Черные приливы Сисайда

Затем мой гитарист повернулся к Эмили. Они стояли друг напротив друга, два острых клинка, отточенных одной семьей. Тишина между ними была густой.

– Не разгроми дом Мейв, – сказала она наконец немного хихикая, скрестив руки.

– Постараюсь, – Дориан сделал шаг вперед и обнял сестру.

И снова – Белла. Она ждала, ее руки были спокойно сложены перед собой, но в глазах светилось море невысказанных слов. Мой гитарист подошел к матери, и увидела, как на миг с его лица спадает вся броня. Дориан превратился в маленького мальчика. Он наклонился, и Белла обняла его, прижав ладонь к его затылку.

– Возвращайся, – тихо сказала она ему на ухо, но слова долетели и до меня. – Возвращайся к тому, что делает тебя счастливым.

Мой гитарист кивнул, уткнувшись лицом в ее плечо. Потом отстранился, и Белла повернулась ко мне. Ее улыбка была безбрежной и теплой, как летнее море.

– Ты теперь часть этого безумия, Мейв, – сказала она, беря обе мои руки в свои. Ее ладони были удивительно мягкими и сильными. – Не отпускай его далеко. И приходи к нам. Дом всегда открыт.

– Спасибо, – прошептала я, и голос предательски дрогнул. – За все. За… что приняли меня.

– Мы приняли тебя потому, что ты приняла его. Настоящего. А это дороже всего, – ответила она, и в ее словах не было ни капли фальши.

И тогда, словно по сигналу, к нам подкатила Эрика. Она маневрировала коляской с серьезным видом пилота истребителя. Девочка посмотрела на брата, и все ее маленькое личико стало очень важным.

– Ты обещал, – заявила она, не терпя возражений.

Мой гитарист присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.

– И сдержу слово, командир. Каждую неделю.

Она изучающе посмотрела на него, потом кивнула, удовлетворившись. Потом ее взгляд перешел на меня.

– А ты… смотри за ним. Он иногда грустит. А когда грустит – молчит. Это плохо, Мейв.

От этой детской, пронзительной наблюдательности у меня сжалось горло.

– Я постараюсь. Буду разговаривать с ним, когда молчит.

Эрика улыбнулась, и это была солнечная, всепобеждающая улыбка.

– Хорошо. Тогда договорились.

Она протянула кулачок, и мы совершили наш странный, трогательный ритуал – щелчок, удар, щелчок.

– У меня есть кое-что для тебя, Мейв. Ты посмотри это, когда будешь идти на самолет.

– Обещаю, Эрика.

Воздух вокруг изменился. Прозвучало последнее объявление о нашем рейсе. Время островка истекло. Мой гитарист поднялся с колен, и снова в его осанке, в разрезе глаз появилась та собранность, с которой он выходил на сцену. Он взял наши чемоданы и мою руку.

Его взгляд скользнул по лицам тех, кто оставался: по Арчи, засунувшему руки в карманы, по Эмили, все еще сохранявшей свою отстраненную позу, по Белле, смотрящей с тихой грустью и надеждой, по Эрике, уже деловито разворачивавшей свою коляску.

– Все, – сказал он голосом, который перекрыл гул аэропорта. – Нам пора.

Мы пошли, не оглядываясь. Его пальцы были переплетены с моими так крепко, что, казалось, слились в одно целое. В ушах еще стоял смех Арчи, тихий голос Беллы, серьезные инструкции Эрики. В одной руке я сжимала ее сверток с котами-космонавтами, в кармане ждали ключи от синей машины, а ладонь моего парня была моим главным компасом.

И пока мы пересекали невидимую границу между их миром и нашим общим путем, я вдруг осознала простую, оглушительную истину. Меня оставили с ним. Доверили ему. Как самое ценное. И это молчаливое благословение его семьи, это прощание без слез, но с теплом в глазах, было прочной основой, на которой можно было строить что угодно – будущее, разделенное океанами и сценами, потому что за спиной у моего гитариста теперь была не только его тяжелая история, но и их тихая поддержка. А у меня – ключи не только от машины, но и от этой новой, невероятно сложной и бесконечно ценной части жизни под названием «мы».

Глава 22

Возвращение в школу после яркого мира Нью-Йорка и тихой гавани квартиры моего гитариста оказалось погружением в другую реальность. Воздух здесь пах мелом, мылом для рук и старыми книгами. Этот запах был моей территорией. И первые минуты в классе это подтвердили.

