Черные приливы Сисайда

– Итак, новый альбом, – начала она, как всегда, без предисловий. – Чувствуется, что ты перелопатил всю свою душу. Особенно в «Якоре». Это о ней, да?

– Частично, – осторожно ответил я, делая глоток чая. Лед звенел о стекло. – О многом.

– Не уходи от ответа, – она мягко улыбнулась, но в ее глазах читалась сталь. – Это хорошо. Лучшее, что ты написал. Но это подводит меня к главному вопросу, Дориан. – Она наклонилась вперед, понизив голос. – Твоя жизнь здесь. Ее жизнь – в Сисайде, за три тысячи миль. Ты только что вписал ее в нашу семейную картину с такой решимостью, будто она здесь поселится навсегда. Но турне стартует меньше чем через пятнадцать дней. Что ты собираешься делать?

Вопрос повис в воздухе, острый и неизбежный, как лезвие.

Я отставил стакан, чувствуя, как что-то тяжелое и холодное сжимается у меня в груди. Я смотрел на воду пруда, на проплывающие вдали лодки, на смеющихся людей – на всю эту картину чужого, беззаботного счастья.

– Я… не думал об этом, – произнес я наконец, и слова прозвучали как самое горькое и честное признание в моей жизни.

– Не думал? – Эмили приподняла бровь. – Серьезно? Ты, Дориан Блэквуд, который просчитывает каждый шаг на десять ходов вперед? Ты впустил эту девушку в нашу семью, в свой дом, в свои песни, но не подумал, что будет дальше?

Гнев, знакомый и защитный, шевельнулся во мне, но тут же угас. Она была права.

– Я просто… жил, – тихо сказал я. – Эти месяцы с ней… я не планировал их. Они случились. Как тот концерт в Сисайде. Ты же знаешь, мы оказались там только потому, что Сайлас умолял за свою Рокси. Случайность. Абсурдная случайность, которая… изменила все.

Я посмотрел туда, где исчезла моя Мейви, и представил ее разглядывающей дурацкие магниты и открытки. Ее простой, настоящий мир. А потом представил бесконечные гостиничные номера, автобусы, сцены, выматывающие репетиции. Свой мир.

– Я не знаю, что буду делать, Эм, – признался я, и голос мой дрогнул от редкостной беспомощности. – Я знаю, что не могу Мейв отпустить. Но я не знаю, как взять ее с собой. И безумно боюсь того дня, когда мне придется снова сесть в самолет.

Эмили смотрела на меня без осуждения. С пониманием.

– Она сильная, – заметила Эмили. – Сильнее, чем кажется. Но тебе нужно будет поговорить с ней. До того, как это сделает за тебя жизнь. Потому что если ты ее действительно любишь, то главной болью для нее станет не расстояние, а твоя нерешительность.

Она была права. Снова права. И от этой правды у меня перехватывало дыхание.

В этот момент я увидел, как из сувенирной лавки выходят мама и моя девушка. Мейв несла какой-то смешной, огромный пакет и смеялась, запрокинув голову. Она поймала мой взгляд и помахала рукой, и все мои тревоги, страхи на мгновение отступили перед простой, всепоглощающей волной любви.

– Я знаю, – тихо сказал я сестре, глядя на свою Мейви. – Я поговорю с ней. Скоро.

Но внутри я с ужасом понимал, что «скоро» – самое опасное слово в моем лексиконе. Потому что время текло безжалостно быстро, а я все еще не находил ответов.

Слова Эмили висели в воздухе, тяжелые и неоспоримые, как свинцовые слитки. «Тебе нужно будет поговорить с ней». Я знал. Я всегда знал, что этот день настанет. Но знание и готовность – вещи разные.

