу, включая те, что я сам когда-то туда повесил. Он взял на втором гудке. Фоном – городской гул, где-то Нью-Йорк или Лос-Анджелес, неважно.

– Дор. Ты в зоне? Я твое интервью для «Роллинг Стоун» два часа.

– Отмени, – сказал я, глядя на пыльное лобовое стекло. На нем отпечатался птичий след – резкая, некрасивая черта. – Лео, слушай. У меня тут… дело.

Он вздохнул. Я слышал, как он поперхнулся. Деловой вздох.

– Опять дело. У тебя всегда «дело». В прошлый раз это был приют для бездомных собак в Неваде. Я неделю объяснял лейблу, почему твой сингл падает в чартах.

– Это не собаки. Это серьезнее.

И я начал говорить про Холлуэя и его напарника, которые думали, что их маленькая коррупция в маленьком городке никому не интересна. Про Мейв. Я не планировал говорить про нее, но имя вырвалось само, как будто оно было ключом ко всему рассказу.

– Они пытаются сломать ее, Лео. Не напрямую. Они давят на школу, угрожают увольнением, потому что она верит, что можно быть честной. А они живут во лжи. И я не могу на это смотреть. Я отдал все тому редактору. Но если он струсит…

– Дориан, – голос Лео стал осторожным, как у сапёра. – Ты понимаешь, что просишь? Если мы вынесем это в сеть, в прессу штата… это уже не местный скандальчик. На тебя накинутся. На нее накинутся вдвойне. Копнут все. Школу проверят так, что ни одного целого окна не останется. А потом скажут: это все из-за той учительницы и ее музыканта.

– Знаю, – прошептал я. В горле першило. – Я все это знаю.

– И все равно хочешь?

Я посмотрел на пассажирское сиденье. Там валялась заколка Мейви. Она ее вечно теряет. Не могу дать ответ на вопрос, потому что, с одной стороны —думаю о ее безопасности, а с другой – зачем мы тогда делали, если вопрос никак не решится?

Тишина в трубке была долгой. Потом Лео тихо выругался.

– Ладно. Черт с тобой. Держи меня в курсе про газету. Если через два дня ничего не грянет – присылай материалы мне. Я знаю пару журналистов, которые смогут помочь. И, Дор…

– Что?

– Береги ее. И себя. Вы оба в этой истории…

Я сбросил вызов. Руки немного дрожали, не от страха – от адреналина, который ищет выхода. Я вышел из машины. Воздух был холодным и пах мокрым асфальтом.

В магазине канцтоваров приятная атмосфера. Я долго стоял перед стеллажом с досками, выбирая между белой магнитно-маркерной и пробковой. Взял обе. И набор цветных маркеров. И те самые закладки, с которыми закреплялся цитаты в книгах.

На кассе девушка с темными волосами зевнула, пробивая товар.

– Что-то еще? – кивнула она на доски.

– Нет, – сказал я. – Спасибо, хорошего дня.

Когда я вышел, телефон завибрировал. СМС от Мейв.

«Ты где? Я сварила тебе кофе на случай, если хочешь спать. Еще сделала тебе беловую пиццу. Купи еще фасоль. Жду тебя дома, детка!»

Я улыбнулся. Моя милая Мейв. Я не думал, что так бывает. Что кто-то будет варить мне кофе просто потому, что я могу устать. Что кто-то будет ждать меня дома, а не в пустой квартире. Что «детка» в смс может читаться с каким-то трепетом.

Я безмерно счастлив.

По дороге домой я решил заехать в кофейню. Очередь в «Старбакс» тянулась до двери. Воздух гудел от кофемолок и приглушенных разговоров. Я пристроился в хвост, уставившись на витрину с пирожными. Маленький лимонный чизкейк, который она в прошлый раз доела с моей тарелки. И чай. Малиновая матча.

– Дориан? Боже, это правда вы?

Я обернулся. Бариста, девчонка лет двадцати с розовыми прядями в темных волосах, смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

– Привет, – кивнул я, стараясь, чтобы улыбка получилась хоть немного естественной.

– Ой, я вас обожаю! Можно… можно с вами сфоткаться? Для инсты? – Она уже лихорадочно вытирала руки об фартук, доставая телефон.