Дверь едва успела открыться, как на меня обрушился шквал. Не молчаливое любопытство или шепотки за спиной, а чистый, нефильтрованный восторг.

– Мисс Лорин! Вы вернулись!

– Мы вас ждали!

– А у меня котенок родился, я рисунок принес!

Шестнадцать пар рук тянулись ко мне, шестнадцать голосов сливались в радостный гул. В этом хаосе крошечных объятий, в липких от завтрака ладошках, в искренних рассказах о произошедшем за дни моего отсутствия, вся накопленная тревога растаяла. Здесь, среди этих стен, заваленных рисунками и книжками, я была не Мейв, разрывающейся между мирами. Я была просто их учительницей. И этого хватало, чтобы дышать полной грудью.

День пролетел в привычной рутине. Уроки, споры о сказочных героях, помощь в завязывании шнурков, похвала за старательно выведенные буквы. Никто не спрашивал о Нью-Йорке, о Дориане, о статьях в прессе. Их мир оставался цельным и простым, вращающимся вокруг волшебства на страницах книг и сложения яблок в задачках.

Идиллия, как это часто бывает, закончилась с последним звонком. Когда я, проводив последнего ученика, принялась раскладывать на столе материалы на завтра, в дверном проеме возникла фигура секретаря, мисс Кроуфорд. Ее лицо, обычно нейтральное, сейчас было маской вежливой бесстрастности, за которой читалось напряжение.

– Мисс Лорин. Мистер Холлоуэй просит вас зайти в кабинет. Безотлагательно. По вопросу распределения средств, поступивших после благотворительного мероприятия.

Сердце, только что умиротворенное детским смехом, резко и болезненно екнуло. «Благотворительное мероприятие». Так, видимо, в официальных бумагах следовало называть оглушительный концерт моей рок-звезды, спасший школьные кружки. Фраза «безотлагательно» повисла в воздухе тяжелым предчувствием.

Кабинет директора встретил меня стерильным холодом. Мистер Холлоуэй стоял у окна, спиной ко входу, созерцая пустынный школьный двор. Разговор начался не сразу. Он дал мне пройти до стула, опуститься на жесткую деревянную поверхность, дал почувствовать всю неловкость ожидания. Только затем медленно, почти театрально, развернулся.

– Мисс Лорин. – Его голос был ровным, намеренно лишенным интонаций. – Прежде всего, формальности. От лица администрации и попечительского совета выражаю вам признательность за привлечение… значительных спонсорских средств. Деньги поступили на счет. Кружки сохранены. На бумаге все требования удовлетворены.

Он сделал паузу, прошелся взглядом по какой-то папке на столе, но не открыл ее. Вместо этого его глаза, холодные и оценивающие, снова устремились на меня.

– Однако, – директор сложил руки на столе, и его пальцы сцепились в тугой замок, – благодарность – это одно. А последствия – нечто совершенно иное. Ваш… покровитель, мистер Блэквуд, устроил здесь не просто концерт. Он устроил событие, которое привлекло внимание. Не только родителей и учеников. Но и надзорных органов.

Директор откинулся на спинку кресла, и его взгляд стал тяжелее, пронзительнее.

– Вчера у меня состоялся продолжительный разговор с ревизором из городского управления образования. Они проявили внеплановый интерес к нашей финансовой деятельности. Особенно к процедурам распределения школьного бюджета и истории закупок оборудования за последние годы. Очень детальный интерес.

Во рту пересохло. Адвокат моего гитариста, детектив Стерлинг… Они действовали. И Холлоуэй это почувствовал. Он не знал наверняка, откуда дует ветер, но уже видел надвигающуюся бурю.

– Мистер Холлоуэй, если все процедуры соблюдались, то проверкам нечего…

– Пожалуйста, не будем наивными, мисс Лорин, – он перебил меня, и в его голосе впервые прозвучала резкая, металлическая нотка. – Школа – это сложный механизм. Здесь важна стабильность, доверие и четкие границы. Когда в этот механизм извне привносится элемент такой… хаотичной силы и влияния, это вызывает дисбаланс. Проверки, запросы, подозрения – все это не проходит бесследно для репутации учреждения. Для моей репутации.

Холлоуэй встал и медленно прошелся за своим столом, не сводя с меня глаз. В его движениях была скрытая угроза хищника, оценивающего добычу.