Мысли путались, натыкаясь на одно и то же нерешенное уравнение: как убедить Мейви переехать в Нью-Йорк? Как попросить ее оставить свой Сисайд, своих учеников, свой маленький, выстраданный мирок ради моего – огромного, шумного и безжалостного? Согласится ли она? А если нет… Я отгонял эту мысль, как назойливую муху. Ее «нет» было единственным исходом, который мой разум отказывался просчитывать.

Все возвращались к нам. Белла шла впереди, с легкой, торжествующей улыбкой. А за ней – моя девушка. Увидев наш столик, она ускорила шаг, и на ее лице расцвела такая открытая, радостная улыбка, что мое сердце сделало болезненный кувырок.

Она подошла к столу, ее глаза блестели.

– Вы не представляете, сколько там всего! Я купила магнит на холодильник в виде таксы в костюме Свободы и набор восковых мелков для Эрики.

– Для меня? – просияла моя сестра.

– Конечно! Там такие цвета… – Мейв опустилась на свободный столик рядом со мной, и ее плечо коснулось моего. От этого легкого прикосновения все тревоги на мгновение отступили.

– Надеюсь, ты не потратила на это все свои сбережения, – с напускной суровостью заметил я, наливая ей стакан холодной воды с лимоном.

– Только половину, – она игриво подмигнула мне, и все за столом рассмеялись. Даже Себастьян издал негромкий, одобрительный звук.

Я не просто хочу, чтобы она переехала. Я не могу без нее. Без ее света, смеха, без ее умения превращать самый сложный день в нечто простое и хорошее.

Разговор предстоял тяжелый. Но глядя на ее руку, лежащую рядом с моей на белой скатерти, знал – я готов его начать.

День в парке растаял, как сладкий сон. Смех Эрики, разрезающий воду, когда мы катались на лодке. Концентрированная гримаса на лице отца, когда он с непривычки взял в руки бейсбольную биту. Светящееся лицо моей Мейви, когда она с разбегу поймала мяч, подброшенный Эмили. Все это складывалось в мозаику почти идеального дня – дня, которого в моей жизни не было никогда.

Теперь мы были дома. Высоко над городом, в тишине, где за панорамными окнами зажигались огни вечернего Манхэттена. Я сбросил толстовку на диван, чувствуя приятную мышечную усталость.

– Не хочешь чаю? – спросил я, глядя, как моя девушка снимает кроссовки. – Тот, мятно-ромашковый, что ты любишь.

Мейв улыбнулась, и в уголках ее глаз собрались лучики от улыбки.

– Конечно хочу. Только не делай его таким горьким, как в прошлый раз.

Я не сказал ей, что чай – это лишь предлог. Что за этим последует разговор, к которому я сам мысленно готовился все эти часы, пока мы играли и смеялись. Я боялся сглазить эту хрупкую гармонию. Боялся увидеть, как исчезнет улыбка с ее лица и в глазах появится тень сомнения и боли, которую я видел в ночь после разговора с отцом.

Пока я возился на кухне, Мейв подошла к окну. Где-то там, в этом океане огней, была ее настоящая жизнь. Ее маленький дом в Сисайде, класс, ученики. А здесь – моя вселенная из стекла, стали и бесконечных обязательств. Два полюса. И я собирался предложить ей оставить один ради другого.

Я слышал, как она напевает что-то себе под нос – отрывок песни, что звучала сегодня в парке. Этот простой, беззаботный звук резал мне сердце острее любых слов.

– Вот, пробуй. На этот раз я проследил, чтобы он не перестоял.

Она взяла свою кружку, и наши пальцы ненадолго встретились. Ее прикосновение было теплым. Таким же теплым и надежным, как и все, что было связано с ней.

Она устроилась в углу дивана, поджав под себя ноги, и смотрела на меня, ожидая, что я сяду рядом, обниму ее, и мы будем молча смотреть на город, как делали это уже много раз.

Но я остался стоять. Я смотрел на Мейв, на эту девушку, которая стала моим якорем и моим штормом одновременно, и чувствовал, как в горле встает ком. Пришло время. Время говорить. И я боялся этого момента так, как не боялся ничего за последние десять лет.