– Да, конечно, – ответил я механически, сдвигаясь к стене, чтобы не мешать очереди. Она прильнула ко мне плечом, щелкнула селфи. Ее рука была теплой.

– Спасибо, вы просто космос! Что вам заказать? Все за наш счет!

– Лимонный чизкейк и большую малиновую матчу. И черный кофе для меня, – сказал я. – И плачу я сам, спасибо.

Пока она суетилась у кассы, я снова уткнулся взглядом в витрину. Два месяца. Диснейленд в Новом Орлеане. Мы купили билеты для Эрики, Эмили и для нас. Промежуточная точка. Оазис в этом годовом марафоне разлуки, который начнется через четырнадцать дней. Четырнадцать дней – это ничего. А потом – тишина.

Меня сдавило за грудиной, резко и физически, будто легкие забыли, как работать. Год. Триста шестьдесят пять дней без ее обычного утра: запаха ромашкового чая, стука ее кружки о стол, шепота, которым она читает вслух заметки для урока. Год звонков вместо прикосновений. Год экранов вместо ее глаз, которые меняют цвет при разном свете.

– Ваш заказ, мистер Блэквуд!

Я вздрогнул. Девушка протягивала мне бумажный пакет и картонный поднос с напитками. На крышке ее стакана кто-то старательно нарисовал смайлик и сердечко. Автограф фанатки. Ирония была горькой, как мой кофе.

– Удачи с туром! – крикнула она мне вслед, сияя. Она видела афиши. Видела Дориана Блэквуда, рок-звезду, уезжающего в захватывающее путешествие, но не обычного парня.

Я сел в машину, поставил кофе в подстаканник. Закрыл глаза, прижал ладони к рулю, пока пластик не перестал быть холодным. Мы не говорили об отъезде. Не всерьез. Обсуждали логистику, даты концертов, как два менеджера. Не говорили о пустоте, которая поселится в этом доме. В моей груди.

Через два месяца – Диснейленд. Мы будем смеяться на американских горках, есть вату, вести Эрику к Золушке. Будет три дня притворства, что мы просто обычная пара в отпуске. А потом снова – аэропорт, объятия, которые длятся слишком долго и недолго одновременно, и ее фигура в стеклянных дверях, которая становится все меньше.

Я завел машину. Радио заиграло какую-то бодрую, бессмысленную мелодию. Я выключил. Тишина была лучше. В голове крутилась одна мысль, навязчивая и простая, как детская считалка: Я еще даже не уехал, а уже скучаю.

– Мейв? – голос прозвучал глухо, будто поглощенный войлоком.

Ни ответа, ни шагов. Только на кухне горел свет над раковиной, оставляя длинные тени. Пакет со «Старбаксом» я поставил на стол рядом с моей пиццей и кофе. Все стало вдруг бессмысленным и глупым.

На втором этаже слышу странные звуки. Тихий, сдавленный стон. Что происходит?

Я снял куртку, не вешая, бросил на стул. Поднимался по ступенькам медленно, по одной, прислушиваясь. Дверь в спальню была приоткрыта. Из-за нее доносилось тяжелое, прерывистое дыхание и тихий, жалобный звук, от которого сжалось все внутри.

Я толкнул дверь.

Мейв сидела на полу у кровати, прислонившись к ней боком, вся съежившаяся. В ее руках черное пластиковое ведро для уборки. Плечи судорожно вздрагивали. Еще один спазм, тихий, мучительный звук.

Я опустился рядом с Мейв.

Мои руки сами нашли ее волосы – влажные у висков, прилипшие к шее. Я мягко собрал их в пучок, оттянул от лица. Она не сопротивлялась, только глухо всхлипнула, еще больше сгорбившись над ведром.

В голове пронеслась мысль, о которой не стоило бы думать в такой болезненный момент. Беременна. И не сказала. От страха? От неуверенности? И тут же – волна чего-то теплого и всепоглощающего, смешанного с диким ужасом. Ребенок. Но мы были осторожны. Мы… Я зажмурился, гоня прочь хаос мыслей. Сейчас не время.

Она откинулась назад, на мою руку, вытирая рот тыльной стороной ладони. Дышала ртом, часто-часто.