– Ваш благодетель, мисс Лорин, купил нам временную передышку своими деньгами. Но своими неосторожными действиями, вмешательством в процессы, которые его не касаются, он, возможно, создал куда более серьезные проблемы. Потому что если в ходе этих внезапных проверок будут выявлены малейшие, даже технические несоответствия, ответственность ляжет не на него. Ответственность ляжет на меня. Как на руководителя. И, косвенно, на того, кто привел этого… ураган в наши спокойные воды. Вы понимаете, о чем я?

Понимала. Каждое слово. Это была не просьба, а ультиматум, замаскированный под административную беседу. Он говорил: «Заставь своего парня убрать руки прочь, или тебе несдобровать».

– Мистер Холлоуэй, – я заставила свой голос звучать тверже, чем чувствовала себя внутри. – Мистер Блэквуд действовал и действует исключительно в интересах детей этой школы. Если в наших финансовых процедурах все в порядке, то проверки лишь подтвердят это.

Директор замер. Его лицо стало непроницаемой маской, но в глазах вспыхнул холодный, ядовитый огонек.

– Идеальный порядок – абстракция, мисс Лорин. В реальном мире бумаги имеют свойство теряться, а формулировки – допускать двойное толкование. Наивность – роскошь, которую мы не можем себе позволить. Я настоятельно рекомендую вам донести эту мысль до вашего… гитариста. Пусть он сосредоточится на своем искусстве. А школа – это моя зона ответственности. Мой дом. И я не намерен позволять устраивать в нем ревизии под прикрытием благотворительности. Вы свободны.

Я вышла из кабинета, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это была не просто злость. Это был страх загнанного в угол зверя, готового биться до конца. И он четко указал на меня – как на слабое звено, как на проводник этой угрозы в его устоявшийся мир.

Мой парень хотел быть героем. Но его рыцарский порыв, прямое нападение на несправедливость, обернулось бомбой замедленного действия прямо под ногами в моей крепости. И теперь мне предстояло решить: рассказать об этом своему гитаристу, рискуя разжечь его ярость и привести к открытому взрыву, или молча нести этот груз, пытаясь балансировать на тонкой грани между его правдой и своей повседневной жизнью, которая начинала давать трещины.

Дорога домой в синей «Тойоте» казалась размытой, как будто я плыла сквозь густой туман. Машина моего гитариста была удобной, быстрой, но сегодня ее кожаный салон казался чужеродным коконом, отгороженным от мира, который только что пытался меня раздавить. Я припарковалась у своего дома – нет, у нашего дома теперь – и долго сидела, глядя на теплый, маслянистый свет в окнах. Этот свет обычно обещал покой. Сегодня он казался лишь иллюминацией на краю пропасти.

Войдя внутрь, я вдохнула знакомый запах грибного супа, который оставила в мультиварке с утра. Но тут же его перебил резкий, отрывистый голос. Мой гитарист расхаживал по гостиной с наушником в ухе, и его речь была совсем не песней – это была рубленая, бескомпромиссная диктовка.

– Рози, последнее слово за мной. Если промоутер не может обеспечить заявленный звук, мы отменяем выступление… Я не обсуждаю компромиссы. Это базовая вещь.

Я молча прошла мимо, поймав его короткий, отвлеченный взгляд. Он поднял палец, мол, «одну минуту», но я уже скрылась в спальне. Здесь было тихо. Здесь пахло мной, нашими вещами, нашим общим пространством. Я сбросила пиджак, будто с него сыпалась ледяная крошка с кабинета Холлоуэя, и уткнулась лицом в его свитер, случайно брошенный на кровать. От него пахло им – древесным одеколоном. На секунду стало легче.

Потом я умылась, долго и тщательно, смывая с кожи ощущение липкого, оценивающего взгляда директора. Когда я вернулась на кухню, было тихо. Видеозвонок закончился. Мой парень стоял у окна, спиной ко мне, сжимая телефон в руке. Его плечи были напряжены, словно готовы были принять на себя любой удар.

– Извини, – сказал Дориан, не оборачиваясь. – Эти бесконечные согласования. Они вытягивают все соки.

Его голос звучал хрипло от долгого разговора и усталости.

– Ничего, – ответила я, включая плиту, чтобы подогреть суп. – У всех бывает.

Он наконец повернулся. Его лицо, обычно такое выразительное, сейчас казалось высеченным из камня – красивым, но отстраненным. Дориан подошел, обнял меня сзади, прижал подбородок к моей макушке. Это объятие было привычным, но в нем не было прежней беззаботности – была тяжесть, и моя, и его собственная.

– Рассказывай, – тихо произнес мой гитарист прямо у меня над ухом. – Что там натворил этот клерк в своем картонном замке?

Мы сели за стол. Я разлила суп по тарелкам, и пар от него стлался между нами, как дымовая завеса. И я начала рассказывать. Без эмоций, насколько это было возможно. Про вызов, про «благодарность», про вопросы о бюджете, про намеки на мою «непрофессиональную вовлеченность». Я опустила самые грязные угрозы – слова о психическом состоянии, о влиянии на детей. Произнести их вслух, здесь, на нашей кухне, значило бы впустить эту грязь в наш дом.

Но мой гитарист слушал с таким напряженным вниманием, словно ловил каждую невысказанную ноту между словами. Его лицо не менялось, только взгляд становился все темнее, холоднее. Когда я закончила, Дориан отодвинул свою нетронутую тарелку.

– Позволь мне понять, – его голос был тихим, ровным, и от этого становилось только страшнее. – Этот человек, этот… администратор, позволил себе вызвать тебя, отчитать, как провинившегося ребенка, и намекнуть, что твоя личная жизнь – проблема для его учреждения?

– Он говорил о репутации школы, Дориан. О стабильности.

– Стабильности? – Мой парень коротко, беззвучно рассмеялся. В этом смехе не было ни капли веселья. – Он говорил о власти. О том, что в его маленьком царстве только он решает, что правильно, а что нет. И что ты, со мной за спиной, выбиваешь почву у него из-под ног.

Он встал и начал медленно ходить по кухне. Его движения были сдержанными, но в каждом шаге чувствовалась сжатая пружина.

– Знаешь, что самое отвратительное? – продолжал мой гитарист, останавливаясь передо мной. – Он злится и боится. Холлоуэй почуял угрозу своей маленькой, налаженной жизни. И вместо того, чтобы разобраться в сути, он пытается давить на тебя. На тебя! Потому что ты ближе и кажешься ему слабее.

В его глазах горело нечто первобытное. Не ярость, а холодное, безжалостное презрение.

– Мейв, я… – он запнулся, сжал кулаки, разжал. – Меня бесит, что он посмел направить это дерьмо на тебя. Что он заставил тебя сегодня чувствовать себя так, будто ты что-то сделала не так.

Дориан снова сел, протянул руку через стол, и его пальцы закрыли мою ладонь. Его прикосновение было теплым, почти обжигающим на фоне ледяного спокойствия его лица.

– Этого нельзя оставлять так, – сказал он уже мягче, но с той же железной нотой в голосе. – Нельзя давать таким людям думать, что с тобой можно так обращаться. Никогда.

Я смотрела на наши соединенные руки. Его – большие, с мозолями от струн, сильные. Мои – обычные, в меловой пыли и чернильном пятне от сегодняшних проверочных. Такие разные. И видящих проблему с таких разных берегов.

– Я не хочу, чтобы ты что-то делал, – тихо сказала я. – Я просто… мне нужно было тебе рассказать.

Мой гитарист смотрел на меня долго и внимательно, будто пытаясь прочесть между строк все страхи, которые я не озвучила.

– Рассказывать – это только начало, – наконец произнес он. – Но хорошо. Хорошо, что ты сказала. Спасибо.

Он потянулся и погасил основную люстру, оставив гореть только маленькую лампу над столом. Суп в тарелках остыл. Наш аппетит пропали. Но мы сидели так, в полумраке, держась за руки, и эта тишина была красноречивее любых слов. Он был зол не на мир, а на того, кто причинил мне боль. А я была слишком измотана, чтобы решать, что с этой злостью делать. Сегодня хватило и того, что мы были вместе в этой тишине. Завтрашние решения могли подождать до утра.

Тишина за столом была тягучей, но комфортной. Это молчание было нашим общим убежищем после бурного дня. Я чувствовала, как тепло чаши согревает ладони, и этот простой комфорт понемногу растапливал лед внутри. Мой гитарист сидел напротив, его зеленые глаза в мягком свете кухонной лампы казались глубже, уставше. Он смотрел на меня не как рок-звезда, оценивающая публику, а как человек, пытающийся разглядеть тени за словами.

Вдруг он вздохнул, провел рукой по лицу, словно стирая остатки рабочего напряжения, и потянулся за телефоном, лежавшим рядом с солонкой.

– Кстати, пока мы тут… – он произнес это с легкой, натянутой усмешкой, пролистывая экран. – Полюбуйся на наше скромное обаяние. Рози только что скинула.

Он перевернул телефон и протянул его мне. На экране – глянцевая обложка журнала «Starline». Крупный, чуть зернистый, но идеально составленный кадр. Мы с Дорианом на Хай-Лайн. Я смеюсь, запрокинув голову, а мой гитарист, обняв меня за талию, целует в висок. Огни ночного города за спиной превратились в россыпь золотых блесток. Заголовок кричал: «Тайная прогулка: Дориан Блэквуд и его новая муза».

Я рассматривала фотографию. Странно, но внутри не поднялось ни волнения, ни гнева. Только плоская, усталая констатация факта. Да, это мы. Да, это красиво. Да, это теперь принадлежит всем.

– Хорошо сняли, – сказала я, возвращая телефон. Голос прозвучал ровно, почти монотонно. – Свет поймали удачно.

Мой парень принял телефон, но не убрал его. Он смотрел на меня с явным, нескрываемым недоумением, его брови слегка приподнялись.

– И… все? – переспросил мой гитарист, медленно отставляя смартфон в сторону. – Мейв, это обложка одного из самых читаемых светских журналов. Нас видят миллионы. О нас снова будут говорить, строить теории, копаться. Тебя это… вообще не беспокоит?

В его голосе прозвучало не раздражение, а искреннее любопытство. Он ждал другого: моей тревоги, негодования, возможно, даже страха перед новым витком внимания. А я чувствовала лишь глубокую, всепоглощающую апатию.

– Беспокоит? – Я откинулась на спинку стула, глядя на пламя свечи между нами. Оно колыхалось от моего дыхания. – Нет. Не это. Это просто… шум. Фоновый шум. Если я буду рядом с тобой, Дориан, такого не избежать. Ты – человек из заголовков. Рядом с тобой и я становлюсь частью картинки. Я приняла это. Это плата за вход в твой мир. И сегодня, после того, что сказал Холлоуэй… какие-то сплетни в журнале кажутся детскими шалостями. Пустая шелуха.

Я посмотрела на него. На его лице отразилась сложная гамма чувств: облегчение, что я не впадаю в панику, и в то же время – легкая растерянность. Его собственная жизнь была построена на контроле над этим «шумом», на сложной игре с медиа. А я просто… отмахнулась от него.

– Ты удивительна, – наконец произнес он, и в его голосе зазвучала теплая, почти нежная нота. – Большинство людей в такой ситуации либо рвут на себе волосы, либо начинают строить планы, как использовать эту публичность. А ты… ты просто пожимаешь плечами. Меня это не может не беспокоить. Но если ты так спокойна… значит, я могу немного выдохнуть. Мой гитарист помолчал, его взгляд стал сосредоточенным, деловым.

– Что касается более серьезных вещей. Майлз приедет завтра. Утром. Он разберет все по полочкам: и по вопросу со Скарлетт, и по ситуации с вашим директором. У него будут все документы, все варианты решений. Тебе не придется делать ничего – только выслушать и сказать, какой путь тебе ближе.

В его словах не было прежней агрессии, желания сокрушить врага. Была четкая, уверенная организация процесса.

– Хорошо, – кивнула я, чувствуя, как камень на душе становится чуть легче. Не потому, что проблема исчезла, а потому, что ее взяли в плотные, профессиональные тиски. – Я буду дома после обеда. После уроков.

Мой парень улыбнулся, и это была настоящая, спокойная улыбка, впервые за весь вечер.

– Идеально. А теперь, – он встал, забрал наши тарелки и отнес к раковине, – давай забудем на пару часов и о директорах, и о журналах. Есть идея получше.

Он включил на колонке тихую, меланхоличную инструментальную композицию и погасил основную люстру. В комнате остались гореть только свечи. И в этом теплом, танцующем свете, под тихие звуки саксофона, мы просто были. Двое людей, которые выбирали друг друга снова и снова, несмотря на обложки журналов, злых директоров и неизбежный отсчет дней до разлуки. И в этот момент этого хватало. Хватало с избытком.

Следующее утро в школе началось с того единственного, что могло вернуть мне чувство почвы под ногами. Учительская, пропахшая старым кофе и свежей бумагой, гудела, как улей, но в её шуме была знакомая, почти домашняя мелодия. И среди этого гомона – три острова спокойствия и понимания: Лили, аккуратно раскладывающая печеньки на тарелочке, Зара, с недовольным видом размешивают что-то в своей огромной кружке, и Рокси, уже успевшая повесить на спинку стула кожаную куртку и разложить яркие скетчбуки.

– А вот и наша путешественница! – просипела Рокси, первой заметив меня, и тут же обняла так, что затрещали кости. От неё пахло кофе и цитрусовой жвачкой – запах бесшабашности и поддержки.

– Мы уж думали, ты там, среди небоскребов, совсем забыла про наш заброшенный порт, – сказала Зара, но в её колючем тоне я уловила ноту облегчения. Она тоже встала и, к моему удивлению, легко обняла меня за плечи.

Лили просто сияла, поставив передо мной кружку с травяным чаем, который я люблю.

– Рассказывай. Но сначала – выпей. Ты выглядишь… как после шторма.

Их присутствие, это простое, нерушимое трио, было лекарством, в котором я нуждалась. Я достала из сумки небольшие свертки – красивые кожаные ежедневники, купленные ещё в Нью-Йорке в маленьком магазинчике, и брелочки в виде крошечных музыкальных инструментов: скрипки, микрофона и барабанной палочки.

– Чтобы помнили, кто из нас кто, – улыбнулась я, раздавая подарки.

Воцарилось приятное смятение с разглядыванием и благодарностями. А потом Лили, сияя ещё больше, чем обычно, объявила:

– А у меня новость! Сегодня вечером у нас с Эндрю барбекю во дворе. И мы зовём абсолютно всех. В смысле, вас, девочки, и ваших… ну, парней, если они свободны и не против пообщаться с обычными смертными.

Рокси тут же захлопала в ладоши.

– Я в деле! Сайлас будет рад выбраться куда-то, кроме репетиционной будки. Ему уже весь наш эпос про учительскую жизнь за уши втянули.

Зара кивнула, уже изучая свой новый ежедневник.

– У меня планов на вечер как раз ноль.

Все взгляды автоматически перешли на меня. Я почувствовала, как внутри всё сжимается. Вечер с подругами, парнями… и моим гитаристом. Миры снова должны были столкнуться, но на этот раз на нейтральной, дружеской территории. Это было одновременно и страшно, и заманчиво.

– Дориан… он должен встретиться сегодня с юристом, – осторожно начала я. – Но если успеет… думаю, он будет рад.

– Отлично! – воскликнула Лили. – Тогда договорились. Приезжайте часов в семь. Я только попрошу всех не надевать ничего… ну, слишком звёздного. У нас во дворе соседи любопытные.

Мы засмеялись, и разговор на минуту переключился на бытовые мелочи: что принести, во сколько точно, нужны ли пледы. Но под этим легким щебетом во мне копилось невысказанное. Эти три женщины знали меня лучше всех на свете. И после вчерашних бурь с директором и тяжелого, хоть и нежного вечера с моим парнем, мне отчаянно нужен был их совет. Не юриста. Их.

– Девочки, – начала я, когда смех стих, и мои пальцы сами собой стали теребить край нового ежедневника. – Пока мы все тут… у меня есть вопрос. Вернее, не вопрос. Просто мысли, от которых голова идет кругом.

Учительская внезапно стала очень тихой. Рокси перестала рисовать на полях своего скетчбука, Зара отложила кружку, а Лили наклонилась ко мне, ее лицо выражало готовность слушать.

– Дориан… он предложил мне переехать в Нью-Йорк. После своего тура.

Тишина повисла на несколько томительных секунд. Потом начала говорить Зара.

– Вау. Ну, это серьезно. Надолго?

– Насовсем, видимо. Или настолько надолго, насколько… это будет работать.

Лили приложила ладонь к щеке.

– Ох, Мейв. А школа? А твой дом?

– Вот именно об этом я и думаю, день и ночь, – призналась я, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. – Он говорит, что решит все вопросы, найдет мне работу или могу просто… заниматься чем захочу. Но это же не я. Я не могу просто взять и бросить все. Своих детей, этот дом, вас…

Я ждала. Ждала, что Рокси скажет что-то бунтарское в духе «бросай всё и лети на крыльях любви!», что Лили начнет тревожно вздыхать о стабильности. Но следующей заговорила Зара. И ее слова прозвучали с такой тихой, неожиданной прямотой, что я буквально отшатнулась.