Я поставил кружку на стол. Звук отозвался оглушительным грохотом в тишине комнаты. Мейв смотрела на меня, и в ее глазах я читал спокойное ожидание.

– Мейви, – начал я, и мой голос прозвучал чуть хриплее, чем я рассчитывал. Я отвернулся к окну, чтобы не видеть, как исчезнет ее улыбка. – Этот день… он был почти идеальным. Видеть тебя с моей семьей… это было все, о чем я мог мечтать, даже не зная об этом.

Я чувствовал, как ее взгляд пристально впивается в мою спину. Она молчала.

– Я люблю тебя, – выдохнул я, поворачиваясь к ней. Это была правда, такая простая и оголенная, что от нее перехватывало дыхание. – И до сих пор не могу поверить, что та дурацкая случайность в «Ржавом Якоре» привела меня к тебе.

Мейв мягко улыбнулась, но в ее глазах уже появилась настороженность. Она чувствовала, что к чему-то идет.

– Ты знаешь, что турне начинается меньше через пятнадцать дней. Оно продлится год. – Я сделал паузу, подбирая слова. – Я не беспокоюсь о нас. Не о том, что мы можем измениться за это время. Мы будем на связи. Каждый день. Я буду названивать тебе с другой стороны планеты, пока у меня не сядет батарея.

Я подошел ближе, но не садился, не решаясь нарушить дистанцию, которую сам же и создал.

– Но я думаю о том, что будет после, – продолжил я, и каждое слово давалось мне с трудом. – Я думаю о нашем будущем. И я хочу, чтобы оно было здесь. Вместе. Я хочу… чтобы ты переехала в Нью-Йорк. После турне.

Воздух в комнате застыл. Я видел, как ее глаза медленно расширяются, как кровь отливает от ее лица, оставляя кожу бледной. Мейв отодвинулась на диване, как будто я ударил ее.

– Переехать… сюда? – ее голос был всего лишь шепотом. Она покачала головой, словно отгоняя наваждение. – Дориан, я… я не могу.

– Почему? – спросил я, и в моем голосе прозвучало неподдельное недоумение. Я видел, как ей здесь хорошо. Как она вписалась в мой мир. Разве это не было очевидным следующим шагом?

– У меня работа, – сказала она, и ее пальцы сцепились в тугой узел на коленях. – Мои дети. Я не могу их просто так бросить. Я должна провести с ними определенное время, довести их до конца начальной школы. Это… это минимум три года. Я дала само ей себе слово, что доведу их до конца.

– Слово? – я не смог сдержать горьковатой нотки. – Мейви, это твоя жизнь. Ты можешь найти работу здесь. В Нью-Йорке сотни школ. Ты будешь ближе к моей семье, ко мне…

– Это не просто работа! – ее голос впервые зазвенел, в нем послышались слезы и отчаяние. – Это мои дети. Я не могу их подвести. Я для них… я их точка опоры. Ты же понимаешь? После всего, что было со Скарлетт… я не могу их бросить. Они поверили мне.

Я смотрел на нее и не понимал. В моем мире обязательства имели цену, контракты можно было разорвать, проекты – передать другим. Я видел ее боль, самоотверженность, но в тот момент я видел и стену, которую она возводила между нами.

– Значит, твои обязательства перед ними важнее, чем наше будущее? – спросил я тихо, и как только слова слетели с моих губ, я понял, какую ошибку совершил.

Ее лицо исказилось от боли.

– Это не соревнование, Дориан! Не «или-или»! Почему ты не можешь этого понять? Почему ты не видишь, что это часть меня? Та самая часть, которую ты, по твоим же словам, полюбил?

Она встала, ее руки дрожали.

– Ты просишь меня выбрать. Но это неправильный выбор. Я не перееду в Нью-Йорк. Не через год. Не через три. Я не знаю, когда. Но не сейчас.

Мы стояли друг напротив друга, разделенные всего парой метров, но между нами внезапно выросла целая пропасть – из принципов, долга и двух разных правд. И я с ужасом осознавал, что не знаю, есть ли через нее мост.

Тишина повисла между нами густая и тяжелая, как свинец. Я видел, как дрожит ее подбородок, как Мейв сжимает кулаки, пытаясь взять себя в руки. Во мне кипела странная, беспомощная ярость. Не на нее. Никогда на нее. На ситуацию. На эту невозможную дилемму, которую сама жизнь поставила перед нами.

– Я не прошу тебя выбирать между мной и твоими учениками, – голос мой звучал низко и сдавленно. Я пытался втолковать, достучаться. – Я прошу тебя подумать о нас. О нашей жизни. Вместе. Разве то, что у нас есть, не заслуживает того, чтобы за него бороться? Да, по-другому?

– Я борюсь, Дориан! – ее голос сорвался, став громче. – Каждый день! Я борюсь за Скарлетт, за Эйдана, за каждого своего ребенка в том классе! А теперь я должна бороться и с тобой? Ты говоришь о будущем, но ты не видишь моего настоящего. Ты не видишь меня.

От этих слов у меня перехватило дыхание.

– Не вижу тебя? Боже, Мейви, я ничего в этой жизни не видел так ясно! Ты – единственное, что имеет для меня настоящий смысл! Именно поэтому я не могу принять мысль, что мы будем жить в разных городах, в разных мирах, видясь урывками между моими турами и твоими… твоими обязательствами!

Я прошелся по комнате, сжимая и разжимая пальцы. Во мне боролись два человека. Тот, кто готов был упасть на колени и умолять, и тот, кто требовал логики и действия.

– Я не прошу тебя бросить их завтра, – попытался я снова, останавливаясь перед ней. – Я говорю о плане. Через год. Мы найдем тебе здесь школу. Лучшую. Ты сможешь помогать еще большему числу детей. Через мой фонд. У тебя будет больше ресурсов, больше возможностей!

Она покачала головой, и в ее взгляде читалась бесконечная усталость.

– Ты снова говоришь как бизнесмен. «Ресурсы». «Возможности». Ты не понимаешь… это про доверие. Я дала слово этим конкретным детям. Они ждут меня каждый день. Они рисуют мне картины, делятся своими страхами… Я не могу их предать. Не ради… ради более выгодной позиции.

Слово «предать» повисло в воздухе, раскаленное и уродливое. Оно обожгло меня.

– А нас? – прошептал я. – Это не будет предательством? Отложить нашу жизнь на неопределенный срок?

Она закрыла глаза, и первая слеза наконец скатилась по ее щеке.

– Я не знаю… Я не знаю, что делать. Ты просишь невозможного. Ты просишь меня выбрать между частью моей души и… – Мейв не договорила, но я понял. И другой частью моей души.

Мы оба замолчали. Две правды. Я предлагал ей весь свой мир, но отказывался принять ее. Мейв держалась за свой маленький островок, не видя моста.

Я подошел к ней. Медленно. Я просто взял ее руку и прижал свою ладонь к ее ладони.

– Я не отступлю, – тихо сказал я. – Я не могу. Но… не знаю, как нам пройти через это.

Она не отняла руку. Ее пальцы слабо дрожали в моих.

– Я тоже не знаю, – прошептала она в ответ.

И мы стояли так, в центре роскошной квартиры с видом на весь Нью-Йорк, держась за руки, как два заблудившихся ребенка, впервые осознавшие, что любви иногда бывает недостаточно. Нужно еще чудо.

Глава 21

Вода горячая, почти обжигающая, должна была смыть с кожи напряжение последних дней, но она этого не делала, а создавала иллюзию уединения, белый шум, сквозь который прорывались его слова.

«Переезжай в Нью-Йорк. После тура».

Я зажмурилась, прижав ладони к стене душевой кабины. Капли отскакивали от плитки, словно секунды, отсчитывающие время, которого у нас не было. Пятнадцать дней. Всего пятнадцать дней, и мир Дориана снова уедет в тур, а мой останется там, за три тысячи миль.

Перед глазами встали не огни Манхэттена, видимые из окна этой фешенебельной квартиры, а лица. Маленькие, доверчивые лица моих учеников. Хэнк, с его серьезными глазами и внезапной, озорной улыбкой, когда у него получалось решить задачу. Рисунки на холодильнике в моем доме в Сисайде. Тихая, полная надежды улыбка Скарлетт в приюте, когда я обещала, что не брошу ее.

«Я не могу их бросить».

Эти слова, сказанные ему, висели в воздухе между нами тяжелым, неоспоримым приговором. Но был ли это приговор нам? Любви, которая за два месяца стала чем-то более основательным.

Ирония судьбы. Он стал моим якорем, а теперь просил оторвать меня от всего, что удерживало на плаву до него.

С отчаянным щелчком я повернула ручку, и вода смолкла. В тишине звенело в ушах. Я завернулась в огромный, пушистый халат – еще один предмет роскоши. Из спальни доносилось ровное, спокойное дыхание Дориана. Он спал. А я… я осталась наедине с войной внутри себя.

Любовь к нему была острой, физической болью где-то под сердцем. Мысль о разлуке отзывалась паникой. Но мысль о том, чтобы войти в свой класс и увидеть чужие глаза на своем месте; увидеть разочарование в глазах родителей, которые верили мне; оставить Скарлетт одну в ее борьбе. Это была другая боль. Более тихая, но не менее разрушительная.

Мне нужен был голос со стороны.

Я взяла телефон. Его экран светился в полумраке, как спасательный круг. Прокрутила список контактов и нашла имя: Рокси.

Мои пальцы замерли над клавиатурой. Она сделала выбор, который сейчас разрывал меня на части. Рокс бросила школу, Сисайд ради любви.

Я глубоко вздохнула и начала печатать, с трудом подбирая слова, которые не звучали бы как обвинение или жалоба.

М:«Рокси, привет. Прости, что пишу так поздно. У меня в голове каша. Можно я просто выложу все, как есть? Дориан предложил мне переехать в Нью-Йорк. После его тура. А я… я сказала нет. Потому что не могу бросить школу, детей, все это. Это правильное решение? Или я просто боюсь? Ты же это прошла. Как… как ты решилась? Тебе не страшно было все оставить?»

Я краем глаза взглянула на спящего Дориана. Он лежал на спине, одна рука закинута за голову, и даже во сне на его лице читалась какая-то сосредоточенность. Дориан был красив. И так далек от моей реальности в этот момент.

«Я не могу их бросить» – прозвучало как упрек Дориану, живущему в мире жестов и грандиозных решений. Но я не упрекала. Я – учительница. Это не просто работа, которую можно бросить. Каждый день, когда ты являешься для кого-то точкой опоры, меняешься сам и уже не можешь просто так отказаться от этой роли.

Телефон завибрировал в руке, заставив меня вздрогнуть. Рокси. Она не спала.

Р: «Мейв!!! Я В ШОКЕ!!! Как зашла речь о переезде?»

М:«У нас… разговор был после семейной прогулки.», – осторожно напечатала я.

Три точки, означающие, что она печатает, замерли на несколько секунд, а затем понеслись строчки. Длинные, эмоциональные, настоящие Рокси.

Р:«Слушай, я не буду тебе тут писать, что «ой, как романтично, бросай все и лети на крыльях любви». Потому что я знаю тебя. И знаю, что ты сойдешь с ума, если бросишь своих малышей. Особенно сейчас, когда ты для Скарлетт вообще чуть ли не единственный взрослый, который рядом. Я приезжала к ней вчера, кстати, с соцработником общалась. Девочка как тень.»

Меня будто стукнули по голове. Скарлетт. Ее имя было камнем в душе, который намертво держал меня на месте. Рокси была права. Оставить ее сейчас – значило бы стать очередным взрослым, который ее бросил.

Р: «Но с другой стороны, – продолжила Рокси, – если он для тебя действительно ВСЁ… то, может, стоит подумать, как это сделать, а не сказать «нет» сразу? Может, есть вариант? Черт, Мейв, это же Дориан Блэквуд! Он предлагает тебе весь мир!»

«Весь мир».

А что если мой мир помещается в стенах школьного кабинета? Что если он для меня ценнее всех мировых столиц? Чем я раньше думала…

М: «Я не знаю, Рокси. Я его люблю. Так сильно, что мне больно от мысли уехать. Но мне так же больно от мысли бросить свой класс. Как ты решилась?»

Честно призналась, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза.

Р: «Я решилась, потому что моя работа – это моя работа. А моя жизнь – это Сайлас. У нас с тобой разная арифметика, Мейв. Для тебя работа – это призвание. Я это всегда в тебе ценила. И он, я уверена, тоже. Может, стоит поговорить с ним не как враги на переговорах, а как два человека, которые ищут чертовый компромисс?»

Я услышала, как зашевелился Дориан. Его дыхание изменилось. Он просыпался. Война внутри меня была далека от завершения, но первый этап был сделан. И он оставил после себя горькое спокойствие.

Я стерла следы слез с лица и сделала глубокий вдох. Рокси дала мне направление. Не сражаться, а искать мост.

Повернувшись, я встретила его взгляд. Темный, глубокий, еще мутный ото сна, но уже полный вопроса.

– Не сейчас, милый. Нам нужно поговорить, но позже.

Его взгляд мгновенно прояснился и стал острым, сфокусированным на мне. Он приподнялся на локте, и в его глазах не было гнева. Тишина в спальне стала густой и звенящей.

– Нет, если ты хочешь поговорить, давай продолжим.

Я сделала шаг вперед, все еще чувствуя влагу душа на коже и ком невысказанных слов в горле.

– Дориан, я очень тебя люблю, – начала я, и голос мой дрогнул. – И я прекрасно понимаю твоё состояние и желание всё решить сразу. Но…

Я замолчала, собираясь с мыслями.

– Но у меня не решены многие вопросы по работе. Школьный бюджет, это расследование… Скарлетт еще находится в приюте, и она так ко мне привязалась. Мне просто кажется, что переезд, даже через год, в любом случае повлияет на мою работу. Я и так привязалась к своим шестнадцати детям. Представь, что будет, когда их брошу? Беспокоюсь не о себе, а о них.

Я умолкла, ожидая понимания.

Дориан медленно сел на кровати, провел рукой по лицу, и тяжелый вздох вырвался из его груди.

– Я слышу тебя, Мейв, – сказал Дориан. Он заставлял себя быть логичным. – И не прошу тебя «бросить» их. Я предлагаю… искать вариант. Дистанционное обучение? Мы можем найти прекрасного педагога на твое место, который продолжит твое дело. Мы можем финансово обеспечить программу для Скарлетт и других детей из приюта. Есть способы.

Он смотрел на меня, и в его глазах я видела искреннее желание найти выход. Но его слова, такие рациональные, лишь подчеркивали пропасть между нами.

– Дистанционное обучение для малышей? – мягко возразила я. – Дориан, они только учатся держать карандаш. Им нужен не «педагог», им нужна я. Лично. Моя улыбка, мое одобрение, рука на плече, когда они ошибаются. А Скарлетт… Ей нужен человек, который не исчезнет из ее жизни, как все остальные.

Дориан сжал губы, и увидела, как по его скуле пробежала судорога – крошечная, едва незаметная утечка эмоций, которые он с таким трудом сдерживал.