– Прости, – выдохнула она, не оборачиваясь. Голос был сорванным, чужим. – Я… я думала, дойду до ванной…

– Молчи, – тихо сказал я, не выпуская ее волосы. Другой рукой потянулся к комоду, нащупал салфетки. Подал ей. – Температура есть?

Она кивнула, уткнувшись лицом в салфетку.

– Тридцать восемь и два, – прошептала она. – Померила недавно, когда стала чувствовать слабость и жар.

Не беременность. Просто простуда.

Я аккуратно вытащил ведро из ее ослабевших пальцев.

– Подожди тут.

Спустился вниз, в ванную, быстрыми шагами. Выплеснул содержимое, сполоснул, наполнил чистой водой. Нашел в аптечке жаропонижающее. Вернулся с ведром, таблеткой и стаканом воды.

Она так и сидела на полу, обняв колени, прижавшись лбом к прохладной ткани покрывала.

– Пей, – сказал я мягко, опускаясь рядом. Поднес стакан к ее губам. Мейв сделала маленький глоток, поморщилась. Проглотила таблетку. – Нужно в постель. Сейчас я тебя перенесу.

– Я сама, – она попыталась встать, но ноги подкосились. Я поймал ее обхватив за талию и под колени. Вся горячая, как уголь. Прижалась лицом к моей шее, и ее дыхание обжигало кожу.

Уложил в кровать, укрыл одеялом, потом еще пледом. Она продолжала дрожать.

– Холодно, – простонала она.

Я разделся, оставшись в боксерах и футболке, и забрался под одеяло рядом. Притянул Мейв к себе, обнял, стараясь заключить в себя весь этот жар и дрожь. Она прильнула, зарылась лицом мне в грудь.

– Ты же можешь заразиться, – пробормотала она в ткань моей футболки.

– Пустяки, – я прижал губы к ее потному виску. Кожа была огненной. Сердце сжалось. – Главное – чтобы ты… чтобы тебе стало лучше.

Мы лежали в тишине. Я слушал неровное дыхание девушки, чувствовал, как бьется ее сердце. Ведро стояло на полу рядом, на всякий случай. Чизкейк и чай, наверное, уже остыли внизу. Весь мир сузился до этой темной комнаты, до запаха болезни, до ее хрупкого тела в моих руках.

– Дориан? – ее голос был слабым, сонным.

– Я здесь.

– Спасибо, – она прошептала это так тихо, что я почти не расслышал. – Что не испугался.

Я крепче прижал Мейв к себе, закрыв глаза, поглаживая рыжие длинные волосы.

– Меня испугает только одно, – сказал я в темноту, и слова вышли грубее, чем я хотел. – Если с тобой что-то случится. Все остальное – ерунда.

Она ничего не ответила. Дыхание стало чуть глубже, ровнее. Дрожь потихоньку стихала. Я лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как ее жар проникает сквозь ткань моей футболки, впитывается в кожу. Год разлуки. Гастроли. Статьи в газетах. Все это отступило, стало призрачным и неважным. И в этой тишине я поймал себя на мысли, что даже это – эту ночь ухода за ней, этот страх за нее – буду помнить и тосковать по этому. Потому что это часть ее. И значит, часть меня.

День растворился в однообразных, тихих ритуалах. Сменить воду в стакане. Приложить прохладное полотенце ко лбу, когда она ворочается в бреду. Перевернуть подушку на прохладную сторону. Подставить черное ведро в нужный момент, держать ее теплые, влажные от пота волосы, пока ее трясет от пустых спазмов. Шепот «все хорошо, все пройдет», который я повторяю как мантру, больше для себя, чем для Мейв.

К вечеру температура наконец сдалась под натиском таблеток, опустившись до отметки «просто высокая». Мейв погрузилась в тяжелый, но уже не такой беспокойный сон. Дыхание выровнялось. Я сидел на краю кровати, смотрел, как подергивается ее веко, как шевелятся губы, беззвучно что-то шепча.

Желудок напомнил о себе тупым голодным сокращением. Я вспомнил про остывший чизкейк и чай внизу. И понял, что ей нужно что-то простое, что можно удержать в желудке.