– Я понимаю, – он произнес это тихо, глядя куда-то мимо меня. – Понимаю, что это не просто работа. Это часть тебя. – Он снова посмотрел на меня, и его взгляд стал беззащитным. – Но я тоже часть тебя теперь. И мне… мне страшно, Мейв. У меня впереди тур. Долгий. А потом… пустая квартира в Нью-Йорке, где не будет тебя. Где не будет этого… этого запаха твоих травяных чаев и разбросанных по всему дому детских рисунков. Я только начал привыкать к тому, что значит просыпаться и знать, что ты рядом. И мысль потерять это…

Дориан не договорил, но по лицу было все ясно.

Мое сердце сжалось.

– Я не хочу терять это, Дориан, – прошептала я, подходя ближе. – Я не хочу терять тебя. Но я не могу выбирать между тобой и своей совестью. Это пытка для меня.

Я села на край кровати, и наши руки сами собой соединились. Его пальцы сцепились с моими так крепко, будто он и вправду боялся, что я улечу.

– Значит, мы ищем другой путь, – он поднес мою руку к своим губам и поцеловал костяшки пальцев. Его прикосновение было и нежным, и отчаянным. – Не «ты переезжаешь», а «как мы можем быть вместе, не уничтожая то, что делает тебя тобой». Давай просто… давай просто признаем, что у нас нет ответа прямо сейчас. Но мы оба хотим его найти. Да?

В его глазах была неразрешимость нашей ситуации, но уже не было стены.

– Да, – выдохнула я, чувствуя, как камень в груди сдвигается, превращаясь из глыбы отчаяния в тяжелую, но решаемую задачу. – Мы найдем ответ.

Мы сидели, держась за руки, в роскошной тишине нью-йоркской ночи.

Завтрак был тихим. Неловкость от вечернего разговора висела в воздухе, но мы старались ее игнорировать. Дориан разлил кофе по большим керамическим чашкам. Это был его молчаливый жест, попытка создать тут уголок нашего общего мира.

– Я думаю, нам стоит вернуться в Сисайд послезавтра, – сказал мой гитарист, отодвигая тарелку с недоеденным круассаном. Его взгляд был прикован к кофе, будто он черпал в темной жидкости решимость. – Тебе нужно быть на работе, а мне… мне нужно разобраться с этим делом по поводу школьного бюджета. Нельзя давать Холлоуэю время на передышку.

Я кивнула, чувствуя странное облегчение от мысли о возвращении. Мой дом, мой диван, мой класс… там я смогу думать яснее.

– Я согласна, – ответила я. – Мне нужно увидеть детей. Убедиться, что все в порядке.

Дориан посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула тень той вечерней боли.

– Они в порядке, Мейв. С ними все будет хорошо, даже если ты не будешь смотреть на них каждые пять минут.

Потом он отпил глоток кофе и поставил чашку с тихим, но четким стуком.

– Кстати, о делах. Мой юрист, Майлз, тот, что курирует вопросы фонда… Он будет заниматься делом Скарлетт.

Я замерла с кусочком тоста на полпути ко рту.

– Твой юрист? Но как? Я думала…

– Я посвятил его в ситуацию еще на прошлой неделе, – перебил мой парень, его голос стал деловым и собранным. – Просто собрал всю информацию, которую мы имели. И он уже дал предварительную оценку.

Дориан сделал паузу, давая мне осознать сказанное.

– Мать Скарлетт… Скорее всего, не сможет восстановить опеку. Она знала о насилии, допускала его, не остановила. Система сочтет ее соучастницей или, по крайней мере, непригодной. Шансов практически нет.

Вилка выпала у меня из пальцев с глухим лязгом о тарелку. Комната поплыла. Я знала, что миссис Вэй виновата, знала это давно. Но услышать это как юридический приговор… Это было совсем другое. Это был конец. Конец надежде, что мать одумается и все как-то наладится.