В магазин через несколько кварталов я сходил на автомате. Купил самое необходимое: куриные грудки, капусту, морковь, лук.

На кухне я включил слабый свет под вытяжкой. Достал кастрюлю. Действовал медленно, механически: влить бульон, довести до легкого кипения, бросить щепотку соли. Пар поднимался влажным, обволакивающим облаком. Я стоял и смотрел на него, помешивая ложкой, и мысли, которые отгонял весь день, пока нужно было действовать, наконец навалились всей своей тяжестью.

Беременна.

Эта мысль, промелькнувшая утром как паническая искра, теперь разгоралась. Появилось изумление от самой возможности. От того, что наше могло бы воплотиться в чем-то настолько реальном. Наш ребенок.

Я положил ложку, обхватил край холодной раковины. Моя девушка, Мейви… мать моего ребенка. Слова звучали в голове непривычно. Я представил ее с округлившимся животом, который она будет неловко прикрывать широкими свитерами. Ее руки, привыкшие держать мел и детские ладони, лежащие на этом животе. Уставшие глаза, но светящиеся изнутри тем самым упрямым, неистребимым светом, который она дарит своим ученикам. Моя Мейв, которая может подарить будущую совместную жизнь.

Я хотел этого. Не абстрактного «когда-нибудь». А именно этого. С ней. Создать с ней то, что будет больше нас обоих. То, что навсегда свяжет наши хаотичные миры в одно целое – дом, семья.

Но эта мысль тут же наткнулась на реальность. Сегодня – грипп. Завтра – ее борьба за школу, за Скарлетт. Послезавтра – мой отъезд. Год. Мы даже обычный разговор о будущем откладываем, как горячую картошку. Как я подниму это? Как скажу: «Знаешь, пока ты болела, я понял, что хочу от тебя ребенка»? Это звучало бы как безумие. Или как давление.

Я выключил плиту. Бульон тихо потрескивал, остывая. Страх подполз тихо, но верно. Страх перед этим чертовым временем. Что она будет болеть еще неделю. Что потом навалится работа. Что мы увязнем в срочных делах – газета, Холлуэй, подготовка к моему туру. И вот он, день отъезда, а мы так и не сказали друг другу самых главных слов. Не обсудили то, ради чего, собственно, стоит терпеть этот год разлуки. Ради какого будущего мы разрываем на части настоящее.

Я налил бульон в глубокую кружку, поставил на поднос рядом с пилкой сухариков. Внутри бушевало молчаливое смятение. Нужно будет сказать, когда Мейв окрепнет. Мне нужно будет найти слова. Сказать, что я вижу ее матерью своих детей. Что я хочу с ней этого дома, этой семьи, этой общей, шумной, сложной, прекрасной жизни.

Я взял поднос и пошел наверх. В спальне было тихо. Она спала, повернувшись к моей стороне кровати, одну руку положив на мою подушку. Остановившись в дверях, я смотрел на нее. На эту сильную, ранимую, упрямую, бесконечно дорогую мне девушку. Моя Мейв.

Страх никуда не делся. Мы должны успеть. Потому что некоторые разговоры важнее любых гастролей. Потому что на кону – не просто следующий год, а вся оставшаяся жизнь. И я не уеду, не положив это начало. Не получив ее ответа.

Пусть этот ответ будет «не сейчас» или «я боюсь». Главное – сказать. Чтобы это знание жило между нами все эти месяцы разлуки. Чтобы у нас была общая точка на горизонте, которой мы будем идти. Вместе.

Утро было тихим и и приятным. Мейв спала наверху – уже не та лихорадочная, прерывистая дрема, а глубокий, восстановительный сон. Я сидел на кухне, прислонившись к холодной столешнице, и тыкал в айпад. В наушниках гремели выстрелы и крики – «Бумажный дом», четвертый сезон. Картинка мелькала перед глазами, но смысл не цеплялся. Мысли были там, наверху, у кровати, где ее дыхание наконец выровнялось.

Вибрация в кармане джинсов была резкой, как удар током. Я вытащил телефон. Лео.

«Срочно собери парней на звонок. Через минут двадцать. Проблема.»

Я вздохнул, отложил айпад. В общем чате группы, который обычно молчал, если мы не в разъездах, написал коротко: